Countdown

      Это всё начинается как очень плохая шутка. Очень. Плохая. Шутка.       Хао может даже по слогам произнести, если вдруг понадобится.       Нет ничего странного в том, что люди не понимают ни корейский, ни китайский, ни — ей-богу — человеческий. Нет ничего странного в том, что Хао приходится повторять одно и то же по десять раз без продыха; что он вынужден глотать собственную желчь и довольствоваться перекошенными лицами в ответ на его лёгкую язвительность.       А вот Сон Ханбин — одна большая странность.       В первый раз это ходячее воплощение слащавости ставит в тупик, когда…       — Извини, можно одолжить у тебя ручку?       Хао даже не вытаскивает из уха наушник и кидает привычное, въевшееся в голосовые связки:       — Нет, я сомневаюсь, что увижу свою ручку ещё раз в таком случае.       Секунда неловкой тишины.       — Ох, хорошо.       Хао открывает рот, уже готовый выдать язвительную ответку, но внезапно замирает.       Чего? Просто отстал?       Взгляд отрывается от конспектов по философии и вляпывается в мягкий профиль. Длинные ресницы отбрасывают тень на слегка румяные щёки, аккуратный нос привлекает внимание крохотной родинкой, пухлые губы выделяются персиковым оттенком.       Очередной смазливый мальчик.       Хао, впрочем, игнорирует и непривычное ощущение на кончиках пальцев, и странного смазливого мальчика.       Но вселенная, видимо, ничего игнорировать не собирается.       Потому что мальчика, оказывается, зовут Сон Ханбин, и он президент танцевального кружка, в который Хао по огромной ошибке вступает.       Если вернуться к началу, во второй раз это ходячее воплощение слащавости ставит в тупик, когда…       — Хао-хён, можно послушать музыку с тобой?       Хао в этот раз вытаскивает наушник из уха и одаривает мягко улыбающегося Ханбина тяжёлым взглядом. Возражать глупому обращению нет смысла, но оно всё равно стабильно полосует по слуху.       — Нет, я не делюсь наушниками.       Это негигиенично. Неприятно. Интимно. И Хао уже готовится к чему-то вроде «а если пожалуйста?», но Ханбин только улыбается слабее, будто безопаснее, затем выдыхает почти ласково:       — Хорошо, извини.       Да что с ним, блять, не так?       Это в итоге продолжается бесконечно:       — Хао-хён, пойдёшь с нами в кино после тренировки?       — Нет.       — Хочешь отдохнуть дома?       — Думаю, это не твоё дело.       На что Ханбин тогда просто слабо улыбнулся.       Или вот ещё:       — Хао-хён, хочешь воды?       — Я не пью с одной бутылки, мне кажется, об этом уже можно было догадаться.       На что Ханбин тогда просто виновато улыбнулся и кивнул.       В конечном счёте слабым и виноватым себя чувствует именно Хао, потому что вид чужой спины вместо карих глаз его почему-то жутко задевает.       О, или вот вообще крышесносное:       — Хао-хён, дать запасную футболку? Юджини очень жаль, что так получилось, он просил передать извинения…       — Нахера мне такие извинения? Пусть лично извинится или откажется от кофе, раз не может его нормально пить. И не нужна мне футболка.       Это был первый раз, когда собственные слова ощутимо царапнули рёбра.       Потому что Ханбин тогда не улыбнулся, не сказал какую-то безопасную чушь на выдохе, а хмуро обжёг непривычной интонацией:       — Не выражайся так о Юджине. Ему правда жаль, он бы извинился лично, если бы не боялся тебя.       Ханбину похуй, когда словесно кусают его самого; но ему не похуй, когда зубы смыкаются на чужой искренности.       После этого Ханбин не лип со своей мягко-безопасной улыбкой, и Хао стоит порадоваться, но он не может. Что-то не так, что-то очень неприятно скользит по затылку. Есть люди, которые намеренно пытаются залезть под кожу и присосаться, преследуя собственные идиотские цели. Это же так весело — по приколу растапливать сердца неприступных. Это же так весело — эмоционально привязывать к себе и потом играть в кошки-мышки. Это же так, блять, весело — делать людей зависимыми от одноразовой доброты и заставлять их бегать за собой.       Хао был уверен, что Ханбин как раз таки один из таких весельчаков.       Но Ханбин не отворачивается от него — он перестаёт цепляться первым.       Когда Хао не понимает движение в хореографии, Ханбин молча подходит, встаёт рядом и начинает медленно, плавно разбирать непонятный элемент. Хао не благодарит — Ханбин и не требует.       Когда Хао забывает бутылку воды, Ханбин, вместо того чтобы предложить свою, покупает ему новую в ближайшем круглосуточном.       Когда команда дружно уплетает праздничный — в честь победы на конкурсе — торт, Ханбин видит едва заметное сомнение на лице Хао и буднично протягивает ему пластиковую тарелку с отдельным кусочком торта и чайную ложку. Ханбин купил команде торт, предварительно отложил кусок, принёс чёртову тарелку и ложку с собой. Только для Хао. Он его тогда также не поблагодарил, но Ханбин всё равно почему-то ласково улыбнулся.       