нежное житейское.

Нам-гю совсем-совсем чуть-чуть страшно. Потому что ему, вроде как, жить до кучи долго. А ещё он до белесых полос любит Су-бона. Глупого-глупого Су-бона, который боится темноты, тычет мемы с котиками, щекочет то и дело. Который верит в любовь до гроба, крестится перед колотым в вену — Нам-гю искренне завидел, что тот в руках и библии то и не держал. Святоша, что уж там: не зря на шее крестик болтается. Ну, конечно, он святоша, пока собственные руки не оказываются в чужих трусах. Тогда от невинности остаётся самый пустой и круглый в мире ноль. И несмотря на нули, его хочется целовать в избитые губы, шептать детское и ненужное в поцелуи, треморные плечи держать. Они пинаются ногами под кафешным столиком, показывают друг-другу языки, шлют субординацию подальше. Смех Чхве чище чистой хлорки, и Нам-гю искренне не вникает, как он дожил до тридцати. Как его милого не насадили в подворотне за добрые глаза, не прирезали за придурковатость нелепую. Ему ведь скажешь, что в багажнике котята — ринется глядеть без оглядки. А Танос легко в ответ чеканит: размазня он только со своей южной красавицей и не более. И вправду, посмотришь с ракурса танцпола — Су-бон весь из себя вычурный, на кончике носа пот блестит, глаза режут уголками. Потому Нам-гю и позволяет себя из разу в раз под руку хватать, щеки слюнявить, кормить цитрусовой выпечкой, —хоть отроду аллергия, —но это не важно. Мир — днище. Но пока Су-бон рядом, все становится чуточку лучше. Они планировали счастливое и радужное под приходом, покуда Нам-гю не подбросили в больницу всего в синячинах, рваного, кровоточащего. На некогда сахарных губах мясное месиво, ниже сетью тянулись царапины, расчесы, ссадины. Уходили под кофту и вспыхивали на запястьях, лодыжках. На локтях гематомами цвели колотые. Су-бон не смотрел, не вглядывался в темень чужих опухших глаз — не может, разревется, не простит. Ни себя, ни Нам-гю, ни судьбу-суку. Трус. Видел только, как врачи суетились у палаты, читал во взгляде животный ужас, скорбь. Не спрашивал, не долбился в дверь, не трясся в ожидании — внутри что-то щелкнуло. Что-то, из-за чего на шее вяжется петля, внутренности идут в свистопляску. Ему сообщают обещающее через час — жить его красавица будет долго и несчастливо. Чхве расценивает это как притворство, фыркает, подрывается с места. Хлопок дверью палаты отрезает все: хладность, воздух, разум. Как резцом рубануть. На него смотрят устало, тоскливо, совсем без упрека всякого или обиды. Наоборот — котенок, ласковый, ленивый. Блохастый и плешивый. Коготками цепляется, мурлычет под бочиной, шипит на стажёрев. В его случае — настоящее живодерство. Видок хуже облезлого гибрида: щека вспухла, над глазом фингал расплывается, на костяшках ржавые полосы. Су-бон перебирает ногами. Шаг, второй, отдают в висках колким звоном, будто салюты. В глазах темень, зрачки плывут, но благо, тормозит ровно у края. И он готов потопить океан, лишь бы не слышать сиплое: —у тебя очень доброе сердце, ты знаешь?—Нам-гю хрипит, на слогах дрожь. Танос тупо не выдерживает, сердце лопается с всплеском. Из груди вырывается нечто: всхлип, стон — не поймёшь. Одна симфония, одна рана: слезы срываются с глаз волной, капают на хлопок простыни. Как дурацкая память. Колени сходятся в судороге, он глухо стукается ими об пол — и пускай останутся синяки. Заслужил. На подкорке держит: отшутится как-нибудь обязательно, что оба в синячинах щеголяют. Ни к месту совершенно, как водится, а Нам-гю колючим взглядом стрельнет. И оттого на душе теплее будет. В трезвость возвращают коготки на макушке, перебирают солому мягко, треплют как-то по-домашнему. И отчего-то Су-бон ему очень благодарен. Он неуклюже мажет губами по фалангам, венам, потому что не привык совсем к трепету. Потому что не знает как и не умеет. Потому что не думает, сколько на самом деле в этом слове запрятано. А запрятано много, даже больше. Больше, чем в шрамах там, где он не видал. —у тебя гематомы как фиалки, —шмыгает носом Чхве и утирает влагу с щек, —куплю, хочешь? Нам-гю лыбится, точно дурак влюбленный, хохочет низко. Мышцы ходят под кожей, диафрагма скрипит, это больно. Больно до ногтей в кровь. Но ещё больнее видеть Таноса с отвисшей губой и ознобом в кончиках пальцев. Потому смахивает слезы у скулы напротив, шепчет обыденное: —ты только останься. И не кури, хорошо? Су-бон остался. Не потому что было легко. А потому что его сердце не может иначе. И он, честно, не верит, как возможно выжить рядом с такой нежностью.