like a dog

— Давай, я тебе отсосу, а ты меня трахнешь вот этим, — белая масса, отдаленно напоминающая гель от изжоги и в меньшей степени кончу, выстреливает в район высоты потолка и громко шмякается кляксой на пол. Не. Тоджи не против экспериментов. Но не в то время, когда все нормальные (ключевое слово) люди и шаманята спят зубами к стенке. Барби на пороге не то что появляется неожиданно, сопя и чертыхаясь шагает из текстур. Полотенце на бедрах норовит соскользнуть, а усталость давит на плечи с тройной силой, напоминая что он так-то не пиздюк возрастом «чуть за двадцать плюс». Кукла с этим орудием пыток еще. — Вот это, похоже на херню собачью, — и катетер и шприц в добавку с этим устройством. В каких блядушнях только отрывает подобное? Вода капает с волос, а ночник выхватывает нервозную дерганность напротив. Чего приперся, это ясно. Не игрушку ж тестировать. Приблуда это маневр на отвлечение внимания. Тут классическая сказка с: меня приперло, хочу любви, ласки и кулак в задницу, по возможности. Прижало Шестиглазку, в целом, не так уж сильно, если не завалился к нему прямо в душ. А то ж было, нырнул, в одежде, в кровище и слизи, нес белиберду и тыкался ртом в губы, как сопливый школьник. Его в таком состоянии развести пару раз, лысого погонять, в дырку плюнуть и засадить, его быстро отпустит. Игрушка какой-то новый уровень кругов ада по Данте. Что там с похотью было? — Фактически, это имитация собачьего члена. Или волчьего, — тыкая в уплотнение узла задумчиво изрекает кукла, и шагает по номеру мотеля, как у себя дома. Койка пружинит под его длинноногой тушкой. — Я не разобрался. Но смотри сколько спермы там. Шутка про то, где ж он умелыми руками столько надоил, что аж на огромный шприц хватило, смазывается о чужое нетерпение. И ноги расставил, и скинни эти идиотские в облипку напялил. Весь из себя: иди и возьми. Только задом перед носом не виляет. — Хочешь чтоб я тебе дырку растрахал этим и залил, как в порнушке? — Ты в меня тоже можешь кончить. Как смазка эта штука потрясающая, потрогай текстуру, — жирная белесая капля подтекает с силиконовой головки. Тоджи тычет в поеботу пальцем на пробу. Как смазка сгодится. И как фетиш игрушка для любителей крим-пая тоже. Тонкая паутина тянется меж пальцами, чавкать штука будет только в путь, причем хорошо так. Мысль в голове о закинутых на плечи ногах и опухшей груди под ладонями неплохо так откликается внизу живота. До полноценного стояка лучше б ручками поработать, а потом и ртом, если уж Барби так реально неймется его занять… — Прям могу? — небрежно вытирая каплю о темные штаны фыркает Тоджи и… — О как. Пленка чужой техники прощупывается гораздо лучше, чем джинсы. Кукла сдавленно охает, стоит перехватить его цыплячью лапку под коленом, но бесконечность не спадает. Держится, оплетает его спасительным коконом. Шутка вышедшая из-под контроля, кто-то стресс сбрасывает сижками, шаман же тащит в рот все что плохо лежит. Приподнятый край маски и фиалка неонового цвета из-под влажных ресниц. Херню собачью он все так же продолжает сжимать в руках, будто трофей. — Игрушку кинь куда-нибудь, — полотенце сползает, остается мокрым комом в изножье родео-матраса. Пружинистый, хороший, прям как в лав-отелях. На таком только баб пискливых трахать, да громких тощих мальчиков. Кукла категория промежуточная, но от того не менее шумная. Скулит, плачет, дергает ножками в воздухе, зовет и не затыкается. Чтобы все знали, что ему хорошо. Потом еще торгуется, мол, хочу еще один заходик. Тут чутка тяжелее. Он