Creep

Жесткий матрас, обернутый тонкой хлопковой простыней, скрипел под обнаженной узкой спиной Уена, пока не менее оголенный мускулистый мужчина ритмичными толчками вбивал лежащего в поверхность железной кровати. Та бы, возможно, уже шаркала по голому бетонному полу, если бы не была намертво впаяна. Тяжелое учащенное дыхание актива разрезало застоявшийся воздух, пропитанный слабым запахом канализации и сырости. Казалось бы, обыденная картина – два любовника, предающиеся постельным утехам. Вот только Уен был молчалив и глядел абсолютно безразличным взглядом в серый с грязными разводами потолок, на котором еле виднелась камера на 360 градусов с отражающейся в ней одинокой лампочкой. На левой щиколотке лежащего в пожелтевшем белом носке с почерневшей подошвой, единственном гардеробе, грузно лежала толстенная окова из промышленной стали. От оковы тянулась не менее массивная цепь, оканчивающаяся у металлической ножки кровати у изголовья. Если вытянуть цепь на всю длину, то можно было заметить, что она протягивается только до следующего угла подвала. Этот угол был оборудован под нечто вроде ванной комнаты: на полу небольшое углубление со сливом, из нижней части стены протягивается эластичный черный шланг, а рядом керамический унитаз со сколом на крышке бочка. У противоположной стены находился выход из подвала, к которому вела длинная лестница. Цепь дотягивалась только до ее середины, откуда никакая длина рук не позволяла добраться до массивной двери, как в банковском сейфе, с дактилоскопическим замком. По обшарпанному интерьеру и нельзя было сказать, что за этими прочными стенами и над низким потолком скрывается плотный звукоизоляционный материал. После еще нескольких глубоких фрикций мужчина сверху с шумным выдохом кончил. Сильная рука тут же потянулась к прикроватной тумбочке, чья нижняя секция от и до была забита всевозможными игрушками из секс-шопа. Короткие пальцы нащупали на столешнице металлическую анальную пробку, соседствующую с тюбиками смазки разной степени заполненности. Уен устало прикрыл глаза, ощутив, как горячая влага в анальном проходе сменилась прохладой пробки, запечатывая все содержимое внутри. – Вытащишь перед сном, – голосом, не терпящим возражений, наказал крупный мужчина и уверенно зажал в ладони полувставший пенис Уена. Теплая мозолистая ладонь размазала выступивший предэякулят по всему стволу, и принялась проворно скользить от раскрасневшейся головки до напряженной мошонки и обратно. Уен зажмурился и закусил губу, упрямо гася малейший звук, зарождающийся в глотке от резких движений, затягивающих и без того тугой узел внизу живота. Он лучше умрет, чем позволит себе отдаться насильному удовольствию. А его пленитель и не думал сбавлять темп, умело проворачивая кисть и с нажимом проходясь по входу в уретру. И Уен, вопреки своим стараниям, кончил с проглоченным стоном и слезами злости в уголках крепко сомкнутых глаз. – Отдыхай, – с контрастной нежностью произнес другой мужчина, оставив ласковый поцелуй на щеке Уена, который тут же с омерзением отвернулся в противоположную сторону. Вскоре шаги мужчины скрылись за тяжелой дверью, которая с коротким писком вновь заперла Уена в его персональном аду. Сан. Так звали удалившегося мужчину. Еще два, а может и три месяца тому назад они вместе работали на маленькой заправке в одном из захолустных городков Техаса. Уен знал о другом мужчине не особо много. Они закончили одну и ту же старшую школу. Сан тогда был местной звездой – капитан школьной команды по регби, настоящий паинька вне спортивного поля и нереальный красавчик. Казалось, что его линию челюсти можно было использовать вместо канцелярского ножа. А глаза? Ничто в этих прекрасных глазах формы узкого миндаля не выдавало тех демонов, что сидели внутри. В