Есть один забавный факт: Хао не любит запахи других людей; его от них воротит даже на расстоянии вытянутой руки. Будь то какая-нибудь приторная сладость или удушающая горькость — без разницы, всё ощущается отвратительно на рецепторах.       Забавный факт номер два: Ханбин ничем не пахнет. Или пахнет, но очень слабо.       И Хао ненавидит то, что хочет нарушить дистанцию, которую сам же тщательно выстроил.       Но он, естественно, всё равно делает это.       Ханбин спокойно обедает в столовой, переговариваясь с Гювином. Хао с ним никогда не разговаривал — он в целом ни с кем, кроме Ханбина, не цапается, — но это не мешает ему мгновенно вспомнить всё, что хранится в дальних ящиках памяти.       Стул со скрипом отодвигается, тяжёлая сумка грузно опускается на пол, чужие удивлённые взгляды на коже ощущаются склизко, холодно. Ханбин молча передвигает ближе нетронутое клубничное молоко и возвращается к разговору с Гювином, который украдкой с подозрением смотрит на Хао. Он же в свою очередь прожигает профиль Ханбина взглядом, беря в руки предложенный напиток. Не холодный и не тёплый — как Хао любит.       И он никому об этом никогда не говорил, к слову.       — Каким парфюмом ты пользуешься? — бесцеремонно встревает Хао, хватаясь за удобную паузу в чужом диалоге.       Ханбин смотрит на него обволакивающе, несколько раз моргает, видимо, переваривая вопрос, после чего медленно шелестит:       — Никаким.       Бинго.       Впервые за долгое время появляется желание прикоснуться к кому-то, но Хао его моментально гасит и проглатывает вместе с комом в горле.       Чушь собачья, не больше.       Хотите ещё посмеяться с забавных фактов? Эта самая чушь собачья насмешливо показывает язык и пляшет на останках здравомыслия Хао несколькими неделями позже.       В танцевальном зале душно, тесно, неудобно; пахнет потом, чьим-то неприятно вязким парфюмом, приторным яблочным соком и горьким шоколадом. Какофония запахов давит и стягивает виски, заставляя их болюче пульсировать, ложится на голую кожу почти физически осязаемо и пускает мурашки. Хао ведёт плечом, трясёт руками, мотает головой — делает всё, лишь бы стряхнуть с себя эту дрянную смесь. Музыка в ушах стучит набатом, тело не следует ритму и путается в простейших шагах. Хао срывается на обречённое рычание, даже не замечая резко притихших ребят.       — Хао-хён? — тихо доносится рядом, и Хао почему-то моментально зацикливается на интонации — безопасной, мягкой, лёгкой.       — У меня не получается, — почти хнычет он, поднимая плывущий взгляд.       Ханбин делает выверенный шаг вперёд и останавливается на идеальном для Хао расстоянии.       — Покажешь?       И Хао следует за этим голосом — ласковой просьбой. Показывает дурацкое движение корпусом, вновь проваливаясь в его исполнении, и открыто-расстроенным взглядом липнет к глазам Ханбина. Тот внимательно наблюдает, понимающе кивает и тёплой вибрацией проходится по слуху своим необъяснимо кремовым голосом:       — Можешь взять меня за руку? Будет легче, если прочувствовать движение.       Вот за это Хао и кусает Ханбина всеми возможными (словесными) способами. Он заставляет людей вокруг чувствовать себя особенными, окутывает своей непонятно безопасной атмосферой и подбирает слова, не задевающие воспалённый мозг. Не «можно взять тебя за руку?», а «можешь взять меня за руку?»       Ханбин говорит, ставя себя в позицию нуждающегося. Он будто не предлагает помощь, а просит её. Прямо сейчас он делает Хао центром, который принимает решения и контролирует ситуацию. Хотя Хао её нихуя не контролирует.       Чужая тёплая ладонь в своей прохладной ощущается неправильно, иррационально, непривычно и чересчур интимно. Ханбин скользит пальцами выше, кольцует запястье и тихо приближается, становясь за спиной. Вторая его рука невесомо проходится по лопаткам, молчаливо прося выпрямиться. Касания короткие, воздушные и совсем не опасные. Хао отступает, ненамеренно ведёт ухом по чужой щеке и выдыхает нервную вибрацию. Пахнет… пахнет отголосками морозной зимы, свежести и чистоты. Какой-то нейтральный порошок, снежинки, лимонная вода. Запах не давит, не провоцирует тошноту.       Ханбин резко застывает, неровно выдыхает возле уха, но спустя несколько секунд продолжает мягко водить пальцами от ладони до локтя и обратно, тихо, размеренно объясняя элемент хореографии. Хао ничего не слышит, никаких слов не запоминает, однако его тело послушно следует за чужими прикосновениями, заучивая нужные точки и позиции.       Когда губы Ханбина неожиданно мажут по влажным от пота волосам, Хао неиронично отчаянно думает:       «Блять».

