Часть 1
31 декабря 2025 г., 17:20
Вроде и магистратура, и все взрослые, уверенные в себе, видящие какую-никакую цель впереди, но всё такие же неловкие при первом знакомстве. Марин поправляет шарф, заправляя краешек, кивает в ответ на бессмысленный вопрос. Хотя в фалькутете иностранных языков тепло (даже жарко), он застёгивает куртку, прекрасно зная, как будет ругаться Аркаша, если он выйдет в расстёгнутой. В голове бардак из кучи правил, новых слов, необходимой литературы, и уже совершенно не хочется говорить с одногруппниками о предстоящих проектах и коллоквиумах, особенно со знанием, что кое-кто мёрзнет уже почти полчаса.
— …Dobrze, już pójdę, — прощается он, желая поскорее смыться в свои заслуженные выходные. — Na razie!
В ответ слышится несколько таких же «Na razie» и «Cześć», когда Марин крепко пожимает несколько протянутых ладоней.
Несколько лёгких шагов, два прыжка через ступеньки, скрип огромной входной двери — и в лёгкие попадает ядрёный аромат зимы. Марин счастливо улыбается, заметив хлопья, падающие с неба, поправляет очки, поворачивает голову и узнаёт силуэт, направляющийся прямиком к нему.
— Приве-ет, — тянет Марин и игнорирует предложение рукопожатия, обнимая его за плечи. Даже на носочки привстаёт, на что Аркаша неловко усмехается, в очередной раз удивляясь проявляемой тактильности.
— Привет-привет, — отвечает, отстраняясь. Марин косо поглядывает на тлеющую меж пальцев сигарету. Аркаша продолжает говорить, невзначай туша её о мусорку рядом. — Что-то ты долго сегодня.
— Да дядька по испанскому решил в который раз рассказать историю про кота, которого он спас из плена, — рассматривая красные щёки и нос, говорит он. А в голове помечает: напомнить этому безмозглому купить шарф и шапку.
— Я когда-нибудь узнаю её? — улыбается Аркаша, и Марин ненадолго зависает на его морщинках у глаз.
— Ну должна же быть какая-то загадка в наших отношениях, — пожимает плечами Марин и поплотнее укутывается в пушистый шарф.
— Мне и существующей хватает, — неосознанно уводит взгляд он.
— Проведёшь меня сегодня? — переводит тему Марин, склонив голову вбок.
— Конечно, поехали, — кивает Аркаша, топчется на месте, явно замёрзнув.
— Две минуты до трамвая, — смотрит на табло, горящее рыжими буквами чужого языка. Аркаша кивает и идёт за ним на остановку.
***
После школы, университета, работы — каждый по своей причине едет именно этим трамваем. Не то чтобы Марин жаловался, но стоять приходится слишком близко. Ещё и поручень этот неудобный, за три километра… Аркаша смотрит расписание пар на завтра, отвечает кому-то, а Марин старательно не смущается того, что носки их обуви соприкасаются. И в виде строгих чёрных аркашиных ботинок и пушистых рыжих мариновых есть что-то особенное, только «их». — Держись за куртку, — отвлекает его Аркаша, видимо, заметив, как ему неудобно. Марин в робости поджимает губы, отпускает поручень и касается рукава куртки. Пару минут спустя Аркаша убирает телефон в карман, прижавшись, смотрит в сторону, чтобы пропустить человека. Марин случайно улавливает его запах — дешёвый табак, свежие мандарины и усталость — и не может сдержать скромной улыбки. — Выйдем на конечке или перед ней? — Как пойдёт, — отмахивается Марин. Остановка за остановкой. Переговариваясь о прошедшем дне, они и не замечают, как по пути где-то теряется несколько станций. Марин, прячась в шарфе, с неподдельным интересом слушает его рассказы о непонятных языках программирования, терминах, грядущих коллоквиумах. Всё кажется очевидным в его блестящих карих и морщинках в уголках глаз. Аркаша изредка придерживает за локоть на поворотах и резких торможениях, ловит, и Марин честно старается стоять ровно, ловить равновесие, но почему-то не получается. Или просто Аркаша немного сводит его с ума. И постепенно, с каждой прошедшей минутой, в вагоне становится тише. Если пару минут назад они разговаривали громче среднего, чтобы услышать друг друга, то сейчас это полушёпот. А между ними повисает то ли напряжение, то ли неловкость. Марин всё реже смотрит в глаза, да и Аркаша в этом не преуспевает. Тяжело быть друзьями. Марину определённо точно не по душе притворство, когда сердце тянется, болит невыносимо от невозможности сказать всё честно, прямо, поделиться чуткостью, трепетом искренних, долгих прикосновений и стать с ним особенными. Аркаша же ещё так нежно-близко, позволяет держаться за куртку, хотя вагон достаточно пустой, чтобы удвоить дистанцию между ними и дать ему держаться за ледяной поручень. И Марин не может перестать думать о том, что это намёк. Достаточно прямой, чтобы его невозможно было не понять. Аркаша высокий. Идеально высокий, чтобы Марину хватило встать на носочки во время очередной резкой остановки и «случайно» коснуться чужих потрескавшихся своими. И сам факт, что он всегда смотрит на него чуть склонив голову, наполовину прикрывая веками глубокие карие, вызывает чувства. Шумные, мешающие соображать. — Так… Как сейчас, например. Марин промаргивается и старательно вслушивается, смотря с искренним извинением в глазах. — Эм, — сбивается Аркаша, непонятно быстро взглянув вниз, на губы. — Я… Как насчёт… Ты свободен на выходных? — В понедельник