Часть 28
9 января 2026 г., 14:00
Удар. Удар. Сдвоенный хук, от которого в локтях отозвалось тупой болью.
Тяжёлая кожаная груша жалобно стонала под кулаками, пока Чонгук медленно и методично стирал себя в порошок, занимаясь грёбаным саморазрушением. Он не намотал бинты — ему нужна эта боль. Чтобы костяшки горели огнём, чтобы кожа лопалась, превращаясь в кровавое месиво. Каждый раз, когда кулак врезался в жёсткую поверхность, он представлял, что бьёт не мешок, а свою собственную тупую гордую рожу. На поверхности снаряда уже расплывались багровые следы, но ему было мало. Мало, сука!
С каждым ударом он выплёскивал ту ярость и невыносимую ёбаную тоску, что грызли изнутри последние три дня. Три дня тишины. Три дня без запаха Тэхёна, без его тихого дыхания, без этого взгляда, от которого у него всё внутри переворачивалось.
Удар. «Хочешь стать моим грёбаным папиком?» Сука, как он мог это сказать?!
Удар. «…ты в своих ёбаных розовых очках не видишь!». Память услужливо подсовывала побледневшее, со сломленным взглядом лицо ботана.
Удар. «… а по вечерам ждал тебя с ужином дома и пробкой в заднице?!»
Чонгук ненавидел себя. Ненавидел за то, что уёбищная гордость оказалась важнее человека, который, блядь, просто хотел спасти его мать. Гнобил себя за каждое слово, выплюнутое в тот вечер. Каждое из них теперь возвращалось свинцовой тяжестью, оседая в лёгких и не давая вздохнуть. Хотелось вырвать себе язык, который посмел сказать Тэхёну всё это. Тому, кто отдал ему всего себя, кто принял его, дрожал в его руках, целовал и смотрел так, будто он… что-то значит.
Внутри всё горело синим пламенем. Но гордость — ёбаная наследственная черта всех нищих ублюдков — впилась в глотку когтями. Если он вернётся сейчас — он, блядь, сдастся. Если примет эти деньги — станет просто бесполезным ничтожеством, которое в конце концов ботан просто выкинет за ненадобностью. Но без Тэхёна Чонгук чувствовал себя выпотрошенным. Как этот, сука, мешок, что он методично забивал до смерти, пытаясь заглушить дыру в груди физической болью. Но боль в руках была ничем по сравнению с тем, как его выворачивало наизнанку от осознания: он сам своими руками разрушил единственное чистое, что было в его дерьмовой жизни.
— Эй, Гук, тормози, нахуй, ты её сейчас порвёшь, — голос Юнги раздался за спиной как назойливый шум. — Успокойся, блядь. Тебе кулаки понадобятся целыми, если не хочешь сдохнуть в первом же раунде.
Чонгук даже ухом не повёл. Очередной удар был такой силы, что цепь, на которой висела груша, жалобно взвизгнула, едва не вырвавшись из потолка. Он ощущал, как кровь стекает по пальцам, как горячий пот заливает глаза, но остановиться — значило остаться один на один со своими мыслями. А мысли убивали быстрее любого хука.
— Слышь, — друг подошёл ближе, прислонившись к облезлому столбу, — ты чё, реально вчера записался на этот проект по экономике? После того, как этот старый уебан с тобой говорил?
— Да.
— А нахуя? Ты же понимаешь, что никто, блядь, не даст тебе победить. Или ты хочешь мажорчика напрячь? То-то он весь бледный последние дни. Правильно, пусть теперь он поработает на тебя. Отработает должок.
Чонгук замер. Груша по инерции качнулась назад, сильно ударив в плечо, но он даже не шелохнулся. Слова Юнги попали в самую рану. В ту самую, которую Чонгук сам себе нанёс.
— Перестань.
— Да ладно тебе, — Юнги хохотнул, не чувствуя, что ходит по краю ёбаной пропасти. —Такие, как он, думают, что если у них в кармане пачка денег, то они могут купить любого пацана и превратить в свою карманную собачку. Я вообще не представляю, как ты столько дней вытерпел эту богатую суку…
Он развернулся настолько быстро, что Мин даже моргнуть не успел. Кулак, сочащийся кровью, замер в паре сантиметров от чужого лица.
— Ещё хоть одно, сука, слово о нём, — прошипел Чонгук, нависая над парнем, — и я тебе, нахуй, челюсть прямо в горло вобью.
