***
Сегодня был тяжелый день. Даже, скорее, страшный. Он там тоже сидел, он это тоже слышал, и, к сожалению, они все — без исключения — сегодня пережили
это снова. Костя всё вспомнил, но почему-то от этого легче никому не стало. Казалось, радость должна была перекрыть все, что копилось в них месяцами под грузными взглядами и попытками жить дальше(
опять), но вместо этого накрыла волна тоски и тревоги. И Павел увидел это в глазах лучшего друга: в тот момент, когда Костя посмотрел на членов комиссии и заговорил об обстоятельствах травмы
Райки, которые ему никто бы рассказывать не стал ни за какие коврижки. Значит — вспомнил. Вспомнил то, о чем все так сильно хотелось забыть.
И теперь, когда этот ужасный день наконец-то закончился, Павел всё никак не мог прийти в себя. Каждый раз будто накрывало по-новой. Стоило закрыть глаза, и вот опять они сидят на этом чертовом экзамене, и Ольга на него беспомощно оборачивается, будто ждет от мужа поддержки и каких-то обнадеживающих слов, а он сам также растерялся и хотел, чтобы ему сказали что-то хорошее. И, прикладывая неимоверные усилия, Рыков сейчас заставлял себя вернуться от того потерянного взгляда жены к тому, что сейчас она лежала рядом с ним, укрывшись одеялом практически с головой.
Стрелка настенных часов указывала на второй час ночи, и Москва за окном давно спала, отражаясь в окнах большими огнями столичной, кажется, никогда не прекращающейся суеты. Но сон никак к нему не шел. И, устав лежать в одной позе, боясь пошевелиться — разбудить Ольгу —, Павел медленно поднялся с постели и поплелся на кухню, стараясь делать это, как можно тише. Хрупкий сон жены, который в последнее время, наверное, вообще был поверхностным, он оберегал, как нечто сакральное.
На кухне его встретила тусклая подсветка гарнитура и одинокий стакан воды, который Ольга наверняка забыла убрать после того, как выпила витамины. Рыков опустился за стол и, уставившись на воду в стекле, вдруг погрузился в мир, запечатанный за семью замками. Павел пообещал себе никогда больше не говорить и не вспоминать
об этом ещё тогда… когда
его Оля только вышла из комы — в ту самую ночь, когда вернулся из больницы и молча смотрел в одну точку, не веря в то, что у неё получилось. Но сегодня был тот самый день и тот самый вечер, заставляющий всплывать в памяти
всё.
Казалось бы, сейчас любимая жена спала в соседней комнате, а у неё под сердцем билось ещё одно — такое долгожданное и даже, наверное, нереальное. А Рыков, щурясь от бьющего в глаза света гарнитура, сидел на этой чёртовой кухне и до дрожи в ногах отчетливо вспоминал лицо Ольги, подключенной к страшным аппаратам жизнеобеспечения. Вроде бы прошло уже несколько лет, а Павел всё ещё видел перед глазами ее закрытые веки, неподвижные брови и то выражение, с которым жена лежала и
собиралась уйти. Всё это вгоняло его в панический страх, накрывающий каждый раз, когда Ольга во сне слишком долго задерживала дыхание. Рыков до сих пор боялся смотреть на спящую жену, пусть он в этом никогда и никому не признается. И особенно этот страх усилился в последние месяцы. Ведь теперь жена была не одна.
И, по прошествию такого большого количества времени, непоколебимый доктор Рыков, который, казалось, выполнял свою работу на автомате, не отвлекаясь на факторы из «вне», до сих пор не любил выезжать на аварии. Тем более ночные. Тем более, когда за рулем была женщина. Каждый раз на долю секунды, пока он вновь ни возвращал над собой контроль, перед глазами стояло окровавленное лицо Ольги. Он помнил вспышку фар со встречки; помнил, как не смог нащупать пульс; помнил, что Араш держал его, не позволяя рухнуть на мокрый асфальт, чтобы качать ее. До того рокового дня, который должен был стать один из самых приятных воспоминаний — свадьба лучшего друга — , Павел даже не подозревал, что быть родственником пациента так тяжело. Когда ты врач — ты всё знаешь и понимаешь, чего ожидать. Когда пострадавший — только страх. В тот момент Рыкову казалось, что и врачом-то он никогда не был. В голове оставалась пустота и единственная мысль:
«Только бы она выжила…».
И Ольга выжила, но страх никуда не ушел. Он поселился внутри него и с каждым днём нарастал в геометрической прогрессии, потому что жена так и не открывала глаз, а врачи разводили руками, теряя надежду. Павлу казалось, что они это не переживут, не смогут… Когда нашел завещание, мир вокруг остановился и единственное, что продолжало жить, — это та самая бутылка коньяка, найденная в ее вещах в кабинете. Что значит «Отключить», что значит «Нам очень жаль…»? Он сам, врач с таким опытом работы, ни раз говорил эту фразу, но, как оказалось, совершенно не готов был услышать ее в свой адрес и адрес Ольги. Отключить её равнялось предательству. И Павел, наверное, впервые за всю жизнь понял, что означает переносное выражение —
из груди вырвали сердце.
