Потерянный голос

И если сказать не умеешь «хрю-хрю»,

Визжи не стесняясь: «и-и!»

(детский стишок)

      Рокэ проснулся, как обычно, ни свет ни заря. Всласть понежился в постели минут пять, а потом бодро гаркнул, подзывая слугу, ночующего в соседней комнате:       — Эй, Пепе! Пе… пе…       И, не стесняясь, выбранился вслух. Стесняться было нечего: его бы все равно никто не услышал.       Почти каждую весну он вот этак попадал впросак. Подлая олларианская погода светила в окно ослепительно-ярким солнцем, подмигивала солнечными зайчиками, припекала щеки, заставляла весело жмуриться, манила, дурила голову — и Рокэ каждый раз ловился, как мальчишка, и верил, будто на улице теплынь, и выезжал в легком плаще, без шарфа, грудь нараспашку, как привык у себя дома, в Кэналлоа. Двор встречал обманчивым ласковым теплом, запахом прогретых сосновых досок и первых гиацинтов, распустившихся в палисадничке, выходящем на солнечную сторону — а потом оказывалось, что за воротами пронизывающий ветер, а возвращаться и кутаться герцогу Алве уже вроде как и не к лицу, и не так уж и холодно вроде… не Зимние же Волны, в конце концов… а наутро просыпаешься вот таким. Либо с голосом как у старого церковного органа, либо без голоса вовсе… Почему-то это было особенно унизительно. Одно дело — быть раненным в бою, в поединке… А тут, понимаешь, ни с того ни с сего собственное тело вдруг взяло и подвело! Мерзость какая!       И ладно слуги, слуги ко всему привыкли, видели соберано таким уже не в первый раз и повиновались по щелчку пальцев и движению бровей. Но Окделл! Рокэ подумал даже, не отменить ли тренировку — но счел унизительным настолько поддаваться собственной слабости. Еще чего! Он, как ни в чем не бывало, спустился во двор, небрежно кивнул в ответ на робкое «Здравствуйте, э-э… монсеньор!», сбросил колет и встал в позицию.       Вынужденное молчание поначалу раздражало, но вскоре Рокэ обнаружил, что с Окделлом разговаривать не обязательно. Достаточно было пристального взгляда, поджатых губ, движения брови — остальное юноша прекрасно додумывал сам. Нет, пожалуй, так было даже увлекательней! Сперва Окделл, кажется, обиделся, что с ним не поздоровались, и принялся воображать себе невесть что; после третьего пропущенного удара он, наконец, спохватился, ожил и зашевелился, причем довольно бодро. Потом, видя, что прошло уже добрых полчаса, а Рокэ все еще не сказал ни слова, Дик внезапно вообразил, что он молодец, воодушевился и запорхал со шпагой, будто кавалер на придворном балу. Рокэ нахмурился. Окделл понял, что все плохо, встревожился, заметался и в итоге чудом не наделся глазом на шпагу вопреки всем стараниям Рокэ и невзирая на защитный колпачок. Тут Рокэ понял, что с этим безобразием пора заканчивать.       Он жестом дал понять, что с него довольно, и велел Окделлу следовать за ним. Они поднялись в кабинет, Рокэ взял лист бумаги и открыл письменный прибор.       «Я потерял голос», — написал он. Показал записку Окделлу, полюбовался выражением его лица и дописал: «Не спешите радоваться, это ненадолго! А пока что это хороший повод обучить вас морисскому языку жестов. Ступайте переодеваться, после завтрака приступим!»       * * *       Нет, все же Окделл был неимоверно медлителен! Не то чтобы Рокэ случалось видеть, чтобы кто-то другой полностью освоил язык жестов за один день — а точнее, в промежутке между завтраком и обедом, — но ведь он-то так мог, отчего же Окделл не может?       Рокэ тяжко вздохнул, скрипнул зубами и повторил новый жест В ТРЕТИЙ раз.       — Позвать Хуана? — неуверенно предположил Дик. — Нет? Тогда… Хулио?       — На хуй! На хуй пошел! — не выдержав, заорал Рокэ — и у него, о чудо, даже получилось произнести это вслух! А лучше бы не получалось. Это прозвучало на редкость жалко: то ли поросячий визг, то ли мышиный писк — в общем, нечто среднее. Рокэ так расстроился было… но тут представил, как это звучало со стороны, не выдержал и согнулся в четыре погибели, заливаясь беззвучным хохотом.       И вечнообидчивый Окделл, как ни странно, вместо того, чтобы как следует обидеться — благо, и повод был вполне законный, все же не всякий день герцога Окделла в лицо посылают на хуй, — отчего-то взял и покатился со смеху вместе с ним. Рокэ давно не слышал, как смеется Окделл, а смех у него оказался неожиданно приятный — и ни капли не обидный. А просмеявшись, Окделл вдруг предложил:       — А хотите, мы вас медвежьим салом разотрем?       — С Колиньяра покойного набрали? — просипел Рокэ.       — Из Надора привез, — невозмутимо ответил Окделл. — На случай простуды. Медвежьим нутряным салом от простуды растереться — первое средство! А если еще и внутрь…       — Нет-с, увольте-с! — это Рокэ уже не просипел, а прошипел по-змеиному. Никогда не подозревал за собой такого разнообразия… — Мне в детстве барсучьего сала хватило, я от одного запаха… кхе-кхе… — тут он скорчился в приступе кашля, но наконец договорил: — От одного запаха блевал дальше, чем видел!       — А может, молочка горяченького, соберано? — вкрадчиво предложил неизвестно откуда взявшийся Хуан. — С медком, с маслицем…       Рокэ брезгливо скривился, но, как оказалось, худшее ждало впереди. В кабинет, отодвинув Хуана серебряным подносом, величаво вплыла Кончита.       — Я вам, соберано, инжиру в молоке сварила, — сообщила она, отодвигая разбросанные по столу бумаги. — Вот, извольте откушать, лекарь ваш говорит — от простуды первое средство…       Домомучительница нависла над столом, проникновенно глядя в глаза. А просто взять и послать женщину подальше у Рокэ язык не поворачивался. Пришлось лопать гнусное месиво. Одно утешение: от такого леченья любая зараза должна была повернуться и бежать в ужасе. Что было бы весьма кстати: назавтра Рокэ ждал королевский совет.       * * *       Назавтра выяснилось, что королевскому совету придется обождать — как и самому королю. Первый маршал так позорно хрипел, сипел, блеял и свистел, что явиться в таком виде на публике было решительно невозможно.       Пришлось распустить слух, будто Первый маршал ушел в запой. Для пущей убедительности Рокэ расположился в гостиной, обложившись пустыми бутылками, гитарой и сидящим на ковре Окделлом. В обязанности Окделла входило указывать периодически являющимся гонцам на вдребезги пьяного маршала и сокрушенно разводить руками. В остальное время Рокэ, и вполовину не настолько пьяный, как хотелось бы, попеременно играл на гитаре и обучал Окделла языку жестов. К тому времени, как за окном стемнело, они с Окделлом уже довольно бойко спорили на этом языке: то ли у Дика от непривычного способа общения язык развязался… если это можно так назвать, то ли дело было в двух бутылках «Черной крови», что пришлись на его личную долю.       * * *       На третий же день Рокэ, проснувшись спозаранку, обнаружил, что голос наконец-то прорезался, причем не его собственный, а великолепный густой бас, как у Рамона Альмейды, которому он втихомолку всегда завидовал. Рокэ даже спел на пробу этим новым голосом пару песен, и жалел теперь только об одном: что бас у него ненадолго и скоро пройдет. А пока он заперся в кабинете и принялся поднимать иммунитет. Ему кто-то говорил, будто в красном вине уйма всяких веществ, очень полезных для иммунитета. Иммунитет подниматься не спешил, зато хотя бы настроение улучшилось.