школьные времена Уен не обращал особого внимания на Сана. Знал только, что тот живет со строгим и угрюмым отцом, владеющим той самой заправкой. Мать бросила семью, когда Сану было 10 лет. Полгода назад отец Сана скончался и тот, по каким-то неведомым причинам, бросил уже почти оконченный престижный колледж в Кингсвилле, чтобы продолжить мелкий семейный бизнес. Уен ни в какие колледжи не поступал и перебивался случайными заработками, копя на свою мечту – переехать в Лос-Анджелес и устроиться в какую-нибудь танцевальную труппу. Если бы Уен знал, что, переступив порог той злополучной заправки в поисках очередного заработка, он обречет себя на заточение в доме больного на голову извращенца, Уен бы бежал и не останавливался до самого Лос-Анджелеса. Ничего не подозревающего Уена оказалось очень легко заманить в машину Сана под предлогом подвести до дома после работы. Ну и как можно было в душный летний вечер отказаться от ледяного домашнего лимонада собственного приготовления? А внезапно одолевшая дрема не вызвала никаких подозрений, будучи списанной на укачивание, которым действительно страдал Уен. Очнулся Уен ровно в том, в чем он был сейчас, а точнее в одном носке с оковой. В первые часы он успел сорвать себе голос, зовя на помощь. Все ногти рук были сломаны, а один из зубов шатался от бесконечных бесплодных попыток снять с себя тяжеленную окову и отсоединить цепь от ножки намертво вросшей в пол кровати. Уен даже умудрился сломать предыдущую прикроватную тумбочку, засадив себе с десяток заноз. Но что может хлипкое ДСП сделать со сталью? Сан тогда появился лишь через несколько часов, когда истерика Уена потеряла свой запал и молодой мужчина в беспамятстве лежал калачиком на ледяном полу. В руках у Сана был поднос с бургером и бутылкой воды. Уен же встретил его запущенной ножкой тумбочки и потоком нецензурной брани, которая под конец закончилась безудержными рыданиями. Но Сан даже бровью не повел на ругательства, угрозы, мольбы и обещания своего пленника. – Говори все, что вздумается. Ты теперь мой и это не обсуждается, – флегматичная констатация факта была единственной реакцией Сана. А потом потянулись долгие дни укрощения Уена. Сан никогда не поднимал на него руку и не был груб, но Уен бы предпочел полные гнева избиения альтернативным обманчиво спокойным методам убеждения Сана. Легче всего решился вопрос с приемом пищи и воды. Натренированному мужчине не составляло труда подмять под себя худосочную фигурку, несмотря на все ее брыкания, и пара пальцев на крыльях носа с горбинкой решали все проблемы. Уен быстро смекнул, что сопротивление делает хуже только ему самому, а потому логичней было просто принять, что дают. Сложнее было с сексом. Уен никогда не был с мужчиной, будучи натуралом до мозга костей. Потому просто мысль о том, что в нем может быть пенис, причем неважно, где именно, вызывала острый приступ тошноты и настоящую панику. Казалось, что даже умереть не так страшно, чем быть униженным таким образом. Естественно, что в первую попытку Сана лишить Уена анальной девственности последний бился не на жизнь, а на смерть. Не помогли ни наручники, приковавшие к изголовью кровати, ни распорка, мешающая соединить широко разведенные бедра. Уен бесновался в оковах как загнанный охотниками волк, которому было нечего терять. Тогда Сан решил эту проблему с элегантной простотой. Запихнул в извивающегося, как уж на сковородке, Уена анальный вибратор и врубил последний на полную мощность. Уен сдался уже через полчаса. Его била крупная дрожь, скованные руки выворачивались под неестественным углом, сдирая кожу с запястий, а все ниже живота было будто объято пламенем. Весь в слезах, поту и собственной сперме после нескольких мокрых и сухих оргазмов Уен осипшим от бесконечных криков