(С)покойной ночи

Кошмары – первый признак медленно съебывающей кукухи. В основной своей сути, кошмары людей, переживших травму сосредоточены на самой травме. Они заставляют своего носителя переживать самые плохие моменты снова и снова, полируя воспоминания до блеска. Но что, если воспоминания и так идеальны? В ход идёт фантазия. Эндрю Миньярд никогда не жаловался на плохую фантазию. О, она не просто хороша, а превосходна, особенно когда надо помучать самого себя. Тяга к саморазрушению была перманентной, особенно когда контроль покидал, оставляя только бесцельную панику. Он пережил много отвратительных вещей, но никогда не зацикливался на чем-то одном, хотя кошмары, преследующие его с шестого ноября две тысячи шестого года были идентичны. Повторяли себя, сливаясь в непрерывающийся бодрствованием круговорот. Светлая комната и боль. Кровь на стенах. Труп у кровати. Напуганное лицо брата. Рассекающий воздух свист. Хруст сломанной кости. Грохот падающего тела. Всё это смешивалось, и картинки, и звуки, от которых складывалось ощущение игл, пущенных по венам. А память подбрасывала, как дрова в топку, всё больше и больше деталей. Иногда тех, что заставляли сны в точность повторить воспомнинания. Всё, до последнего звука и взгляда. Всё до последней капли крови под ногтями. Всё до последнего касания. Всё до и после убийства. Песочного цвета шторы в незамысловатый рисунок и полочка с иконами возле окна. Багровые брызги на бежевых в темную полосу обоях и почти черная лужа на ламинате. Навеки застывшее раздражение на его лице. Аарон с клюшкой в руках, окаченный кровью. Треск сломанной двери. Выкрик негодования. Глухое хлюпанье. Свист ткани, наброшенной на плечи. Судорожные вдохи-выдохи Аарона. И каждую ночь всё хуже. Фантазия, взяв бразды правления в свои руки не щадила Эндрю. Она смешивала ещё более далёкое прошлое с тем днём, предпочитая показывать то время, когда он был тощим недокормышем и не мог дать отпора. Но самым страшное не это, а голос собственного подсознания, твердящий, что никто не должен узнать. Очень редко, в самые гадкие дни, вроде годовщины травмы, всё заходило ещё дальше. В такие дни в кошмарах, издеваясь, подсознание подсовывало ему картинки с Аароном. Картинки, что Дрейк всё же осуществил своё желание, и Эндрю никак не смог этому помешать. Просыпаясь в холодном поту, он всегда первым делом пытался понять, осознать, не сон ли это во сне. Не цикл ли. Ведь уже бывало, когда он, обманувшись реальностью происходящего, вновь попадал в капкан кошмара, не в состоянии бороться. После такого, обычно, ночь оставалась бессонной. Вроде как с таким принято обращаться к мозгоправу, но... Это не та проблема, какую он может свалить на Би. Она в целом не должна была узнать о этой части его прошлого. Вполне хватало и того, что задокументировано. Он справится с этим сам. В конце концов всегда справлялся. *** Про кошмары знал только Нил. С ним было как-то проще. Это не было частью игры "в правду". Возможно кто-то ещё догадывался о кошмарах – к примеру вездесущая Рене, которая даже после выпуска умудрялась быть ближе чем все остальные, или Бетси, замечающая всё и даже больше – но точное подтверждение получил только Нил. — Эндрю? — окликнул Нил, подходя к краю крыши. В ответ он получил только пустой взгляд. — Ты никогда не задумывался, что лучший способ борьбы с кошмаром – понять, что это кошмар? — как бы невзначай завел он тему, обернувшись на Эндрю. Эндрю лишь закатил глаза. Почему же Нил решил, что он не пытался так сделать? Конечно пытался. Дальше его мозг цеплялся за Истхейвен и путешествие по его личному аду. А оттуда назад в прошлое. И так по кругу. Пропустив одно плохое событие его подсознание на долгие и мучительные ночи цеплялось за другое не менее плохое, а когда он доходил до момента, где вроде бы всё, ещё чуть-чуть, и наладится, он срывался, откатываясь в самое начало. Сны начинающие и заканчивающиеся руками на шее и отвратительным "Тебе же это, сука, нравится" или сны про Истхейвен, где есть и это и всё остальное? Лучше пусть будет что-то одно, чем всё в раз. В последнее время он опять застрял на шестом ноября. Это даже начинало раздражать. Засыпать и снова оказываться в том дне. Снова слышать пустые речи о "объединении семьи" и не иметь возможности остановить себя от похода наверх. — Эндрю? — снова окликнул