только на третьем успокаивается. Второй промежуточный — всегда игра с пальцами или рукой. Насадить его как игрушку из маппет шоу и слышать только: хочу-хочу-хочу… Чего хочет, правда, не очень понятно, но когда пачкает простынь под собой белесыми брызгами, поспокойнее становится. К третьему — трахай как хочешь. На боку, на животе, на спине, хоть сажай сверху и пользуй как мастурбатор. Он к этому моменту превращается в лужу, тычется носом, губами куда угодно, за шею обнимает, плечи царапает и поскуливает что-то отдаленно членоразделье. Повязка остается на прикроватной тумбе, как и хрень собачья, Барби с готовностью подползает к коленям и стреляет взглядом вниз. — Давай, не тормози, кукла, он сам собой не вскочет. — Стареешь? — ехидно подначивает Шестиглазка, демонстративно сплевывая в ладонь. — Заводишься, как тачка девяностых годов, до-о-лго. — Зато ты всегда со стояком и разработанной дыркой, — рука шлепает по откляченной заднице. Пробка не прощупывается, но тут можно смело зуб дать на то, что шаманенок к нему готовый прибежал. — Сколько пальцев в тебя можно засунуть не стараясь? Два-три? — Бери все четыре, дедуль, — вот сучка, пальцы прям под головкой сжимает и ведет в нужном темпе. Выучил на свою голову. — Не ошибешься. В лучах тусклого света снежно-белый больше похож на грязно-кремовый. Барби склоняет голову низко-низко, обдает горячим дыханием напряженные мышцы живота. Смотрит хитро, будто лиса, демонстративно открывает рот, слишком широко и почти касается языком выпуклой вены сбоку. Если ему платили каждый раз, как Шестиглазый проворачивает такую залупу, Тоджи б уже золотой унитаз в хату поставил. Ручки умелые, водит, дразнит, сжимает где надо, сплевывает раза два или три, пока наконец не упирается любопытным носом ближе к яйцам. Тоджи даже ему доступа больше даст. Ноги развезет. Пусть кукла больше постарается. А тот и старается. Отчаянно так, будто только на это и способен. Пальцы ложатся на выбритый затылок, щекочут горячую кожу, потирают, пока на бледности мрамора не остается краснота пальцев. Можно пока не давить. Ща налижется вдоволь, наиграется и когда уже за щеку будет брать полноценно, можно обнять дурную головушку руками. Двигать, направлять там… Благодать. Барби шмыгает носом, обхватывая губами тяжесть яичек. Не зря хоть брился, кукле в радость, он довольный, как ребенок в моменте. Целует, а потом… — Сука, — прям до звезд перед глазами. Тоджи зажмуривается, низко гудит неопределенность стона и откидывает голову назад. Блять… вот чего ему точно не хватало после гребанного задания. Умелого алого ротика. Пальцы непроизвольно сжимают снег мягких волос. Сатору мурлычет, согревает в тесной влаге, чуть посасывая и посылает легкую вибрацию, от которой с хера подтекать начинает. Причмокивает, будто леденец пробует на вкус. — Технически, я бы сказал про кобеля. — Технически, ты б лучше меньше пиздел, — бесконечность истончается. Пленка все еще есть, но не настолько ощутимая, как при первом касании. — Если планируешь возиться всю ночь, я не против. Дрыхнуть можно будет хоть до обеда, и снежная королева тут задержится. В последнее время кукла полюбил спать в обнимку. Оккупирует все пространство собой любимым, оплетает тело конечностями, как хуета с тентаклями из второсортного хентая и сопит пуская слюни на грудь или в подушку. Теплые длинные пальцы касаются основания, потирая его, играясь с чувствительностью. Ведут кольцом вверх-вниз, прежде, чем кукла наконец-то сам прижимается подобием поцелуя к щелочке