Та чертова палата; тот врач, спрашивающий у него согласие, которые он так и не смог сказать вслух; сочувствующие и заплаканные глаза
коллег друзей — всё это до сих пор вставало комом в горле. Павел, несмотря на то что
его Оленька сейчас была здесь, с ним, слишком часто винил себя за то, что тогда позволил кому-то приблизить её к смерти хоть на шаг. Наверное, это был его крест, о котором Рыков старался не вспоминать. Ведь Ольга смогла, ведь она открыла глаза. И её
«какая сволочь…», по его мнению, стала одной из самых точных фраз, которые жена ему когда-либо говорила.
Ольга встала на ноги быстро, и те страдания и черные дни, уже казалось, остались навсегда в прошлом. Домой вернулась жена, на подстанцию вернулась заведующая Арефьев, и всё вернулось на круги своя. Ненадолго. В один из самых обычных морозных зимних дней на подстанции раздался выстрел, и они все снова вернулись на полгода назад, когда теряли близкого человека. Только если Ольга глаза открыла, то у Раи не было ни малейшего шанса встать.
Павел хорошо помнил, как на крыльцо вышел Костя — разбитый и, казалось, даже неживой. Он достаточно долго молчал перед тем, как собраться с мыслями и сказать:
«Райка…». А дальше не смог, слова застряли где-то в груди, разрывая в клочья. Тогда Ольга шагнула к Косте первой, осторожно положила руку на его дрожащее плечо и заплакала. Арефьева не делилась тем, что чувствовала, но Павел-то точно знал: ей на секунду показалось, что и у неё самой выбраться не получилось. Они стояли всей подстанцией вокруг трясущегося Кулыгина и не знали, как поддержать, чем помочь и куда бежать. Туда, где лежала Рая, идти никто не хотел — боялись не выдержать. А Ольге пришлось, потому что приехала полиция, и ей как заведующей нужно было взять себя в руки и что-то делать. И Павел пошел с ней. Они оба, игнорируя вопросы майора, чью фамилию запомнили на всю жизнь, стояли над бездыханной Раей и не понимали, как это все могло случиться…
И Ольга, и Павел тогда слишком долго молчали. Они помогали с похоронами, с поминками, с тем, что нужно было просто
пережить… Но, если Арефьева, казалось, пыталась заглушить боль внутри себя, то Рыков, каждый раз смотря на жену, думал о лучшем друге. Павел, как никто другой в этом мире, знал, что значит
терять любимую женщину… И тот кошмар, творящийся в душе Кости, ему хотелось облегчить, но Рыков знал — это невозможно.
Невозможно избавиться от боли, которая привязана к тебе через любовь. Это больше, чем чувства. Больше, чем самые страшные мучения. Любимая женщина — это то, о чем ты боишься сказать другому, ведь это такое личное и сокровенное, что хочется огородить её даже от самого себя. А, когда её надо вырвать из груди и это происходит так случайно и жестоко, — то жизнь останавливается.
Павел, проведя по лицу ладонями, поднялся из-за стола и подошел к большому окну. По широким проспектам бежали машины, и
город больших огней, который знал ответы на «всё», не позволял никому из них вернуться на
улицы прошлых лет, как бы они ни старались.
—Паш, —в тишине ночной кухни раздался хриплый ото сна голос, на который мужчина инстинктивно повернулся, —что случилось?
Ольга, кажется, ещё не до конца проснувшаяся, шла ему навстречу, запахивая шелковый халат. Ей он бессознательно улыбнулся, внимательно осматривая с головы до ног и убеждаясь в том, что с
ними всё в порядке.
—Ничего, все нормально. —сказал ей чуть отстраненно и обернулся обратно к ночным огнями, не желая делиться с ней тяжелыми мыслями.
—Я же вижу, что не «все нормально». —брюнетка, опоясав его своими руками, положила подбородок на плечо и прижалась так близко, насколько это позволял живот, —Рыков, говори уже.
Павел вздохнул, но в этот же момент понял — скрывать от неё что-то бессмысленно. Ольга всё равно вытянет из него всю подноготную, и для этого ей даже не потребуются особые усилия. Она слишком хорошо его знала.
—Когда Костя про Раю сегодня сказал, —Рыков ненадолго замолчал, подбирая слова, —у него взгляд такой был, даже описать не могу.
—Да, я видела. —брюнетка сильнее сжала плечи мужа и вздохнула.
—Костя в
тот раз это еле пережил. И теперь ему пришлось проходить через смерть Райки снова.
Ольга не сразу ответила. Она тихо дышала у него за спиной, и Павел чувствовал, как дыхание цепляется за ткань его футболки. Так они стояли долго, пока брюнетка наконец медленно ни сказала:
—Значит, мы должны пройти это с ним ещё раз, —она подняла голову с его плеча, заглядывая ему в профиль, —Чтобы он не был в этом один. Опять.
Павел прикрыл глаза. Вроде бы простая мысль, а в груди что-то дрогнуло. Он знал, что жена права, но знал и то, что Костю невозможно спасти от собственной памяти, так же как когда-то никто не мог спасти его самого.
—Он ведь не говорил, что вспомнил
всё. —тихо продолжила Ольга, —но сегодня… сегодня было видно, что ему страшно. Как будто он снова там, снова ничего не может сделать.
—А я, Оль, —Павел выдохнул, глядя куда-то в темноту города, —смотрел на него и думал, что всё это могло быть со мной. И что ты… —он замолчал, чувствуя, как горло перехватывает.
Ольга, ни секунды не раздумывая, заставила его развернуться к себе и аккуратно взяла лицо мужа обеими ладонями.
—Паша, —медленно произнесла брюнетка, —но я здесь. Уже давно. И всё у нас будет хорошо.