Нил. Никакого беспокойства, только отвлечение. — Бесплодно, — сказал Эндрю. Нил скривился. — Это звучит бредово даже для тебя, — вздохнул Нил. — Бессмысленно пытаться перебороть, если это замкнутый круг. Всё равно вернёшься к началу. — Тогда нужно его разорвать, — легким тоном ответил Нил. — И как же? — Сны твои, — сказал Нил, прикладывая пальцы к виску, постукивая пальцем. Как будто намекал на мозг. — Я и не знал, — с деланным удивлением протянул Эндрю. — А ещё не замечал за тобой идеально спокойного поведения во сне. Эндрю это надоело. Не надо лезть туда, куда его не просят. А нет, это типичное поведение Нила. Если он может куда-то залезть и всё переворошить, он это сделает. Лисица в курятнике меньше следов оставит. — Не учи тому, чего не знаешь сам. — Мои другие, — Нил попытался объяснить. — Без воспоминаний. Просто тревожная бурда. А ты сам говорил, что у тебя именно воспоминания. — И что? — Попробуй найти неточность... — И исправь её, чтобы точно было как тогда? — перебил Эндрю пренебрежительным тоном. — Спасибо, откажусь. Нил закатил глаза. — И используй её как оружие. Это сон. Твой сон. Если ты постоянно всё берешь под контроль, почему не можешь взять и сны? Правильный ответ – можешь. — Игра не стоит свеч. — Судья, не знающий правил игры – не судья. *** Вечер его нелюбимый момент дня. Вечером время будто специально тянется. Усталость, накопленную за день, ещё нельзя сбросить, а для продолжения активных действий уже слишком поздно. Но сегодня время мчало. Даже под действием таблеток ему не казалось, что час пролетает в минуту. Остатки золотого состава команды сегодня привычно собирались за совместным просмотром фильма. Эндрю счел, что это будет лучше, чем сидеть одному. Он знал, что ему не дадут остаться совсем одному, если он скажет об этом, но обрубать Нилу путь к социализации, было бы слишком эгоистично. Даже для Эндрю. Команда смотрела ужасно популярную и ужасно сопливую мелодраму, а Эндрю не знал куда себя деть. Он понимал и противился этому осознанию, что пройдут эти жалкие два часа и ему опять придётся просмотреть воспоминания. Тогда уж лучше вообще не ложиться. — Эндрю? — полушепотом, чтобы не мешать другим, позвал Нил. Их отделяло не больше полутора метров. Их комфортная дистанция. Сейчас же Эндрю казалось, что комната стала меньше. И что расстояние между ними уменьшилось. В этом не было никакого сексуального подтекста, подтекст был только панический. Слишком мало места. Слишком много людей. — Эндрю! — всё тем же полушепотом, только более требовательно, снова позвал Нил. — Я в порядке. — Это моя фраза, — попытался разбавить обстановку он, но поняв провал, посерьёзнел. — Если ты не хочешь тут находиться, ты можешь уйти, ты это знаешь. — Я не хочу уходить, просто… Просто меня триггерит, а на что, я сам понять не могу. — Просто не бывает никогда, — сказал Нил, когда Эндрю так и не нашёл своего “просто”. И всё притихло. Пошли титры. И вот в какой момент время понеслось так быстро? Все стали приводить комнату в божеский вид, собирали подушки. Эндрю даже отчетливо слышал, как Ники швыркал носом. Что ж, если его спросят, то фильм ему не понравился по той же причине, по какой он понравился Ники. Возможно, он даже выудит пару фраз, сказанных на экране. Не всё же отличной памяти козни строить. Вот, может помочь отстать от назойливости кузена. И прочих. Они разошлись по комнатам. Кевин – видимо Эндрю пропустил алкоголь – уснул сразу. Сложно не понять, что он спит. Там… Услышишь. Нил. Нил это Нил. Прежде чем лечь спать, он напомнил, что борьба, куда бы она не была направлена приносит результаты и то, что отрицательный результат тоже результат. В общем ту бурду, что он несёт перед каждым матчем команде, только более приземлённым языком и без примеров из мира спорта. Напоследок пожелав удачи, он тоже удалился спать. Эндрю уснуть не мог. Особых проблем с засыпанием он не испытывал с тринадцати лет. Какое-то время они мучили его после шестого ноября, но в Истхэйвене не очень много было возможностей привередничать и не спать. Особенно когда за тобой приглядывает врач-бывший-пациент. Когда Эндрю всё же удалось заснуть, прошло, по внутренним ощущениям его самого, час с хвостиком. Хотя доверять внутренним часам себе дороже, когда они пропустили два часа как десять минут. Конечности были как не его от долгого нахождения в