уретры, выцеловывая ее будто лучшего любовника. // Однажды, кукла так задремал. Опустился глоткой до оснований, ткнулся личиком куда-то в лобок и застыл. Кинк на оральную фиксацию был очевидным, Тоджи искренне не подозревал, что масштаб именно такой. Потом пригляделся. Вечные сосательные конфеты, чупа-чупсы по карманам. Так что не удивительно. На вопрос где таким фокусам с отсосами учат, неужели шаманская шарашкина контора тренирует и в таком направлении, звездочка рассыпался в звонком смехе, а потом распизделся о том, как в семнадцать по порнушке тренировался на единственном и любимом дилдо. — Неловко было перед… — нить слов, обрывающаяся в никуда. Ясно перед кем там было неловко и кто именно мог заглянуть не в тот момент. Патлатая подружанька, тут не секрет. Наверняка после этого, лопоухий начал стучаться в чужую комнату. — Короче, тот обмусоленный фаллос недолго прожил, но тренировочный материал из него был очень даже ничего. Вот сейчас успокоился. Сглатывает только периодически, согревает. Расслабленный, будто все кости из тушки вытянули, лежит, только иногда чуть ёрзает, трется бедрами о простыни, пытаясь давление на ширинку ослабить. Хуй там что ослабнет, может штанцы раньше времени заляпает, кто знает. — Барби? — ладонь осторожно собирает челку, перехватывая ее импровизированным кольцом из пальцев. Синеглазка осоловело моргает и сглатывает в который раз. Сука. Стенки гортани тесные и пиздец упругие, так и кончить в глотку недолго. — Давай-ка, потихоньку… Потихоньку снимайся ртом с хуя и раскладывайся. Все конечно очень здорово, но мысль пометить куклу вместе с искуственной спермой изнутри, звучит слишком привлекательно. Глазастый вошкается, ёрзает и ворочается, осторожно приподнимая голову и разрывая контакт кожа с кожей. Рот в слюне, губы опухшие, тут одного взгляда понятно, чтобы выкупить откуда и после чего звезда шаманского мира такой охреневше-осоловелый. — Штаны сам снимешь или раздеть, как ляльку? Сатору морщится, слизывая остатки предсемени с губ: — Напомнить сколько у меня разница с Мегуми? — вот нахер эта бадяга начинается? Учительские пиджак и рубашка, все комом на пол или в изножье койки, разливается-то рвано, как капризный ребенок. Вон. На шее еще следы не сошли. Весь исцелованный, искусанный, как блядь, на которой пробы негде ставить. Соски эти еще… — Не трожь! — проклятая энергия волной подскакивает, как ртуть в градуснике. — Лапать сиськи теперь под запретом? — А чо случилось, Барби? — подначка вскрывает воспоминания недельной давности. — Ты чуть ли не ссался на койку от счастья в прошлый раз, пока я… — Нет! — и ладонями прикрывается, как сельская девственница на сеновале, аж смех берет. Не, ну не нравилось бы конкретно, Тоджи бы мощного леща получил, это все смехуечки. — Я рубашки нормально носить не могу. Все натирает. — А ты смажь и заклей, — постукивая ногтем по такой себе обороне из костяшек, насмехается Тоджи. Аж шрам на губе разнылся, нельзя столько лыбится. — Или хочешь я заклею? Чмокну где больно, а потом… — А потом тяпнешь, как ебливая собака, — ага, но собачий хуй в постель притащил даже не он. — Не надо, сам все потом заклею. И не надо их дрочить как в прошлый раз. — Ты ж сам просил, — можно было не накидывать на вентилятор еще и это, но кукла бесится до смешного очаровательно. Особенно когда начинает карикатурно-картинно задыхаться от гнева и шипеть. — Сам просил, сам видюшку показал и сам руководил. Мог и сам залечить, но это задачка для одаренных шаманят. — Ой бля… — он фыркает и разворачивается