Удаляй меня отовсюду

      Вечер тянулся жирной полосой на старой плёнке: серый, липкий, с душком моющего средства и чего-то въевшегося в стены. В квартире стояла та самая тишина, мертвенная, которая проявляется лишь после ломающих тебя событий — сама реальность испугалась лишний раз шелохнуться, чтобы не потревожить дух Ани, всё ещё бродящий где-то возле кухонного стола.       Соня сидела на диване, подворачивая под себя худые ноги в пижаме с фламинго. Кудри у неё пушились, как у маленького львёнка, рассыпались по подушкам. На коленях лежала книга — старая, с потрескавшимся корешком. Анина. Запах страницы был такой же, как у Аниных ладоней: чуть кофейный, чуть горьковатый. Не детский.       Ваня пытался читать вслух сказку, от которой сводило горло.       — «…И маленький лисёнок понял, что мама не вернётся из леса, потому что там остались только следы и тишина…» — голос дрогнул. Чёрт. А ведь думал, что сможет продержаться.       Соня подняла глаза. Серые, слишком взрослые для девяти лет.       — Вань… — тихо. — А почему так грустно?       Ваня сглотнул. На секунду захотел сказать что-нибудь умное, невероятно правильное, рейсовое, чтобы успокоить её, как делала Аня — она умела подбирать слова… У Вани так не получалось. Мало что вообще получалось по-человечески…       — Потому что мир… иногда… — начал, но остановился.       Потому что мир иногда разбивает голову твоей жены об кухонный стол, а ты потом каждую ночь слышишь хруст затылочной кости, когда открываешь холодильник. Потому что ты не уследил. Потому что ты верил, что сможешь защитить, а вышло как обычно. Соня ждала ответа, умела ждать. Упрямая, как Игорь. Светлая, как Аня.       — Не знаю, Сонь, — выдохнул. — Просто сказка такая.       Она нахмурила маленький нос.       — А зачем читать грустную сказку тогда… — замолчала, и взгляд скользнул в сторону кухни. Даже ребёнок понимал, что некоторые слова в этой квартире лучше не произносить.       Ваня закрыл книгу, встал, положил ладонь Соне на макушку, осторожно.       — Иногда такие сказки помогают понять жизнь. Она у нас не из лёгких, Сонь, — сам не поверил в то, что сказал.       Соня свернулась, как котёнок.       — Ты не виноват, — проронила. И это было самое страшное.       Ваня повернулся к окну, чтобы Соня не видела, как у него дёрнулась щека.       Он-то знал, что виноват. Все знали. А Игорь — сильнее всех. Мысленно ещё орал на него, вставляя каждое слово как нож:       «Ты угрожал Ане! Ты!..»       Кухня тогда была светлая. Соня — одухотворённая после занятий. Аня — уже белая. И телефон на столе.       Ваня поманил задремавшую Соню в спальню, пощекотав ей нос. Зарылась там сразу в одеяло.       — Спи, Сонь. Завтра школа.       — Ты расскажешь потом другую сказку? Весёлую? — спросила, уже почти проваливаясь в сон.       — Придумаю что-нибудь…       Хотя понимал, что ночью снова вывернет наизнанку, и в голове не будет ничего кроме крови, хруста и Аниного хриплого голоса. Соня уснула быстро, всегда же вырубалась в те моменты, когда рядом взрослый, которого считает своим.       «Она считает меня своим».       Мысль эта почему-то ударила сильнее, чем воспоминания. Ваня постоял над Соней ещё минуту, слушая, как она дышит. Дети дышат как-то правильно, честно. У взрослых всё дыхание перетянуто ремнями — чтобы не сорваться. Потушил ночник, закрыл дверь и направился в свою спальню.       