одном положении, а шея затекла от неудобной позы. Эти ощущения хоть и были неприятными, но заземляли. *** — Ну надо же, дошло, — слетает с его губ. Но не он говорит это. Это часть сюжета сна. — Поздняк метаться. Он выходит из машины. Тело казалось чужим и полностью пустым внутри. Будто костей нет, а Эндрю лишь оболочка. Оно не слушалось. Получалось так, что не он управляет телом, а тело управляет им. Эндрю это не нравилось. Эндрю было противно от этого ощущения. Но это сон. Его сон. А значит ему с ним и разбираться. Эндрю сразу замечает неточность, но не знает что с ней делать. Машина Лютера припаркована чуть дальше, так, что её не увидишь сразу. Ведь шестого ноября он, чтобы отвлечься самому и лишний раз отвлечь кузена, грозился раскурочить её. “Для святоши у него слишком шикарное авто”. Сейчас же он этого сделать не может. Обычно сны шли по наихудшему сценарию, когда он осознавал, что это сон. Но не сейчас. Эндрю очень надеялся, что не сейчас. А надежда, как все знают, чувство неблагодарное. Они прошли по вымощенной камнями тропинке к идеально ухоженному дому. Только белого заборчика не хватает для полноты картины. И сына-не-педика семьи в этом доме живущей с красавицей женой и тремя детьми. Но это уже утопия. Эндрю старается не отходить от брата дальше чем на два шага. Он знает, что опасность в доме. Но не знает как поведут себя события, ведь Эндрю уже разгадал, что это сон. Ники, помедлив с минуту, позвонил в дверь. Дверь открыла Мария. — Мог бы и не звонить, — сказала она. Мария пытается строить из себя кроткую овечку. Будто думает, что её сынок надравшись в щи не рассказывал, как она рыдала и блевала одновременно от осознания, что её единственный сын – гомосексуал, как она давила материнским авторитетом на Ники, чтобы он “не позорил семью”, “подумал о них с отцом” и “а как же продолжение рода”. Иногда кузен бывал уж слишком разговорчивым… — Это больше не мой дом, — напомнил ей Ники. Мария впускает их в дом. Как мило с её стороны. Очень мило приглашать их в дом, куда они притащили насильника и педофила. Интересно, а она знала о Дрейке? В смысле, рассказал ли ей Лютер о выдумках расшатанной психики племянника. Или побоялся нарушить хрупким розовый мир этой женщины? Как бы там ни было, она – соучастник. Мария знакомится с Нилом и Кевином. Без особого счастья. Видно, что новые знакомства для неё также важны, как важны попу роликовые коньки. А ещё видно, что она слегка нервничает. Это тоже неточность сна. Может, стоит зацепиться именно за неё? Довести Марию, чтобы их погнали погаными тряпками? Нет. Пусть это и сон, но нельзя, чтобы Ники не разочаровался в родителях окончательно. Нельзя, чтобы он тешил себя, тем, что они ещё могут помириться. Пусть это и сон. — Аарон, давно не виделись, — сказала Мария, смотря на Эндрю. Отлично. Просто замечательно. Особенно ему нравится лицо Аарона в этот момент. Он прищурился и смотрел на Марию так, будто она резко стала огромным павлином. Аарон был напряжен, а поэтому это было легко спутать с настороженностью. Но Эндрю помнит как выглядит настороженность Аарона и никогда не забудет. Тильда позаботилась об этом. Аарон был раздражен, немного сбит с толку, а в остальном просто, как обычно, недоволен происходящим. — Аарон это я, — отозвался он. Мария насторожилась. Она обвела Эндрю и Аарона взглядом. Казалось, что она пытается понять, не обманывают ли они её. Не найдя того, чего искала, она с сомнением согласилась. — Верхнюю одежду можете оставить здесь, — она указала рукой на узкий шкаф. В шкафу обнаружилось с десяток пустых плечиков. Ещё одна неточность. Ники не встрял с упрёком. Эту неточность Эндрю даже мог себе объяснить. Он настолько привык, что Ники теперь избегает любых упоминаний своих родителей, что его мозг перестроил события так, что он не говорит с ними больше, чем этого требуется. Не успели они нормально пройти в дом, как им навстречу вышел Лютер. Человек, ненавидеть которого у Эндрю есть личные причины. Прикрывшись святостью своих побуждений растоптал любое к себе уважение. А ведь начиналось так красиво. Даже слащаво. Дядя, нашедший племянника и распрашивающий, не били ли его в последней приёмной семье… …и не пожелавший слышать правду. Он выглядел именно так, как помнил Эндрю. Никаких лишних деталей, никаких недостающих. Краем глаза Эндрю заметил, что Мария покинула