на четвереньках, тянется за собачьей приблудой, еще и каким-то чудом извлекает из текстур этого мира смазку. — Давай без… — Без? — трусы эти еще дурацкие. Сначала бренды носил, а теперь каждый раз игра: угадай что выкину? То женские стринги, то кружево, то всратые анимешные, то с принтом волка, то с хоботом. На этот раз почти невинное «slut» во всю жопу. Ну, что правда, то правда. — Я могу без. И заткнуться могу, и трусы порвать, и трахнуть… Барби матерится в моменте, но позволяет утащить себя на колени, усадив спиною к груди. Лапать и лапать его. Тут ущипнуть, там чмокнуть, вот здесь в трусы забраться и начнет краснеть и верещать, как поросенок. — На четвереньки встанешь или на спину плюхнешься? — Тоджи прикусывает мочку уха и трется бедрами о бедра. Задница вроде мелкая у Барби, но такая упругая. Дрочить о нее кайфово. Сдавленный выдох меньше похож на ответ, чем планировалось. — Кукла, давай. Мысли в кучку. — На спине хочу, — он откидывает голову на плечо, смотрит куда-то сквозь потолок. — Только не затягивай… — А что так? В дырке совсем все зудит? — тут много ума не надо, оттянуть резинку трусов, да руку просунуть. Шаманенок дергается, но от прикосновения не уходит. Наоборот двигает тазом ближе подставляясь. Тоджи щупает, хило так, проверяет насколько кукла напиздел. Может и не готов ни хрена, его четыре пальца — это два Тоджи, всунул, высунул и… Со свистом провалиться можно. Стенки податливые, растянутые так, что мышцы едва держат. Мокрый, но не до нужной степени. — С пробкой целый день шлялся? — Могу даже рассказать каково стоять перед пердунами и думать о том, что их блеянье интересует меня куда меньше, чем малышка с диаметром в твой член, — техника шарашит неплохо. Обзор всех шести глаз, как под камерами. Барби выскальзывает из объятий рассыпаясь по простыням. Раскрасневшийся и довольный, труханы едва спущены, стояк почти ничем не прикрыт. Ноль невинности и понимания, что вот он, золотой телец всего магического мира. Лежит и несет всякий порнушный бред. — Позорище сними свое, шлюшка, — смешок режет губы, оттягивая резинку трусов, зубоскалит Тоджи. — И ноги шире. Смазки в тебе кот наплакал. // Края чуть отекшие, розовые и вокруг силикона смотрятся даже как-то инородно. Ободок поблескивает от смазки, пропуская вовнутрь миллиметр за миллиметром толстый ствол игрушки. Сатору жмурится, дышит глубоко, в основном животом, так что если толкнуть хреновину в него по основание, то наверняка можно будет увидеть очертание игрушки сквозь пергамент аристократичной бледности. Пятно от лубриканта растекается под раскрытыми ягодицами, а колени дрожат. Еще пара движений и начнет сводить их, смешно канюча, что ему много. Но это много-то ему и нужно. По уплотнение узла хуй примет. Хотя постараться можно. Тоджи на пробу обводит кольцо растянутого ануса. Тут все горячее… неприлично растянутое и если потянуть игрушку назад, стенки выворачиваются пухлым ободком. Пиздец. — Глубже… — Твое глубже сейчас станет анальной трещиной. — бутилек смазки почти пуст. Бедра все блестят, хер и тот весь перепачкан. Тоджи не отрывая взгляда от космических зенок опускается подбородком на уровень выступа тазовых косточек, слизывая излишки влаги и проходясь кончиком языка почти у самого основания. Кукла дергается, будто ошпаренный, беспомощно сжимая простыни. — Лежи и не пизди. — Черт, а я думал это прерогатива. Пародия на волчий хрен замирает у самой шишки. — Эта хуйня… — Хочу ее до стопора, — и едва ломаясь на части. — Пожалуйста. И если бы Тоджи умел