Патология

После непродолжительного молчания Аркадий отшатнулся назад, так что локоть его уперся в столешницу, на которой еще лежала раскрытая книга. Почти инстинктивно он схватил потрепанный томик, прижав его к груди. Он хотел было сказать, что это именно та книга, которую он искал, чтобы поскорее откланяться и уйти от давящей неловкости. Базаров же, движимый любопытством, сделал неторопливый шаг вперед, желая разглядеть предмет, вызвавший такую суетливость. В этот миг Кирсанов резко обернулся, выставив книгу перед собой в неуклюже-оборонительном жесте, но не учел, что Базаров стоял уже вплотную за его спиной. Плечо Аркадия толчком пришлось в грудь Евгения, и сборник, выскользнув из ослабевших пальцев, с глухим стуком шлепнулся на пол. Уши и щеки Аркадия залил густой, предательский румянец. —Позвольте-с... я виноват, — срывающимся от смущения голосом начал он, чувствуя себя совершенным ребенком. — Пустяки, — коротко и без всякого укора бросил Базаров и, легко нагнувшись, поднял злополучный том. Он отер ладонью пыль с переплета и, насмешливо скосив глаза на заглавие, изрек с присущей ему резкостью: — Шеллинга уронить — не грех. От него толку как от козла молока. Аркадий покраснел. Он не столько обиделся за Шеллинга, сколько почувствовал себя школьником перед Базаровым. — Вы находите? — пробормотал он. — Нахожу, — тот уже выпрямился, и в углах его губ заплясала насмешливая улыбка. — Романтическая чепуха, натурфилософский бред, От этих туманностей голова пухнет, а дела нет ни на грош. Евгений поморщился, словно от дурного запаха, и рассеянным взглядом окинул книжные полки. Вдруг его внимание приковал один из томов. Он вытянул его быстрым, точным движением, и во взгляде его внезапно вспыхнул жадный огонек. А вот это, — он потряс в руке толстый том с немецкими заглавиями, — это Либих. Химия. Вот где правда-то начинается. Они разговорились. Вернее, говорил в основном Базаров, а Аркадий слушал, с каждым мгновением чувствуя, как привычный ему мир рушится и складывается заново. Он называл вещи их прямыми, подчас грубыми именами, и в этой грубости была такая мощь, такая неотразимая сила, что Аркашино сердце забилось от восторга и вдохновения. В Базарове юношу привлекал тот особенный склад, резко отделявший его от прочей студенческой братии. В нем не было и тени той напыщенной важности, тех громогласных, но пустотелых речей, коими обычно щеголяет горячая, но незрелая молодость. Он говорил сухо, резко, но каждое слово его было налито внутренней силой и дышало холодным убеждением. Сам же Евгений, в свою очередь, чувствовал к Аркадию невольную слабость, порожденную той искренней, почти благоговейной жаждой познания, что светилась в его взоре. Кирсанов увлекся его речами о нигилизме не по легкомысленной моде, не для того, чтобы щеголять знаниями в гостиных перед разнеженными барынями. В Аркадии не было ни капли фальши или подлости; он был чист, как стеклышко, и его восторженная преданность льстила Базарову. Это была преданность ученика, почти апостола. Евгению, одинокому в своем величии, нужен был свидетель. Аркадий был идеальной почвой — плодородной, мягкой и готовой принять любое семя. Их странная дружба окрепла. Аркадий благоговел, Базаров снисходил. Он брал его с собой в анатомический музей, заставлял резать лягушек, спорил с ним до хрипоты и насмехался над его «идеями». Аркадий с жаром отрекался от всего, чему поклонялся вчера, лишь бы услышать короткое: «Ну, брат Аркадий, не совсем ты еще осел». Так пролетели полгода. Аркадий окончил учебу в университете и собирался было поехать к отцу в деревню. Он получил письмо от Кирсанова-старшего и тут же пошел к Евгению, в надежде, что тот отправится с ним. — Поедем, Женя! Отец будет счастлив. У нас в деревне прекрасно! Простор, чистый воздух... В конце концов ты отдохнешь от занятий. —Деревня... — процедил он с презрительной усмешкой. — Скука смертная. Там и чахнут от безделья. Он умолк, постоял с минуту, глядя в окно, и неожиданно круто переменил тон, —А что, пожалуй, поеду. Любопытно взглянуть на гнездо, из которого ты вылетел. Да и коллекцию насекомых в ваших болотах можно пополнить — хоть какая-то польза будет. Да там и отцовский дом неподалеку, по пути нам, стало быть. На самом же деле причина была глубже. Ехать Евгению, по сути, было и некуда. Родительский кров, полный удушающей нежности, стал ему тесен до нестерпимости. Он тщательно избегал его вот уже три года, под благовидными предлогами отдаляя встречу с стариками, чья любовь казалась ему тягостной. А тут сама судьба подносила ему случай проверить свои идеи на деле, наблюдая жизнь в ее патриархальном, нетронутом виде, ту самую, что он намеревался с корнем вырвать и пересоздать. Он ехал в Марьино не как гость, а как исследователь, отправляющийся в путешествие для изучения "социальных видов". Аркадий был его верным проводником, его живым пропуском за кулисы того быта, который Евгений так яростно отрицал. — Что ж, поедем, — как бы нехотя повторил Базаров. — Авось, не заскучаем. Аркадий всплеснул руками, и все его юное лицо озарилось чистым и безоблачным восторгом. Базаров невольно усмехнулся — на сей раз без тени насмешки, а с какой-то суровой нежностью. Юноша бросился на шею Евгения, убеждая, что тот не пожалеет. Он что-то тараторил про вещи, чемоданы, что нужно скорее собираться и тот час же ехать, и проч. и проч. Истинной, неосознанной и главной причиной поездки было то, что Евгений яростно отрицал в своих учениях. Видеть Аркадия счастливым, встретить радушие его семьи — все это, против воли Базарова, манило его сильнее, чем любые коллекции насекомых и исследования. Что-то совершенно чуждое ему до сей поры зарождалось внутри, но он и не догадывался об этом.