их. Пошла на кухню. Почему краем? Потому что смотрел он не по сторонам, а целенаправленно на Лютера. А Лютер в ответ пилил взглядом Эндрю. Говорят, если ты будешь долго смотреть в бездну, то бездна будет смотреть на тебя. Эндрю бы сказал, что знает об этом не понаслышке. В Эндрю все события сна, вызывали те же эмоции, что и в день реальных событий. С единственным отклонением. Сейчас он знал, что Дрейк в доме и паранойя брала над ним верх. Может начать бороться всерьез? Например, когда Лютер отправит его за бутылкой, вытащить ножи заранее? Или прихватить нож побольше, с кухни? Повторять подвиг брата и заливать всю комнату кровью не хотелось, поэтому злополучную клюшку, эй кей орудие будущего убийства, брать он не будет. — Николас, — поприветствовал Лютер. — Аарон, Эндрю. Ещё одна неточность. Бесполезная какая-то неточность. Шестого ноября он назвал Ники Ники. Не Николасом. Ники побледнел, а Аарон, наоборот, проявил вежливость: — Привет, дядя Лютер. Лютер, представившись Нилу и Кевину, пригласил их на террасу. И снова неточность. Неточность вылившаяся из неточности. Если Эндрю не брал клюшку, чтобы разбить машину Лютеру, то Ники не отбирал её у него. А значит и в руках Нила она не оказалась. Нилу не к чему было брать её с собой в дом. Он и не взял. Поэтому его не попросили оставить её здесь. А значит взять её у Эндрю в любом случае не получится. Ники вывел их на заднее крыльцо. На террасе был стол с восемью стульями. Их семеро, не считая будущего трупа. На то он и труп, чтобы его не считать. Эндрю никогда не обращал должного внимания этой детали. Неужели Лютер действительно настолько верил в свою версию истории? Настолько, что был уверен, что Дрейк отужинает с ними. Эндрю разочаровывался в этом человеке всё сильнее и сильнее. Хотя куда уж Как бы ему хотелось забрать своих за шкирку и просто уйти. Оставить их разбираться с Дрейком самим. Он, играющий паиньку перед такими же игроками, ничего им не сделает, а значит и ни в каких несчастных случаях Эндрю виноват не будет. Но это было бы бегством. А Эндрю слишком долго удерживал себя рядом с Дрейком, чтобы сейчас сбежать. План с убийством всё ещё приоритетный. Их пригласили к столу и они расселись. Эндрю сидел между Нилом и Кевином, Ники сидел напротив него, Аарон тоже, но чуть правее. От Лютера его отделял Нил, а от Марии Кевин. Мария играла в добрую хозяйку и таскала еду с кухни аж в три захода. Стаскав как минимум половину кухни, она наконец пригвоздилась к стулу. Лютер и Мария механически склонили головы в молитве. Ники повторил это настолько отрепетировано, что складывалось ощущение, что он действительно молится перед каждым приёмом пищи. Чуть погодя голову склонил и Кевин, явно из вежливости, повторяя слова молитвы. Эндрю знал, что ещё чуть-чуть и Нил начнёт молиться, но до последнего надеялся, что сон и тут совершит неточность. Неточность, за которую можно зацепиться. Но нет. Нил тоже склонил голову. Эндрю остался одним “богохульником” за столом. Он откинулся на спинку стула, закидывая одну руку за голову. Было бы удобно, если бы тело ощущалось как его. Второй рукой он постукивал зубцами вилки о тарелку, скреб по ней. Противный скрежет подбешивал всех, но только Лютер имел достаточно толстые линзы в розовых очках, что сверкнул раздраженным взглядом. За убийство, с его-то послужным списком, его упекут в тюрьму раньше, чем эта информация дойдет до остальных Лисов и надолго. Но это же сон. Он же не сможет длиться так долго. Скорее всего он закончится, как обычно, когда за окном будут слышны мигалки скорой и полиции. Значит так он и поступит. — Ты верующий? — обращался Лютер к Нилу. Хотелось бесстыдно заржать. — Нет, — сказал Нил. — И прошу, давайте не будем развивать эту тему. Не хочу ввязываться в конфликт. Ещё одна неточность. Четвертая? И снова бесполезная. Ну вот почему меняются совсем ненужные детали. Значит план всё ещё убийство. — Да ты что! — усмехнулся Эндрю. — Ты ведь у нас всегда такой категоричный. — Не понимаю, каким образом эта тема может вылиться в конфликт, — сказал Лютер Нилу. — Пап, ты действительно хочешь начать с этого? — вмешался Ники. — Почему бы не поинтересоваться как у нас дела с учёбой или как проходит сезон? Вчера была выездная игра в Флориде. Мы, кстати, выиграли. — Поздравляю, — не задумавшись ни на секунду отчеканил Лютер. Ники закатил