let me be the lighter

Одежда Кацуки смотрелась на Шото хорошо. Слишком хорошо, незаконно, преступно хорошо. Кацуки бы с радостью задержал его за это безобразие и посадил бы под домашний арест в своей квартире, но, увы, законов, запрещающих выглядеть так восхитительно, как умудрялся выглядеть Шото Тодороки, до сих пор не существовало. Шото, завёрнутый в одежду Кацуки – больше, чем произведение искусства. И Бакуго лично подорвал бы лицо каждому, кто посмел бы посчитать иначе. Шото в одежде Кацуки становился трогательно-уютным и каким-то по-особенному тёплым – как кот, в зимний вечер уткнувшийся носом в батарею. Закрылся от мира, мурчит и балдеет. Прямо как Шото. Кацуки невольно улыбнулся своим мыслям – улыбнулся так тепло и так щемяще, как умел улыбаться только от мыслей о Шото. Щёлкнул замок на входной двери, Кацуки разулся, аккуратно поставил ботинки на полку для обуви и повесил зимнюю куртку на крючок, сразу же после этого падая в тёплые-тёплые объятия – наедине с собой холодный, как лягушонок, наверняка нагрел себя своей способностью, пока дожидался его – и вдыхая запах у самого стыка ворота толстовки с чувствительной кожей, которая мигом покрылась мурашками. Восхитительно прекрасный запах – ненавязчивое переплетение того, что был у Шото родным, и его, Кацуки. Ощутить можно только если принюхаться, ну, или если быть таким же повёрнутым на этой идее, как Бакуго. Руки Шото уложились на его лопатках, находя своё привычное место, которое уже, кажется, отпечатками ладоней должно бы прожечься на коже, настолько оно было облюбовано. В объятиях Шото словно сжимался в размерах, становился сразу тоненьким и трогательным, идеально подстраивался под руки Кацуки, так, чтобы каждый изгиб вливался в ладонь её естественным продолжением, так, чтобы гладить его хотелось бесконечно долго. Оно и хотелось – подушечки пальцев разъедал воздух, он им становился неродным. Шото просочился под кожу на его ладонях, стал защитным барьером, без которого нещадно ломало не желанием – нуждой поскорее воссоединиться, поскорее уложить на него свои руки и погромче заявить о том, что это отбирать у него нельзя. Что это его. Отбирать Шото у него никто, вроде как, не собирался, а заявить всё равно хотелось, уж такова была натура Кацуки. Если и гордиться чем-то, то громко, со взрывами и яркими вспышками – не из желания самоутвердиться, а из чистой внутренней потребности заполнить пространство своей гордостью, сделать её более осязаемой во благо самой же гордости. А Шото Кацуки определённо гордился. Не как трофеем, не как красивой вещью, не как чем-то, на чём можно было укоренить собственное эго. Он гордился Шото как личностью в первую очередь – сильной, стойкой, изрезанной, но стремящейся к свету. Как птицей, расправившей перемотанные колючей проволокой крылья, как… О его шею потёрся тёплый нос, об кожу разбился расслабленный выдох. …как солнечным лучиком, что пробился сквозь облака и упал прямо ему в руки. – Я скучал, – прошептал Шото едва напрягая голосовые связки, но достаточно, чтобы Кацуки его услышал. Достаточно, чтобы его сердце болезненно сжалось – и разжалось с выбросом волн уймы нежных чувств, которые все до единой хотелось отдать одному только Шото. – Я тоже, половинка, – он оставил эти слова с поцелуем на чужой шее и с ласковой улыбкой на губах. С Шото домой наконец-то возвращаться стало приятно. С Шото он наконец-то смог назвать свою квартиру домом. Хоть они и не жили вместе – пока ещё не жили, но это было вполне поправимо – запасные ключи от этого места он ещё пару месяцев назад отдал Шото, а тот не стеснялся ими пользоваться так часто, как ему того хотелось. Ну, вернее, теперь уже не стеснялся – поначалу ему приходилось долго и упорно объяснять, что Кацуки его всегда ждёт, что у Кацуки всегда найдётся