Я неспроста...

Неделя прошла в приглушенных тонах. Школа напоминала больного в лихорадке — поверхностная тишина, под которой клокотали страх и вина. Новость о Джимми распространилась мгновенно, выжигая всю браваду и показное безразличие. «Тяжелое нервное расстройство» — эти слова висели в воздухе, как ядовитый туман. «Попытка суицида» — фраза, которую шептали за закрытыми дверьми, от которой бледнели даже самые стойкие. В ту среду я стоял у своего шкафчика, пытаясь вставить ключ. Пальцы не слушались, скользили по металлу. «Держись, это просто слова» — мой собственный голос эхом отдавался в черепе, и теперь он звучал как самая циничная ложь, которую я когда-либо произносил. Слова оказались острее любого ножа. И они пришли по моему адресу. «Они скоро переключатся». Они переключились. На пустой стул в классе. На искаженное ужасом лицо учительницы, объявившей, что Джимми в больнице с тяжелым нервным расстройством после попытки суицида. На всеобщее, немое осуждение, которое я читал в глазах каждого. В классе стояла гробовая тишина. Кто-то смотрел в парту, кто-то — на меня. Я чувствовал их взгляды на своей коже, будто раскаленные иглы. Подспудный шепот вины, который я так старался игнорировать, теперь вырвался наружу и кричал на все голоса. Это был прямой результат. Моего плана. Моих действий. После уроков я пошел к нему. К его дому. Я не планировал этого, ноги понесли сами, будто движимые неведомой силой, желающей увидеть воочию последствия катастрофы. Я встал напротив, за старым кленом, и смотрел на аккуратный фасад, на цветы на подоконнике, на велосипед, прислоненный к забору. Велосипед, на котором он, наверное, больше никогда не поедет. Дверь открылась, и вышли они. Его мать. Она опиралась на руку отца, и ее лицо было опухшим от слез, абсолютно неузнаваемым. Она что-то говорила, и ее голос, полный невыносимой боли, долетал до меня обрывками: «...не оставил записки... ничего... зачем...» Его отец, обычно такой собранный, смотрел в пустоту, и его плечи были ссутулены, будто под невыносимой тяжестью. Они сели в машину и уехали. Вероятно, обратно в больницу. К сыну, который пытался уйти из жизни, потому что я, его «союзник», бросил его одного в аду, который сам и создал.

Из-за меня.

Мысль вонзилась в мозг, острая и неоспоримая, как клинок. Это не была абстрактная «война с системой». Это была конкретная, измеримая травма, нанесенная мной. Слезы его матери. Сломанная воля отца. Искалеченная психика Джимми. Все это были мои трофеи.

***

Они напали на меня на обратном пути, когда я брел по безлюдному переулку, не видя ничего перед собой, оглушенный грохотом собственной вины. Трое. Во главе с Маркусом. Они вышли из-за тени гаражей, перекрыв путь. — Ну чё, гений, — Маркус шагнул вперед. Его лицо, обычно такое туповатое, сейчас искажала злоба. — Ахуенный был план, да? Райдеру — пизда. Твой ботаник — в больнице, или в психушке — хуй его знает. Доволен? Нравится играть по-крупному, а? В его словах была горькая правда, и от нее во мне что-то оборвалось. Вся накопленная ярость, все отчаяние и червивое чувство вины вырвались наружу единым, слепым потоком. Когда он бросился на меня, я не отступил. Я пошел навстречу, как на встречу с заслуженной карой. Его друзья попытались схватить меня сзади. Я не думал. Тело действовало само — отточенные, жестокие движения. Локоть в лицо одному. Резкий толчок плечом — второй отлетел к стене, хватаясь за бок. Но Маркус был сильнее. Он вцепился в меня, пытаясь повалить, его мощные руки обхватили мою грудь. Мы свалились на асфальт, он сверху. Его перекошенное от ненависти лицо было в сантиметрах от моего. — Всё, мразь! Тебе пиздец, сука, пиздец! — он просипел, и слюна брызнула мне в лицо. Звезды поплыли у меня в глазах. Его друзья, приходя в себя, подбирались ближе. И тогда во мне что-то щелкнуло. Не страх. Холодная, яростная решимость. Я не мог позволить им меня сломать. Не сейчас. Не так. Я перестал сопротивляться его давлению, позволил ему прижать меня еще сильнее. Его торжествующий рык был совсем рядом. И в этот момент я нашел точку опоры. Резко подал бедро вверх, одновременно выкручивая корпус. Прием, который я видел в каком-то старом фильме, отчаянный и рискованный. Сработало. Его инерция и мой рывок сложились. Он перелетел через меня, но я не отпустил его руку, продолжая выкручивать. Мы оба услышали звук. Не просто щелчок. Громкий, сочный хруст, как будто ломали связку сырых прутьев. Он не закричал. Он издал лишь короткий, хриплый звук, похожий на лопнувший пузырь, и его тело обмякло, став ужасающе тяжелым и безвольным. Я откатился от него, поднялся на ноги, тяжело дыша. В ушах стоял оглушительный звон. Двое его друзей замерли, глядя на лежащее тело. На неестественный изгиб его спины. На пустой, невидящий взгляд. Я подошел ближе. Маркус лежал в неестественной, сломанной позе. Его голова была повернута под странным углом, глаза открыты и смотрели в небо, не видя ничего. Он не двигался. Совсем. Только грудь едва вздымалась, издавая хрипящие, прерывисты звуки. Я посмотрел на свои руки. Они были в крови. Его кровь, смешанная с моей, липла к коже, темная и густая в тусклом свете уличного фонаря. И тогда осознание накрыло меня с головой. Полное, окончательное, смывающее все остальное.

Хруст.

Это был не звук ломающейся системы. Не звук победы над врагом. Это был звук ломающегося человека. Звук того, как жизнь, пусть и такая жестокая и примитивная, была перечеркнута в одно мгновение по моей воле. Животный, первобытный ужас затопил меня. Все мое хладнокровие, вся моя уверенность испарились, оставив лишь чистый, неразбавленный страх. Мое лицо, всегда находившееся под строгим контролем, исказила гримаса, которую я не мог сдержать. Я смотрел на свои окровавленные руки, потом на неподвижное тело Маркуса, и единственная мысль, ясная и страшная, пронзила мой мозг:

Я не хирург. Я мясник.