глаза. Плюс одна неточность. Может перестать считать за неточность сна такие мелочи? Они всё равно никак не помогут. — Как давно перекрасили кухню? — вяло поинтересовался Ники, чтобы разбавить неловкую тишину. — Два года назад, — оживилась Мария. — Симпатично получилось, не так ли? Ники кивнул. Эндрю наблюдал за ними с отвращением. Что Ники, что Мария, пытались сделать вид, что они всё ещё семья, хотя от этой семьи осталось лишь пепелище. И в этом виноват отнюдь не Ники. Поздно гнаться за двумя зайцами, когда они, не то что разбежались, а давно уже умерли от старости. — Так какая у тебя специализация, Николас? — сказала Мария. — Маркетинг, — ответил Ники. — Кузина Эрика сказала, что поможет мне устроится в PR-компанию, где работает сама, если я окончу универ с хорошими баллами. — Ты собираешься вернутся в Германию? — встревожилась Мария. Карточный домик посыпался. Картинка какой-никакой семьи тоже. А ведь Ники всего лишь сказал правду. Если бы он всю жизнь только и делал, что врал в ущерб себе, что, возможно, под большим вопросом, Лютер и Мария были бы довольны им. Но имеем, что имеем. — Да, — твёрдо ответил Ники. — У Эрика там карьера и я не в праве просить отказаться от неё, да и сам бы не хотел, — его тон потеплел. Воспоминания о, скорее всего, лучшем времени его жизни, успокоили боевой настрой Ники. — Мне нравится Германия, это потрясающая страна. Вам стоит как-нибудь посетить нас. Эндрю никогда ни о чем не сожалел. Сожаление – бессмысленное чувство настолько же, насколько бессмысленна надежда. Ники сам решил вернуться в Америку. Ни Эндрю, ни Аарон его об этом не просили. Но Эндрю не мог не отметить, что был благодарен, что он не позволил Лютеру и Марии забрать их. — Нас, — убито сказала Мария. — Значит вы всё ещё?.. — Да, мы всё ещё вместе, — закончил за неё Ники. Он потерял свой боевой настрой. тон его был подавленный. Ярость противно осела в районе лёгких. Эндрю многим обязан Ники. Поэтому сны и издеваются. Обязательно шестое ноября во всех красках, со всеми разговорами, чтобы перед тем, как Эндрю морально уничтожат, замариновать его в соку его же ярости. — Я вернулся, чтобы приглядеть за Эндрю и Аароном, а не потому что мы расстались, — объяснял Ники. — Я люблю его. Любил и буду любить, когда же вы это уже наконец поймёте? — Когда ты уже наконец поймешь, что это дурно? — сказал Лютер. — Гомосексуализм – это… Ярость накатывала волнами. Действия сна, его тело его не слушается. Оно – полая оболочка с сознанием Эндрю. Он не может заставить себя, хотя бы, хорошенько проехаться по лицу Лютера. Хотя бы здесь, во сне, просто за то, что Ники пострадал от его “воспитания”. За то, что случилось шестое сентября. За то, что шестое сентября было дерьмом с самого начала. — Лютер, — вклинился Эндрю. Он больше ничего не сказал, но Лютер покосился на него с опаской. — Зачем вы нас позвали, если решили завести старую песню? — спросил Ники. — Выяснились некоторые обстоятельства, — начал Лютер, ища поддержки в жене. — Мы решили восстановить хорошие отношения между всеми членами семьи. Ага, а имя этому обстоятельству – Дрейк Спир. Эндрю не верилось, что они жили с настолько закрытыми розовой тряпкой глазами. Ну не бывает такого. Всем жизнь, хоть немного но, стаскивала её. Или фанатичность затмила им глаза? — Просвяти-ка нас, — сказал Эндрю. — Если первый шаг не в проявлении терпимости, то как же это видит парочка ханжей? — Первый шаг – это признание ошибок прошлого. Именно поэтому мы все здесь. Тогда почему сам Лютер не признаёт своих ошибок? Или молитвы пять раз в день сразу делают его безгрешным? У Эндрю ответа на этот вопрос нет. У него есть только бесплодная борьба с накатывающей волнами яростью. В приливы сон начинает казаться слишком реальным, спасает только ощущение пустоты, а в отливы он видит, что картинка плывёт, настолько его мозг уже не старается изображать всё реалистично. Конечно, эмоции, стреляющие, как палка, раз в год – лучший способ замаскировать лажу. Следующую неделю он будет как овощ. Если не больше. — Ну нет, — возразил он. — Я тут только потому что Нил всё приставал и приставал ко мне, пока я не согласился. Меня можете смело вычеркнуть. Даже в его поведении есть неточности. Хотя это и звучит логично, его сон – его и сюжеты. Но нет. Обычно его сны шли по “сюжету” и он не мог от него отклониться, как бы не