на него время, что Кацуки, чем бы он ни занимался, никогда не посчитает, что Шото в его пространстве лишний. И Шото не сказать, что не верил ему – он боялся верить, и Кацуки это прекрасно видел. Видел, как после слов “жду тебя” в чужих глазах поднимался ворох сомнений, видел, что в них сквозь бесконечные нельзя-не-достоин-не-заслужил пытается пробиться искреннее, чистое, болезненно-отчаянное желание верить. И видел, что с каждым “мне нравится, когда ты рядом” это желание всё больше крепнет и набирается сил. Кацуки был бесконечно рад быть тем, кто достанет его наружу – и сразу у груди пригреет, оградит от внешнего мира и никогда, на за что не предаст. Потому что он, между прочим, достойный и ответственный партнёр, и если в его руки было вверено что-то настолько ломкое и хрупкое, то он все силы отдаст для того, чтобы это доверие оберегать. – Пошли может в комнату, мм? – хрипловато прошептал Кацуки, чуть приподнимая голову, но не выпуская Шото из своих рук. – Угу, – послышалось в ответ, но Кацуки очень сомневался, что Шото вник в смысл услышанных слов. Выпустить из объятий Шото, который так уютно в них устроился, было тяжело, но и в коридоре вечность простоять они не могли. С чего это не могли, – тут же захотелось оспорить свои мысли, – пока ноги держат, можно и вечность простоять. На себя тут же захотелось раздражённо шикнуть, потому что он-то, может, простоять бы и смог, да только вот Шото хотелось поскорее завернуть во что-то тёплое, усадить на диван и сделать всё-всё чтобы он чувствовал себя как можно более комфортно. Отстранившись, он осмотрел Шото, нахохлившегося, как воробушек, и довольно отметил надетую на нём толстовку – его, Кацуки, чёрную толстовку с полустёртым и потрескавшимся от времени принтом черепа на груди, которая была заметно велика ему в плечах. Шото приобнимал себя за локти и недовольно смотрел на него в ответ, одним своим видом высказывая всё негодование по поводу прерванных объятий. Смотреть на Шото – особенно в одежде Кацуки – занятие достаточно рискованное, потому что желанию затискать и расцеловать его сопротивляться невероятно сложно, и Кацуки искренне считал, что за его стойкость духа ему уже давно должны были выдать уйму наград. Он со всей бережностью взял руку Шото в свою, тепло ему улыбнувшись, и повёл в свою комнату. – Ты голодный? Отрицательный кивок головой, выражение лица всё такое же отстранённо-недовольное. – Может быть, чай хочешь? Ещё что-нибудь? – Кацуки всё продолжал допытываться, после долгого расставания ему жизненно необходимо было вылить на Шото всё скопившееся за это время желание позаботиться, провести анализ того, какие из потребностей Шото ещё не были закрыты. – С тобой обниматься хочу, – буркнул Шото почти обиженно, с явно ощутимым упрёком, – ты целую неделю был в другом городе. Оу. Сердце Кацуки, возможно, перестало работать в эту самую секунду от невозможности выдерживать всю переполнившую его нежность. Стало самую малость больно, но это была хорошая боль. Её он готов был выдерживать столько, сколько потребуется. Он опустился посередине большого мягкого дивана, и Шото без промедления скользнул к нему на колени, вливаясь своим телом в каждый изгиб тела Кацуки, в точности повторяя форму и не оставляя между ними ни капли свободного пространства. Кацуки погладил Шото по спине, запустил руки в шелковистые волосы и прижал его к себе поближе, умиротворённо выдыхая. Хорошо. Так он действительно чувствовал себя хорошо. Вес Шото поверх него самого чувствовался приятно. Ощутимо придавливал его, укрывал, как пуховое одеяло, и без него ногам сразу становилось слишком пусто, холодно и легко – очень неприятно легко. Кацуки никак не мог отделаться от мыслей о том, что так Шото становился ещё больше похож на большого пушистого кота – так же утешает