От второй подушки пахло Аней, всё ещё… Игорь бы, наверное, цинично сказал: выветрится. Ни хрена оно не выветрилось…       Ваня сел на край кровати, положил ладонь на наволочку. Холодная. И вдруг всплыло — как втроём шлялись по Сокольникам. Аттракционы, жёлтые ларьки, надписи выцветшие, музыка пластиковая, сахарная вата, что липла к пальцам. Соня крутилась на карусели, визжала. Аня смеялась, поправляла ей шапку, а потом шлёпнула Ваню шариком сахарной ваты по щеке, сказала:       — Мне порой кажется что ты как ребёнок, Вань. Хотя, может, это и к лучшему. Детям с детьми легче.       Тогда улыбался, по-настоящему, без дури. Как же это было… как будто не с ним. Другая жизнь, другой Ваня.       Лёг, вдохнул её запах, оставался и на одеяле. Закрыл глаза и провалился, точно кто-то выключил свет…       …Ваня лежал в открытом гробу. Бежевый костюм — тот самый, который Аня один раз заставила купить на случай «когда будешь показывать себя приличным людям». Ваня тогда ржал, говорил, что приличные люди его будут бояться — с его-то привычками и прошлым. Аня серьёзно выдала: «Ничего, костюм поможет». Теперь костюм помогал выглядеть мёртвым.       Жемчуг вокруг, какой-то тонкий, искусственный, и парча, которую Ваня точно бы не выбрал. Слишком блестящая — нелепо. Но в смерти, наверное, всем плевать, что на тебе надето.       Лицо холодное, неподвижное, губы плотно сомкнуты — видел себя со стороны. И вдруг заслышал шаги — резкие, нервные.       Игорь.       Игорь Соколовский, весь в белой рубашке, без куртки, без оружия — прямо опоздавший ангел. Лицо у него было смурное, глаза — острые, стеклянные осколки.       — Ну что ты устроил, дебил, — выдохнул он. Голос слетел испорченной нотой. — Зачем так, а? Тебя же нельзя оставить одного и на пять минут!       Подошёл, поглядел на Ванино мёртвое лицо, сжимал кулаки.       — Вставай, — тихо говорил. — Давай, блин, вставай!       Ваня не двигался. Мёртвый же.       Игорь вдруг ухватил пригоршню жемчужин и швырнул на пол. Наклонился над Ваней, потряс его плечо.       — Ты что, издеваешься? Даже умереть нормально не можешь! — сорвался, почти крик. — Ваня! Вань, ну не так же!       А Ваня бы усмехнулся, если б мог.       Затем Игорь лёг рядом, на парчу, вплотную, может, пробуя вернуть тепло. Положил руку Ване на грудь, на бежевую ткань костюма.       — Ты мне снишься, дурак. Каждый грёбаный день снишься. Даже когда я тебя ненавижу. Даже когда хочу стереть всё к чёртовой матери. Понимаешь, Вань? — шептал Игорь, уткнувшись в Ванину шею.       Поцеловал в холодные губы. И Ваня вдруг ожил — не резко, не как в кино. А будто долго лежал под водой и наконец вынырнул. Поднял руку: сначала пальцы, потом локоть. Коснулся волос Игоря — жёстких, тёмных, провёл по голове, как гладят собаку, которая пришла ночью к твоей кровати и легла поперёк ног, как Жёлтый когда-то.       Игорь вздрогнул.       — Вот тебе… — прошептал. — Вот же тварь…       Но не отстранился, лежал рядом, дышал часто. И в тот же момент сон оборвался, всё исчезло — парча, жемчуг, холод, Игорь, гроб. Остался лишь свет.       Ваня проснулся резко, словно ударили изнутри. Лежал на спине, белая футболка скомкалась, волосы торчали во все стороны. На столе в гостиной мигал экран телефона — какое-то сообщение…       — Чёрт… — выдохнул, прижимая ладонь к лицу.       Снова сон, тот же. Точно Игорь жил у него в голове, комнату снимал.       Ваня посидел пару секунд, вздохнул, решив, что потом будет разбираться со всей этой мозговой ересью, потому что сейчас — сейчас в квартире есть ребёнок. И ребёнку нужен завтрак.       Ваня поднялся, потянулся, прошёл босиком по холодному полу, включил свет на кухне. Надо жарить яичницу, солнечную, как Соня любит.       Достал сковородку, включил плиту, пробормотал себе под нос:       — Игорь… ну какого чёрта?..       Ответить было некому.