старался. Мария, в попытке исправить ситуацию, примирительно сказала: — Такие разговоры на пустой желудок не ведут. Давайте поедим. А потом всем в награду десерт. Пирог уже в духовке. Яблочный. Твой любимый, Николас. Как же жалко это выглядело. Настолько жалко, что отвращение пробивалось сквозь ярость. Давно он не чувствовал столько в раз. И никогда бы не поверил, скажи ему, что это из-за сна. Путь и не самого радужного. Разговор перетёк в более безопасное русло. Мария щебетала с Ники и Аароном о людях и событиях, совершенно Эндрю не интересных. Но он слушал. Пытался уловить ещё какие-то неточности. Неточности, которые смогут полностью убедить его, что это сон и ничего с ним на самом деле не произойдёт. Никуда не уходившая паранойя, решивши подмять всё под себя, накатила на Эндрю. Три эмоции в раз. Это уже похоже на какую-никакую победу. Он чувствует. Чувствует сейчас. И дорого за это заплатит потом. Ближе к концу обеда Эндрю вскакивает из-за стола и уходит в глубь дома. Он уже знает, что Лютер за его спиной. За столько повторений смог разобрать его шаги в какофонии спертого дыхания, непрекращающегося потока мыслей, скрипов половиц и собствнных громких шагов. — Эндрю, постой! — окликнул его Лютер. Эндрю остановился, оборачиваясь через плечо. Даже спустя огромное количество повторений он никогда не перестанет шугаться, насколько же близко Лютер. Шестого ноября тоже было некомфортно. А уж после "милого семейного разговора" Ники и воспоминаний насколько же Лютер козлина... Возможно имеет смысл начать менять действия сна сейчас? Использовать преимущество неожиданности и доказать, что тогда он не на ветер слова бросил? А какой смысл, если пока что он ничего не говорил? Тем более, что у него есть план. — Чего тебе? — Мы не с того начали, Эндрю, — примиряющим тоном сказал Лютер. — Не думаешь, что для начала стоит выслушать обе стороны? Он спрашивал об этом Эндрю. Как будто это именно он такой редкостный говнюк, что не хочет слушать тётю с дядей, Агнцев Божьих! Как будто это именно он не хотел даже слушать, когда Ники пытался объясниться! Как будто это он притащил в дом насильника и педофила, видите ли, подсказавшего как примирить семью. Но нельзя. Главная проблема, преследующая Эндрю даже с того света сейчас наверху, в гостевой спальне. В спальне, куда сейчас его отправит Лютер. Нужно выместить эту ярость на нём, а не на Лютере, – хоть и очень хочется – слепом верующем в извращенное видение мира. — Без градуса я тебя не перевариваю, — отмахнулся Эндрю. Тогда он хотел, чтобы от него отстали. Сейчас он хочет зарядить Лютеру по лицу. — В верхней комнате есть коньяк, — сказал Лютер, пытаясь заинтересовать Эндрю. — Мы с Марией не пьём, ты наверное знаешь, поэтому, не думаю, что будет ошибкой, если его заберёшь ты, Эндрю. — С этого и надо было начинать разговор, — сказал Эндрю, полностью разворачиваясь. — Ах да, я знаю как меня зовут, не нужно каждый раз напоминать. — Третья комната слева, — уточнил Лютер уходя. Он явно остался в расстроенных чувствах. Но, собственно, какая разница? Сон повёл его дальше. К лестнице. Накатила паника. Четвертое чувство. Он чувствует. Главное – перебороть сон. Главное – смочь победить в первую очередь себя. Тогда ножи хорошо лягут в руки, станут их продолжением. Тогда Аарону не придётся пачкать руки. Тогда он закроет эту дверь и больше никогда к ней не подойдёт. Даже под угрозой смерти. Лестница кажется чересчур длинной. Ещё одно доказательство, что это сон. Наконец он перед нужной дверью. Тянется к ручке. Но замирает. "Ножи-ножи-ножи", — повторяет он как мантру, и не может их достать. Борьба с собой никогда н была его коньком. Паника кричит сиреной. Это сон, ведь тело отвергает его. Это сон, ведь столько моментов реального дня упущено. Это кошмар, ведь за дверью его мучитель. Перечисление не поможет. Дверь открывают с той стороны. Так вот что могло бы произойти, передумай он заходить? Не будь он уверен, что заходить безопасно? — Эй-Джей, какая встреча! — оскалился Дрейк. Эндрю хотел ударить. Но не успел. Дрейк перехватил руку, потянул на себя. Его руки на запястьях Эндрю. Эндрю не может выпутаться. Кошмар приобрел болезненную чёткость. Его поглотила темнота. Как будто он упал в обморок. Он подскочил на кровати. Сердце заходилось, хотя мозг ещё не до конца обработал информацию. Сейчас Эндрю был