коллоквиум, поэтому, наверное, нет, — вслух думает о планах Марин и удачно не замечает дрогнувших уголков губ Аркаши. — Но! — и хитро улыбается, продолжая: — Может, ты бы помог мне подготовиться? — А чем? Виндоус переустановить? — и играет бровями. Марин, привыкший к такого рода шуткам, смеётся и толкает его кулаком в грудь. Аркаша отшатывается на шаг назад, улыбается широко, искренне и снова становится ближе. — Знаю я твой «Виндоус», — закатывает глаза он. — Нет, ну… поможешь. Чем-нибудь точно. — Помогу, конечно, — выдыхает Аркаша, всё тщетно пытаясь игнорировать напряжение. Ощутимое. И замолкают. Тихо-тихо. Улыбки сходят на нет. Неловко. Уверенные в себе, взрослые, которые вдруг осознают беспомощность перед собственными чувствами. — Поможешь, — повторяет эхом Марин и прячется в шарфе. — Угу, — кивает Аркаша, подозрительно остро глядя ниже глаз. — Может…? Марин не думает — кивает. Вагон потрясывает, свет приглушён, а он выбирается из шарфа, тянет его на себя за куртку, сам не понимает, насколько это всё безумно и сумасшедше ярко. Мягко, непривычно осторожно и трепетно касается. Будто первый поцелуй. Будто они подростки, а не взрослые, самостоятельные, в чужой стране. Марин даже больше просто прижимается, нежели целует. И отстраняется буквально на пару считанных сантиметров, чтобы удостовериться в реакции. Он не успевает даже сфокусировать взгляд, когда Аркаша, надавив ладонью между лопаток, притягивает его к себе и целует первым. Брови сами изгибаются в немой мольбе, а дыхания перестаёт хватать. И Марин делает крохотный шаг, становится своей между его стоп, соприкасается грудью с грудью, даже сквозь куртку ощущая бешеный жар. И как же плевать, что из-за потрясывания губы иногда соскальзывают, приходится держаться крепче, а вдохи становятся всё сорваннее, чаще. Резкое торожение вынуждает их отстраниться на пару секунд. — На этой? — спрашивает раскрасневшийся Аркаша, а в глазах туман. И выглядит он невероятно притягательно. — Тебе не идёт разговаривать, — усмехается Марин, когда начинают громко пищать двери. Они толком не успевают закрыться, а Аркаша — возразить, когда Марин почти беззастенчиво накрывает ладонями его щёки и возвращается к незаконченному делу. Уже смелее, чувственнее, с тихим, робким стоном от ощущений. Марин еле стоит на ватных ногах, тщетно пытается удержать страшно приятную тяжесть внизу живота. Аркаша целуется грубее большинства девушек, но вместе с тем увереннее и глубже. Марин давит пальцами дальше, взъерошивает короткие волосы на затылке, прижимается, хотя уже жарко. А знакомый голос произносит: «Osiedle Sobieskiego. Przystanek końcowy». Марин отстраняется первым, улыбается абсолютно глупо, когда Аркаша по инерции тянется обратно и тут же робеет, поняв, что они приехали. — Пошли, — тянет его за собой Марин. Нажимает на горящую зелёным кнопку на поручне — двери с писком открываются. Красные, смущённые, но абсолютно довольные и счастливые вываливаются на мороз. Сразу же под ногами хрустит нападавший снег, а мороз кусает щёки и нос. Марин отпускает его куртку, прячется в шарфе, смотрит своими невозможными карими — и Аркаша подходит ближе, неловко чешет затылок и оставляет одну руку, что ближе к нему, вне кармана. Такой «тонкий» намёк. — Аркаш, — с мягкой, полностью разнеженной улыбкой произносит Марин и ласково касается предплечья. — М? — склоняет голову Аркаша, по-новому преданно и открыто глядя на него. — Замёрзнешь, — и тянет за капюшон, чтобы закрыть вьющиеся от снега кучеряшки и уже порозовевшие уши. — Проведёшь же? — бессмысленный вопрос, необходимый только для того, чтобы убедиться, что Аркаша готов пойти чуть дальше. — Конечно, — даже не думая. Марин улыбается шире, отпускает капюшон и делает пару шагов назад, намекая, чтобы Аркаша шёл вслед. И тот идёт, пряча руки в карманах.***
Найдя ключи в рюкзаке, Марин топчется на месте и неловко перебирает металл между пальцев. Разговаривая на посредственные темы, они незаметно тянут минуту за минутой, желая остаться рядом на пару мгновений дольше. — Ну, тогда… Послезавтра починить тебе Виндоус? — Так его же переустанавливают, нет? — усмехается Марин и стремительно сокращает расстояние между ними. Аркаша теряется. — Да, но… неважно, — смущается. Марин тихо смеётся. И повисает тишина. Смотрят глаза в глаза и впервые за долгое время не отводят взгляда. А у Аркаши тёплые карие, яркие, светятся от мягкого света одинокой лампочки, горящей над подъездом. И румянец на щеках веснушки делает ярче. Щетина отрастает. Взрослый уже. А Марин помнит, когда они только-только познакомились в универе на первом курсе. Оба ещё зелёные тогда были. — Ну… я пойду? — с предложением в голосе. Аркаша сглатывает, облизывает губы, и Марин не может запретить себе проследить это движение. Мимолётное, но такое затягивающее. — Да, пора уже, — наконец выдыхает он. И смотрит, надеясь, что Марин предложит другой вариант, поинтереснее. — …Дурак. — Почему сразу дурак-то- Писк домофона — и Марин даже не беспокоится о входной двери, вжимая Аркашу в стенку подъезда. Почему бы им не позволить себе на один вечер побыть глупыми подростками, особенно если предоставляется такая возможность? А так приятно побаливают губы после.
