Дети луны

В этом мире существовало всего несколько мест, где Римус чувствовал себя защищённым. Или, если подумать чуть дольше – всего несколько людей, которые дарили ему ощущение дома. Встретил его отец: ссутуленный мужчина с глубоко посаженными карими глазами, в которых плескались свет и усталость. Притянул к себе, в объятья, пропитанные ароматами кофе и твида. —Заходи, сынок, заходи! Мама как раз сготовила тыквенные оладьи и шоколадный пирог. —Значит, ей стало лучше? —Да, сегодня она летает по дому как пчёлка. Всё утро готовится. Римус косо зашёл в дом – левую ногу прошило вспышкой боли, и отец подхватил его сбоку, как маленького. —Хочешь прилечь? Давай я тебя отведу. Римус повёл плечом. —Нет, спасибо. Я зайду к маме. Она… —Пару минут назад была на кухне. Совсем заработалась, даже не заметила, как ты постучал. Римус распрямился, осторожно вышагнул из поддерживающих отцовских рук. Прошёл на кухню, мимо подвесных полок, заставленных мамиными статуэтками, фотографий, развешанных по стенам – с них взирали многочисленные Римусы, совсем маленькие и почти взрослые, с каждым годом всё более высокие и задумчивые. —Мам, привет! Я уже здесь. Хоуп Люпин стояла, прислонившись исхудалыми бёдрами к потрёпанным временем и заботами тумбам – долговязая хрупкая фигурка с острыми краями, словно наспех вырезанная из бумаги, кремовое платье на фоне дерева с неровной фисташковой краской. До её рук и рыжевато-русых локонов мягко дотрагивался пар. В позе читалась утомлённость, но во взгляде оливковых глаз – сила и радость. —Мой волчонок! Они встретились на полпути, он обнял её крепко и бережно, точно она была фарфоровой или стеклянной. —Ты за сегодня хоть раз отдыхала? Она потрепала его по слегка отросшим волосам. —Я займусь этим прямо сейчас, рядом с моим любимым мужчиной. —Мне казалось, твой любимый мужчина – это я. – Голос и силуэт Лайелла Люпина, вставшего в дверном проёме, подрагивали от смеха. —Хорошо, хорошо. Рядом с любимыми мужчинами. На душе стало сладко, как от выпечки, которую так любила вся их крошечная семья. Они почти отобедали. До восхода луны оставалось несколько часов – последние крохи времени, которые они могли заполнить спокойными разговорами. —Слышал, у вас в Лондоне появилась какая-то группа за оборотней? Говорят, они довольно ярко о себе заявили, но министерство пока молчит. Лайелл деловито протёр рот салфеткой, его вопрос прозвучал как бы невзначай, но то, как он выпрямил плечи, сказало Римусу о многом. Хоуп глядела в тарелку – еды на ней почти не осталось, облегчённо заметил Римус. Ему всё ещё казалось, что произошедшее вчера было нереально. Его мышцы слегка напряглись, когда в голове возникли скандирующие; он был почти уверен, что их со Стармэном взгляды встретились, что они оба заметили и узнали друг друга, но прежде чем в этом убедиться, Римус развернулся и, поджав плечи, ушёл. (а в душе что-то сдвинулось и пылало) —Возможно. Сейчас время такое, активное. Кто знает, может скоро нас ждут восстания домовых эльфов или вампиров… Родители безмолвно переглянулись. Римус почти мог разглядеть слова и вопросы, парящие между ними над столом. Внутри кольнуло неприятным теплом, которое он не хотел обдумывать. —Сынок, ты ведь понимаешь, что ввязываться в такие мероприятия опасно? Особенно когда они станут громкими… —Конечно понимаю. Я не собираюсь быть громким. Лайелл заметно расслабился, стёк по стулу с тихим довольным выдохом. Хоуп улыбнулась, но на секунду в её глазах пробежала тень невысказанных слов, едва уловимая. —Мы знаем, волчонок. Ты всегда был осторожным. Потом был полуподвал. Небольшая комнатка, дверь, с внутренней стороны обитая толстым листом железа. Маленькая лампочка, ввинченная прямиком в высокий потолок, чтобы волк не смог до неё добраться. Цепи и кандалы, от которых они давно отказались (волк вырывался так яростно, что у него – и Римуса – оставались кровавые рубцы), но оставили на всякий случай. Был страх, настолько привычный, что почти как нелюбимый член семьи, изредка заезжавший в гости, чтобы потревожить остальных. Были ночное небо и луна – высокие, за пределами стен, но влиятельные, как жестокие боги. Были кости – разломленные и сросшиеся вновь, и боль-захватчица, и кожа – порванная, будто пергамент, и алые гроздья крови, и голодная ярость, и пропасть одиночества, которую ничем не заполнить. И рассвет, встреченный усталой, неповоротливой мыслью: «Ну наконец-то.» Очнулся Римус на своей кровати, в когда-то его детской, а теперь – просто его. Сквозь занавески лился робкий утренний свет, мама сидела рядом, напротив окна, почти потеряв черты, утонувшие в тени. Римус глухо застонал, мама прикоснулась к его лбу кончиками пальцев, мягкими как сама любовь. Смахнула прядь, прилипшую к потной коже, прошептала ласково, точно младенцу: —Папа пошёл отдохнуть. Ты лежи, я сейчас тебя намажу. Она открыла баночку с лекарством – на вид новым, незнакомым. —Это новинка, из Святого Мунго. Должна залечивать шрамы быстрее, по крайней мере, так обещают. Нанесла мазь мягким, оглаживающим движением. Под её пальцами приятно защипало, как от листа мяты. —Дорогая? – Спросил-всхрипнул Римус. Рука мамы замерла. Потом продолжила свой путь по исполосанной коже. —Дорогая. И её производят не так много. Но если она правда такая хорошая – может быть, её начнут давать особо нуждающимся бесплатно… Ты так считаешь, волчонок? Волк в душе грустно усмехнулся. Римус накрыл материнскую ладонь своей. —Конечно, мам. Это было бы справедливо.