рад, что сон закончился не на мигалках служебных машин, настолько, насколько мог радоваться вообще. Даже больше. Легкие решили сказать "пока" и перестать работать. Начала болеть голова. Осознание, что он смог сместить кошмар -- пусть и не улучшил его – ударило Эндрю так, что удар кирпичом по затылку был бы милой детской забавой. Хотя, какие детишки, такие и игрушки. Может он поторопился с высказываниями и всё же стоит попытать удачу? Только теперь по крупному. *** — Ты сегодня тише чем обычно, — сказал Нил. У них у обоих выпало окно. Так почему не поговорить о чем-то приятном, раз не молчится? Но нет, Нил как обычно, не в бровь, а в глаз. Можно было бы перевести тему, Нил бы не стал давить, и Эндрю это знал, но... Всё же про контролируемые сны он узнал именно от него. Хуже всё равно не будет. — Боюсь моя нелюбовь к бессмысленным сборищам прогрессирует, — апатично отозвался Эндрю. — А. — Ага, — в тон ему ответил Эндрю. Спустя немного времени, Нил завёл разговор снова: — Как бы там ни было, у тебя есть мозгоправ и, мне кажется, это её работа, — сказал Нил. Заметив ядрёную смесь непонимания и раздражения – к Би Эндрю с этим не пойдет – он добавил: — Ну, разбирать дерьмо в наших головах. — Не представляешь, но я это знаю, — выдохнул Эндрю. — Я не представляю, чтобы она не знала, что ты замалчиваешь проблему, — сказал Нил. — Замалчиванием проблемы считалось бы, если бы я кого-нибудь убил особо жестоким способом и прятал труп под кроватью, — сказал Эндрю уж больно серьёзным тоном. — А нет, это было бы сокрытие преступления. Упс. — Хорошо, я тебя понял, — отозвался Нил. — Только не забывай что к ней ты не о погоде поболтать приходишь. — А ты не забывай, что у меня есть своя голова на плечах и, не поверишь, мне её даже отрезать не пытались, — перевёл стрелки Эндрю. — Один ноль в твою пользу, подъеб засчитан. — И опять счет, — пренебрежительно сказал Эндрю. — И всё же, — опять начал Нил. — Никогда не думал, что скажу это,но… Если станет хуже – обратись к ней. С одной стороны, Нил проявлял заботу, – хотя от одного этого осознания хотелось лезть на стену – а с другой, всё это походило на чтение сборника несмешных анекдотов. Сидят как-то Миньярд и Джостен, разговаривают. А Джостен и говорит: “Тебе бы к психологу”. Где-то должен был прозвучать закадровый смех. На деле же смеяться было не кому. Как он и предсказывал, получил за излишние ночные эмоции он знатно. Утро началось с апатии, день начался с апатии и, по крайней мере так казалось, вечер и ночь тоже начнутся и закончатся апатией. Ну, хоть ночь пройдёт без перегрузки мозга. Если Эндрю своими силами смог хоть что-то поменять, то он будет стараться до последнего, чтобы изменить всё. Пока он не уверится, что его силы безнадежны он будет бороться. И пускай в следующий раз всё пройдёт ещё хуже, сон станет не просто кошмарным, а убийственным, Эндрю не остановится. И почему это похоже на ту пафосную аффирмацию, что прогоняют дикторы на матчах? Экси плохо на него влияет. *** Этот вечер Эндрю провёл за второсортным детективом. Но, как говорится, второй сорт не брак, и книжка помогла скрасить вечерние – обычно бесполезные – часы и не начать биться головой об стену. Кевин и Нил как обычно задротили за просмотром Экси, в целом ничего нового, и звуки матча, как обычно, когда Кевин, как глухая бабка, включал запись на всю, капали на нервы. Он захлопнул книгу. Уже понятно кто убийца. Искать другое занятие не хотелось, а присоединяться к задротом было бы слишком явным симптомом окончательного схождения с ума. Остаётся рандеву с страхами, воспоминаниями и прочими живучими и усатыми. — Удачи, — сказал Нил, когда Эндрю проходил мимо них. Кевин посмотрел на них как на идиотов. Собственно, это перманентный его вид. Полутёмок не помогал. Помогало понимание, что никто не тронет его, пока он спит. Он в безопасности. А значит можно спокойно разбираться со своими проблемами. *** — Пожалуй, зря мы приехали, — сказал явно нервничающий Ники. — Ну надо же, дошло, — фыркнул Эндрю, вылезая из машины. — Поздняк метаться. Осознать, что это сон помогло чувство дежавю и слишком неживое тело. А ещё пара неточностей, сразу бросившихся в глаза. Например, машины Лютера снова не стояло на подъездной дорожке. На этот раз её вообще в поле зрения не было, как бы Эндрю не старался нащупать её взглядом. И дом выглядел