беспокойные мысли, так же приносит уют одним своим присутствием, так же вызывает зависимость и так же заставляет невольно испытывать гордость за то, что именно его посчитали достойным, избранным, и именно его колени почтили своим вниманием. И его точно так же невозможно было согнать, если он уже достаточно удобно устроился. Кацуки запустил руки под толстовку и опустил их на поясницу, отчего Шото чуть вздрогнул и выгнулся, прижимаясь ещё теснее к его телу. Он утешающе погладил чувствительную кожу, неторопливо прошёлся пальцами вдоль по позвоночнику и вместе с этим уткнулся носом в красные прядки волос прямо над ухом, вдыхая ненавязчивый запах шампуня. Шото весь пах приятно, его хотелось нюхать, его хотелось гладить, его хотелось… всего. Руки сильнее вжались в кожу и широким движением прошлись вдоль спины, задержались на сведённых вместе лопатках, осторожно их оглаживая и заставляя Шото задрожать у него на коленях – спина всегда ему казалась уязвимой, беззащитной, поэтому все нервные окончания, находящиеся в постоянном напряжении в ожидании удара, от любых прикосновений посылали сигналы прямиком в мозг в десятки раз мощнее, чем должны бы. Шото считал свою спину уязвимой, но всё же доверчиво подставлял её рукам Кацуки. Бакуго бесконечно ценил его доверие и готов был выглаживать его спину до тех пор, пока не выдворит из мыслей малейшие остатки сомнений, пока не поселит в них твёрдую уверенность в том, что его руки угрозы не несут. Кацуки знал, что Шото особенно сильно любил его руки. – Они большие и горячие, – осведомил его Шото совершенно спонтанно месяц назад, взрывая своими словами в груди Кацуки целый фейерверк эмоций, – я чувствую себя в них защищённо. Защищённо… Кацуки готов был – и всем сердцем хотел бы – из рук его никогда не выпускать, лишь бы Шото не утрачивал это чувство. Хотел окутать его защитой, насытить его этим чувством сполна, восполняя все те годы, которые Шото так в ней нуждался, но не способен был получить. Шото хотелось защитить от всего на свете – и Кацуки за время их отношений ни разу не проваливал эту задачу. Чужие руки обвились вокруг его шеи, лоб прикоснулся к его собственному – глаза в глаза, дыхание к дыханию. Кацуки, кажется, влюблялся в Шото в очередной раз. Его хотелось всего зацеловать, но в то же время хотелось так и замереть в этом моменте, любуясь им бесконечно долго и медитативно поглаживая мягкую кожу поясницы. Страшно было потревожить воздух, страшно было нарушить идиллию. С Шото хотелось каждое мгновение прочувствовать настолько полноценно, насколько это было возможно, прожить его медленно, никуда не торопясь, словно у них было в распоряжении всё время этого мира. В такие моменты с Шото хотелось осторожно и бережно, в такие моменты его вспыльчивая натура по своей воле притихала – ничем не подавленная, просто отошедшая на задний план, уступая место бесконечной нежности, которая захлёстывала его с головой. Грудь разрывало от слов, которые хотелось сказать, но Шото их воспринимал даже в безмолвии – его душа становилась всё более распахнутой, заново училась быть по-детски восприимчивой. – Ты давно не отдавал мне своих вещей, – между делом заметил Шото, смотря ему в глаза так проникновенно, словно он действительно совершил что-то ужасное. Кацуки не смог сдержать лукавой улыбки. Шото в его одежде выглядел прекрасно от и до. Он выглядел восхитительно, завораживающе, до сжимающегося сердца уютно. Он выглядел… ещё более защищённым. Словно это была не обычная ткань, а самая крепкая броня, которую невозможно пробить, сквозь которую Шото ничего в этом мире больше не способно его задеть. Он укутывался в тепле Кацуки, в его запахе, объятый тканью вместо живых рук, и забывался в этом чувстве. – Ты не просил, половинка, – Кацуки легко поскрёб ногтями вдоль