***

      Итак, дамы и господа, countdown начинается. Три:       — Хао-хён, хочешь с нами пообедать?       Ханбин привычно стоит на безопасной дистанции, но толку от этого, если он всё равно обволакивающим взглядом лезет ближе, игнорируя установленное расстояние?       — Без разницы.       Лица других ошеломлённо вытягиваются, а вот Ханбин удивлённым отнюдь не выглядит — улыбается солнечно, мягко, сдувает с глаз вишнёвого цвета прядь и указывает на дверь.       Два:       — Хао-хён, будешь мармелад?       Они теперь почему-то сидят вместе на философии, Хао тупо не успел врубиться и понять, как так получилось.       У Ханбина длинные аккуратные пальцы с блестящим серебряным кольцом на среднем; бледная, чистая и мягкая на вид кожа. Может быть, взять из этих рук какой-то там мармелад — вполне безопасно. Хао молча вытягивает раскрытую ладонь и ждёт. Ханбин складывает губы в букву «о», быстро моргает несколько раз, а после привычно херачит его психику своей красивой улыбкой.       Это первый раз, когда Хао назвал её красивой, да? Блядство.       Но мармелад на вкус неплох.       Один:       — Хао-хён, а как будет «хён» на китайском?       Ханбин склоняется к нему и оказывается ближе на два сантиметра, чем обычно. Мелко нарушает установленную дистанцию и точно знает, что это не останется незамеченным.       Забавный факт номер три: Хао, несмотря на свою брезгливость, успел перецеловать не меньше пяти парней за последние два с половиной года.       Забавный факт номер четыре: он сейчас сойдёт с ума, если не добавит Ханбина в этот список.       И не закончит этот ебучий список его именем.       Ну прям очень весело, да?       — Гэгэ, — выдыхает Хао, отрывая взгляд от деревянной поверхности парты. Аудитория социологии непривычно пустая и тихая, в воздухе витает пыльца пыли; от Ханбина сегодня пахнет домашним малиновым чаем, мятной жвачкой и привычным зимним морозом. Хао в этом запахе хочет задохнуться.       — А тебе больше нравится Хао-хён или Хао-гэ?       Вот ведь блядство.       К чёрту всё.       Хао спрыгивает с парты и широким шагом преодолевает — шлёт нахуй — разделяющее их расстояние и слишком цепко хватает Ханбина за плечи. Он удивлённо охает, вскидывает руки и воздушно кольцует талию. Эта его ненормальная бережность беспощадно пускает ток по венам каждый раз.       — Я хочу сделать кое-что очень глупое и не собираюсь за это извиняться.       Ханбин слегка напряжённо замирает, но после тихо выдыхает и укутывает привычно ласковой интонацией:       — Хорошо.       Губы Ханбина мягкие, тёплые, сухие; они на вкус как малиновый чай с мятой в морозную зиму на террасе. И руки его тоже мягкие, тёплые, сухие; он ими нежно обнимает и всё ещё слишком бережно притягивает к себе. Хао выдыхает в поцелуй, наклоняет голову вбок и жмётся-жмётся-жмётся ближе, желая словить яркие искры между ними. Пальцы плавно поднимаются выше — к шее, обдают прохладой горячую кожу и затем запутываются в вишнёвых волосах. На руках останутся засохшие пятна краски, и Хао мимолётно отмечает собственную ненормальную мысль:       «Хорошо, что на мне будет его след».       Но ведь на Ханбине тоже должна остаться его метка, правда?       Ведомый этой мыслью, Хао с влажным чмоком отстраняется и склоняется к чужой бледной шее; скользит по ней языком и смыкает зубы на горячей коже. Теперь он кусается не только словесно.       Ханбин протяжно мычит, неслабо сжимает талию и подаётся вперёд, почти всецело закрывая Хао в объятиях. Прижимается губами к виску и неровно выдыхает в кожу, пуская мурашки.       — Поцелуй ещё раз, гэгэ.       Уже понятно, какое слово стрельнуло в голову, да?       Блядство.       Хао припечатывается к чужому рту, прилипает всем телом и сжимает пряди у корней, чувствуя нестерпимый жар. Ханбин мягко толкается языком, обводит им внутреннюю сторону щёк и скользит по зубам. Слишком нежно-горячо, мягко-сильно, удушающе-свободно. Ханбин кошмарно контрастный и этим херачит психику даже сильнее, чем своей красивой улыбкой.       Забавный факт номер пять: Хао прямо сейчас целует эту жутко красивую улыбку.       — Ханбин, — чересчур мягко, не присуще себе шелестит Хао, тычась носом в вьющиеся вишнёвые пряди. Пахнет шампунем с алоэ. — Хочешь забавный факт номер шесть обо мне?       Ханбин хрипло смеётся, целует в щёку и обнимает ещё крепче, затем тянет доверительно:       — Конечно. Только пообещай рассказать первые пять тоже.       Забавный факт номер шесть: Сон Ханбин — одна большая странность. И с этого момента — официально его, Чжан Хао, персональная.