голосом слезно умолял Сана отключить это адское устройство, обещая сделать все, что угодно. Абсолютно все. Кто бы мог подумать, что мужскую гордость можно так легко сломать банальной сверхстимуляцией? С тех пор Уен, имея представление, на что способен Сан, и обоснованно чуя, что то только верхушка айсберга, покорно открывал рот и раздвигал ноги, когда его просили. Пленник даже забросил свои многочисленные попытки побега, будь то постоянные атаки на Сана всем, что было в доступе, или поиск какого-нибудь альтернативного способа улизнуть отсюда, включая суицид. Единственное, за что Уен держался мертвой хваткой, не позволяя другому мужчине отобрать у него последнюю крупицу собственного достоинства, было его сопротивление получать собственное удовольствие. Да, Уен позволял Сану доводить себя до оргазма всеми способами, на которые был способен изощренный нездоровый мозг, но Уен ни единым мускулом лица или звуком не показывал, что ему было приятно. Мужчина понимал, что если Сану захочется, то он заставит Уена и стонать, и корчиться от наслаждения. Но, как оказалось, Сан любил Уена какой-то больной и уродливой любовью. Причем, еще со школы. Тот сам признался в этом однажды, наконец объяснив Уену причину его несвободы. И Уена чуть ли не выворачивало наизнанку всякий раз, когда другой мужчина вел себя как чуткий, ослепленный чувствами, любовник. Когда беспрестанно осыпал Уена комплиментами о его красоте, когда ласкал его тело так, словно в его руках было нечто божественное, когда зажимал в своих удушающих объятьях, когда лез со своими настырными поцелуями. Бесило и то, что Сан был так хорош собой. В представлении Уена все маньяки и насильники были обычными неудачниками с отталкивающей внешностью, которым никто не давал. Этому же Адонису достаточно было улыбнуться, чтобы засветить свои ямочки и вскружить голову любой женщины. Просто бери, не хочу. Но, нет, по какому-то злому року Сану нужно было положить глаз именно на Уена. Из-за этого в тишине своей тюрьмы последнего иногда пробивал истерический смех. Мол, видела бы меня сейчас та Дженнифер со школы, которая была влюблена в Сана и постоянно отшивала клеящегося к ней Уена. – Сан, ты меня действительно любишь? – в один из вечеров обессиленно поинтересовался Уен, будучи прижатым разгоряченным телом Сана к влажной от пота простыне. – Конечно люблю, котенок. Больше всего на свете, – послышался приторный голос Сана у самого уха Уена. Последний болезненно скривился от такого обращения, чувствуя, как волна глубочайшего отвращения пробегает вдоль позвоночника. Любимый котенок. Как же. Всех ли «любимых котят» мы держим на цепи взаперти и почти каждый день насилуем в разных позах? – Тогда дай мне уйти, – осторожно продолжил Уен, опасливо косясь на реакцию лежащего сверху мужчины. – Ни за что. Никогда, – строго ответил внезапно приподнявшийся Сан. В его карих глазах, сурово вперившихся в Уена, полыхала непоколебимая решимость. Сана уже однажды оставил человек, которого он любил всем сердцем. Его собственная мать, на которую был немного похож Уен, что последний узнал только после своего похищения. Тогда Сан поклялся, что в следующий раз он сделает все, что можно и нельзя, чтобы подобное не повторилось в будущем. – Разве, когда любят, не хотят счастья любимому? – завел привычную шарманку Уен. У них уже были сотни подобных диалогов. Уен приводил другие аргументы с другими интонациями: молящими, угрожающими, требующими. Результат оставался один. – Только я могу сделать тебя счастливым, – холодно отрезал Сан и наконец полностью отстранился от Уена. – Сан, пожалуйста, я так больше не могу… – сломанным от выступивших слез голосом ответил Уен. – Привыкнешь. Как привык ко всему до этого, – вымотано отреагировал Сан, вновь оставляя лежащего одного.