слегка иначе. Ничего серьёзного, просто подоконники стали слегка короче и темнее, а у крыльца виделся коврик для ног. Первое главное правило сна – никогда не говори окружающим, что ты понял, что это сон. Иначе всё пойдет по пизде. Второе главное правило сна – тело всегда ощущается чужим. Третье главное правило сна – не верь, не бойся не проси. Их легко выучить. Особенно, когда тебя мотает по твоём же воспоминаниям и простора для манёвра у тебя не так уж и много. Особенно, когда сон из кошмарного, после нарушения одного из правил, превращается в ужасный. Особенно, когда не можешь забыть. Они подошли к двери дома. Кроме вышеперечисленного ничего больше в глаза не бросалось. Всё тот же зелёный, хорошо стриженный газон, всё те же окрашенные голубой краской стены. Всё те же два этажа. Эндрю задумался, не было ли это следствием тщательной подготовки к их приезду? Но потом отмёл эти мысли. Максимум Хэммиков – ткнуть сына и племянников лицом в грязь, всем видом показав, что они все такие белые и пушистые. Вон, даже трава у них зелёная, а не жёлтая высохшая на солнце. Эндрю не накрыло, как в прошлый раз, паранойя. Он не так сильно боялся выпустить своих из поля зрения. Наверное, потому что апатия сожрала все эмоции. А может потому что наконец полностью осознал, что это сон и тут всё не реально. В прошлый раз ему не сильно помогла неудобная поза. Она наоборот разожгла доверие к кривой картинке. Пускай и настолько же кривое. Ники, помявшись на пороге, позвонил в дверь. Открыли им почти сразу. Эндрю не замечал раньше или это неточность сна? Мария, вышла за порог и встала напротив сына. Само собой отмечалось, что Ники не очень-то рад встрече. Улыбка на его лице была натянутой, больше дежурной. — Мог бы и не звонить, — сказала Мария, вместо приветствия. — Это больше не мой дом, — напомнил ей Ники. Мария молча шагнула обратно в дом, приглашая за собой. Тем не менее она не поправила Ники. Пока что все разговоры идут как надо. Пока надо концентрироваться на чём-то, что может Эндрю помочь. Даже в диалогах. Они прошли в тёплый коридор. Мария знакомилась с Нилом и Кевином. Всё так. Эндрю нарушал собственные установки. Он надеялся. Надеялся, что кошмарный сон промахнётся ещё в хоть чём-то. Наделся, что его не проведут просто по немного видоизмененному воспоминанию. Видоизмененному в плохую сторону. Эндрю опять не грозился раскурочить машины Лютера. Нилу опять не было надобности брать клюшку в дом. А значит и орудия будущего убийства в доме нет. Ему не помогут. А если попытаются, то сами попадут в ловушку. Но это сон. Кошмарный, но всё-таки сон. Главное сейчас – не забыть этого. А потом уже выполнять все правила сновидений и стараться не двинуться крышей окончательно. — Аарон, давно не виделись, — сказала Мария Эндрю. — Аарон – это я, — без промедлений поправил Аарон. Мария с недоверием перевела взгляд от Эндрю к недовольному Аарону и обратно. Лампочка не загорелась, она не поняла. — Да, разумеется, – протянула она всё с тем же недоверием. Ники тяжело вздохнул. — Мама, Эндрю уже третий год проходит лечение, — с лёгким раздражением напомнил он. На этот раз встрял. На этот раз поправил. Пока что всё идет правильно. И это пугает до ужаса. Он снова чувствует. Боевой настрой, худо бедно разожженный обещал с мгновения на мгновение покинуть его. Пока сознание пыталось прийти к какому-никакому решению, что же делать дальше, тело, управляемое сном, растянуло губы в, настолько, насколько могло, хищной улыбке. Мария вздрогнула. — Верхнюю одежду можете оставить здесь, — сказала она, указывая рукой на узкую дверцу, правее неё. Неточность. Эндрю не ткнул Марию, а Ники не заткнул его. В шкафу всё те же двенадцать свободных плечиков. Эндрю даже пересчитал, чтобы убедиться. Но прошлой ночью их было десять. Это он помнит точно. И что из этого неточность? В памяти всё смешалось. Двенадцать или десять? Эндрю больше склонялся к десяти. Было похоже на сентиментальный бред, но сентиментальным Эндрю не был. По крайней мере за собой не замечал. Когда все разделись, Мария жестом пригласила их за собой. Она старалась не создавать лишней суеты и шли аккуратно. Но движения всё равно были дёрганными. Вот она, неточность. Настоящая Мария была уверена в своей правоте, а не вела себя как забитая собака. Как забитая собака шестого ноября выглядел Ники. — Сюда, пожалуйста