отказывать такому тону, он бы точно отказал, а пока… Завинчивающимися движениями и миллиметр за миллиметром, разумнее было бы трахнуть его сначала этим без узла, но нет же, концепт умеренности и терпения был придуман для долбоебов, а не любителей получить все и сразу. Кукла прикусывает губу и приподнимает ногу, выгибается в немыслимой дуге, пытаясь найти опору или хотя бы что-то, что удержит его от падения в бездну. Поздно, звездочка, ты уже там… Свет, рассеянное золото по постели, подсвечивает все, начиная от блестящих гляделок, заканчивая оставленными в прошлый раз следами. У него ж даже родинки есть. По пальцам одной руки сосчитать можно, но все же. Тоджи толкает игрушку до мокрого чавкающего звука и любуется результатом своей работы. А любоваться есть чем. Разрушенной куклой. Годжо нелепо тянется к собственному члену и тут же одергивает себя, виляя бедрами, сжимаясь вокруг игрушки, хнычет. — Попробуешь вытолкнуть сам или мне немного потрахать тебя ею? — пальцы на пробу тянут силикон назад, а Барби сводит ноги ловя руку в плен, без возможности вытащить. — Настолько приятно быть сукой на узле? — Хочешь… в следующий раз в тебя запихнем и узнаешь? — Не испытываю особого желания тестировать анальные радости, — узел расширяет розовое колечко, выворачивая стенки кишки краями наружу. Шутки про розочку далеко на за горами. — Давай, красотка, наполовину вытолкнешь, а потом тебя и накачать можно. Подтекать будешь, как дырка общественного туалета. Ладонь надавливает на низ живота до жалобного отчаянного воя. Сатору расставляет колени шире, толкая членом в пустоту. Попытка насадиться на воздух и трахнуть его — десять из десяти, только игрушку по другому выталкивать стоит. — Неправильно, кукла, давай, — слышно как трещит несущая конструкция самоуверенности и тяжести мира на плечах. — Почти вижу как ты пытаешься. Нырнуть лицом между длиннющих ног и лизнуть растянутое кольцо мышц, прием грязный и беспощадный. Но и Барби честно не играет… // — Не-не-не, дохера! Давай… Тоджи, пожалуйста! — Ух ты, Барби, так я уже не дед? — в шприце вроде и не так много. Он клизмы в себя больше принимает. Может со смесью тяжелее ощущается? Игрушка из него почти выпадает по итогу. Нихера не держится, узел сделал черную пропасть, сквозь которую отлично видно белое разливанное море, которое вытекает чуть ли не рекой. Смазка. Искусственная конча. — Сожмись на сколько сможешь. Давай, — тут и три пальца погоды не сделают, так. Затычка.- Барби… — Барби заебалась, — отчаянный всхлип и соскальзывающая с края койки бледная ласта. — Пиздец. Мне реально будто все кишки обкончали. Громкое шмыганье носом, в сочетании с зареванным личиком. Тут то работы, на пару минут. А куколка уже на атомы распался. Игрушка валяется поблизости, светлая патока все еще сочится с уретры. Лужица натечет не хуже той, что перепачкала кое-чей бледный живот. Годжо мелко дрожит, потирая ладонями щеки. Попытка привести себя в порядок после двух оргазмов засчитана, но где-то на пять из десяти. Можно и лучше. — В душ тебя тащить или сам доковыляешь? — мысль о том, как этот гений походкой пингвина доползет до ванной и будет стоять со шлангом в жопе, матерясь на свою очередную около гениальную идею, заманчивая. Потеки еще эти на ногах. Вот такое зрелище еще и на камеру заснять можно. Шестиглазка подвисает. Как комп из нулевых. Моргает. Пялит будто Тоджи хероту сморозил. — Чо? — А ты? Вопрос ставит в тупик довольно мощно потому что… ну что они в порно что ли? Кончили вместе и жили долго и счастливо