позвоночника, Шото вновь вздрогнул и поёрзал на его коленях, – и у тебя, между прочим, уже и так есть половина моего гардероба. – И что? – Шото чуть склонил голову вбок, белая прядка красиво упала ему на лоб. – И то, – сказал Кацуки, улыбаясь чуть шире. И укусил Шото за нос. Ну, как укусил – совсем слегка прикусил за симпатичный вредный нос, который тут же поморщился под его зубами и был нагло выдернут из хватки. Шото приоткрыл было рот, чтобы сказать что-то явно возмущённое, но Кацуки прервал его, не дав произнести ни слова. – Ты можешь у меня брать всё, что захочешь, принцесса. Тебе не обязательно просить меня об этом. – Но я хочу, чтобы ты мне что-нибудь отдал, – говорит Шото, как что-то совершенно очевидное, и слегка сводит брови к переносице, – Естественно, я сам могу взять. Но это совершенно другое. Кацуки просто не смог сопротивляться нестерпимому желанию укусить эту негодующую морду за щёку. Щека была мягкой, вкусной, и ужасно приятной на ощупь, поэтому он укусил её ещё раз, чуть выше, а потом и в третий раз, задерживаясь подольше. Шото показательно тяжело вздохнул, но всё же на его губах проступила совсем слабая, но тёплая улыбка. Отпустив щёку и закрепив укус коротким поцелуем, Кацуки поднял голову, чтобы снова заглянуть в чужие глаза. – Как скажешь, – одну руку он достал из-под толстовки, чтобы заправить Шото мешающие прядки за ухо и пригладить мягкие волосы на макушке, там же и оставляя ладонь, – мне не сложно. И следом за этими словами всё же прильнул поцелуем к мягким губам, желая дать Шото прочувствовать все-все чувства, которые он сейчас испытывал. В груди побаливало сердце, под руками вздрагивал от переполненности эмоциями совершенно прекрасный человек. Поцелуй был сухим и тёплым, но безгранично откровенным, оголяющим чувства и души. Учащённое дыхание щекотало их лица, руки сжимались друг на друге всё сильнее, гладили кожу всё беспорядочнее. Кацуки чуть отстранился, но только для того, чтобы теперь уже двумя руками обхватить лицо Шото и поцеловать в уголок губ, в щёку, подняться на скулу, натыкаясь губами на стык здоровой кожи и шрама. Он поцеловал его с особым трепетом, задерживаясь дольше, целуя чаще, и остановился на прикрытом веке. Под губами трепетали ресницы, но сам Шото был доверчиво расслаблен, и сердце Кацуки каждый раз останавливалось от осознания того, что Шото ему действительно доверял. Кацуки целовал его нос, брови и лоб, возвращался обратно к мягким щекам на которых хотелось задержаться подольше, а после снова целовал губы, чувствуя себя совершенно счастливым. Шото хотелось зацеловать всего абсолютно, каждый миллиметр его лица и тела. Хотелось его выцеловывать до бессознательного состояния, хотелось изнежить его в любви, окутать заботой и никогда никуда не отпускать. Потому что Шото этого заслуживал – а Кацуки в той же степени заслуживал целовать его, это ведь не односторонний акт благодетельности, в самом деле. – Ты мне всё лицо обслюнявил, – сказал Шото, чуть откидывая голову и позволяя губам Кацуки спуститься к нему на шею и оставить на ней пару поцелуев. – Мне прекратить? – светлая бровь выгнулась, и Кацуки заглянул в чужие глаза с долей скептицизма во взгляде. – Нет, – теперь голос Шото звучал недовольно и он притянул лицо Кацуки обратно к своей шее, – мне всё нравится. Больше слов Кацуки и не нужно было. Он обхватил руками бока Шото и опрокинул его на диван, теперь устраиваясь между разведённых ног, обхвативших его за талию. Губы поцеловали изогнутую шею чуть более влажно и чувственно, пальцы зацепились за край толстовки, задирая ткань выше и оголяя живот и острые рёбра. Кадык под губами дрогнул, когда ладони опустились на нижнюю часть напряжённого живота и широко огладили его вверх-вниз. И всё-таки иногда одежда Кацуки была Шото совершенно не нужна.