в лучших традициях хоум видео. Ну это не серьезно. — Дурака не… — Не-не-не, мы так не договаривались! — по запястью прилетает неплохой такой шлепок. — Игрушка это славно, но я через две провинции не за этим сюда примчался. — Прям через две? — пальцы потирают горячие натруженные края. — Так нахуй ко мне тянуло присесть? Кукла кивает, будто они обсуждают самую очевидную вещь в мире. — Поиметь тебя по смазке, растянутого, растраханного и переполненного… — Как шлюшку из общественной блядушни, ну. Ты еще скажи что это не твоя голубая мечта, — его голубая мечта, как нибудь присунуть Барби на горе денег. Ну и дом собственный, где-то на отшибе мира. Желательно там где вечная зима. Со Шпингалетом помириться, но это из разряда невыполнимо. Нет, ну… оттрахать Барби он всегда мечтает. — Можешь просто в меня спустить и все. Хотя… Ага. Просто спустить. — На бок завались, — больше похоже на приказ. — И постарайся не пиздеть. — А иначе? — А иначе, запихну твои трусы тебе в рот вместо кляпа, кукла. Годжо Сатору открывает рот. // — Тише, — гиперчувствительность выкрученная на максимум. Бесконечность шумит, как радио-помехи. Тоджи проталкивает два пальца, цепляет валик краев. Мышцы под натяжением белеют, а стоит ослабить давление, кровь приливает обратно, превращая припухший обод в налившуюся алым розочку. — Хочешь потом вылижу? Засуну язык туда, куда ты так хочешь, — обломок стона разваливает на две половину духоту комнаты. — Кукла. Тоджи чувствует себя псиной. Член болтается, как стопа в растянутом папашкином носке. Пальцы не спасают ситуацию особо. Смазка и белая дребедень чавкают, блестят на круглых ягодицах, при очередном шлепке тянется нитями паутины. Ладонь накрывает низ живота, Барби поскуливает пряча лицо в подушке, прикусывает зубами наволочку… Пленка тонкой прослойкой бесконечности пытается спрятать обнаженные крылья лопаток, укрыть от наглых прикосновений, только куколка зря старается. Внутри-то от всего не спрячешься. Там угол чуть поменять, третий палец добавить и долбить по простате, пока остатки-сладки с члена не потекут. — Сожмись-ка, давай, знаю, что умеешь, — белый пух волос лезет в рот, Тоджи лижет чужой затылок, собирая солоноватую пряность пота. Все равно звездочка сладкий, как конфета. Топиться в его запахе и вкусе можно. Его б только подтолкнуть к оргазму, а там… Попытка хилая, но ее хватает. В сочетании с плачем, стонами и мелкой дрожью, от которой яйца звенят. Зубы цепляют кожу шеи, оставляя очередной отпечаток поверх старых. Красная отметина пылает в слабом отсвете настольной лампы. Бесконечность наконец полностью панцирем покрывает бледную кожу, ограждая Барби от всего. Его оргазм больше смазанный, нечто из серии из последних сил и, можно смело заявить, что относительно на сухую. Тоджи замирает внутри наслаждаясь иллюзорной узостью. Стеночки опухшие, сокращаются вокруг, сжимаются, даже пальцы чувствуют это. Пиздец как хорошо. Он толкается в последний раз и проводит по основанию, выдаивая остатки прям вовнутрь. Каплей больше, каплей меньше в общем беспорядке. Тоджи лениво отстраняется, наблюдая как поток фейковой кончи, смазки и собственного семени, наконец полностью вытекают из раздолбанного нутра Барби. Сфоткать бы его такого. В коллекцию закрытой папки на звонилке. И гонять лысого на такое зрелище долгими, зимними ночами. Он прикрывает глаза только на секунду, вслушивается в ритм дыхания. Не спит, но где-то на грани. Пока окончательно не отключился, его б в ванную, отмыть и… — А что там про вылизывать было?