— Осади, Джей. Ты чего, блядь? — Юнги медленно поднял руки, и лицо вмиг стало серьёзным. — Ты из-за этого мажора на меня кидаешься?! Мы с тобой столько лет в одном дерьме варимся, а ты из-за этого… этого имбецила на своих братьев бросаешься?
— Ты нихуя о нём не знаешь! — рявкнул он, и в этих словах было столько боли и отчаяния, что Юнги непроизвольно отступил на шаг. — Ты, блядь, не знаешь, какой он на самом деле! Он чище любого из нас! Он предлагал мне всё, что у него есть, просто чтобы моя мать жила! А я… Я, сука, втоптал его в грязь, потому что я трус, Юнги! Трус, который боится быть должным!
— Да что с тобой, чёрт возьми, творится?! — друг тоже сорвался на крик. — Какого хуя ты его, блядь, так защищаешь?! Ты как вернулся с этого ебучего курорта, ведёшь себя как… как реальный педик! Очнись, блядь! Ты нормальный пацан или кто?!
Чонгук стоял, тяжело дыша, и внезапно весь этот ёбаный мир, вся эта «нормальность», все эти понятия о том, как «должен» вести себя пацан, стали казаться тесной вонючей клеткой. Душной, сука, убивающей всё живое внутри. И ему вдруг стало плевать на всё. На косые взгляды, на репутацию, на этот район.
— А что, если и так?! — Он сделал шаг вперёд, смотря другу в глаза. — Что, если я педик, Юнги? А? Что, если я люблю его так, что дышать, сука, не могу без него?! Что ты мне сделаешь, а?!
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как на улице натужно сигналит какая-то развалюха. Юнги смотрел на него, открыв рот, Сокджин, что до этого молча сидел на лавке, выронил бутылку с водой, и она с глухим звуком покатилась по линолеуму.
— Ты… ты сейчас это серьёзно, блядь? — пробормотал Юнги, отступая.
— Серьёзнее некуда, нахуй, — отрезал Чонгук. Каждое слово давалось с трудом, но приносило извращённое болезненное облегчение. Словно он сдирал с себя старую гнилую кожу. — Да, я педик. И я люблю Ким Тэхёна. Больше жизни, сука, люблю. И мне насрать на ваши понятия. И если у кого-то из вас с этим проблемы — скажите мне это прямо сейчас в лицо. Чтобы я знал, сколько «друзей» сегодня потеряю.
Он прошёл мимо застывшего Юнги, с силой толкнув его плечом, и вышел на улицу в сырую гнилую сеульскую темноту. Тело трясло крупной дрожью. Гордость всё ещё была на месте, никуда не делась, сука, но теперь она была сломлена. Он чувствовал вкус собственной крови во рту и холодный ветер на лице. Ему нужно было к Тэхёну. Прямо сейчас. Даже если тот захочет его отметелить. Даже если плюнет ему в лицо и скажет убираться. Чонгук заслужил это. Он заслужил всё, что угодно, лишь бы снова увидеть его глаза.
***
Для Тэхёна эти три дня превратились в бесконечный зацикленный кошмар наяву. Сначала была ярость. Каждый раз, когда в памяти всплывали слова чудовища, его буквально трясло. Он чувствовал себя так, будто его использовали и выкинули, указав его место. Как Чонгук так мог? Как мог превратить их самую интимную, самую честную минуту во что-то настолько грязное и унизительное? Тэхён ненавидел его за это, за его упрямство, за эту тупую гордость, что оказалась для него важнее их обоих. Но ярость быстро выгорела, оставив после себя серый пепел понимания самой сути чудовища и тошнотворную пустоту. Он понимал, что слова, которые так ранили, исходили не из желания причинить боль, а из глубокой неуверенности и неумения. Чудовище просто не знало, как строить отношения. Для него доверие — непостижимое понятие, а душевная близость — источник постоянной угрозы. Чонгук привык ждать удара, привык защищаться и быть один. Ярость уступила место пониманию и страху. Страху, что принц навсегда так и останется для дракона противником, которому тот не может проиграть. — Тэ, ты выглядишь ужасно. Может, всё-таки поедешь домой? — Чимин обеспокоенно заглядывал ему в лицо в перерыве между лекциями. — Просто… отравился чем-то, — выдавливал он, прижимая ладонь к животу. И он не врал. Его действительно тошнило. От мыслей, от запаха кофе, от самого себя. Кожа приобрела нездоровую бледность, а под глазами залегли такие тени, что не мог скрыть никакой консилер. Профессор Ли на лекции по бизнес-кризису даже прервался, чтобы спросить, не нужно ли ему в медпункт. Он выглядел как человек, медленно умирающий от внутренней лихорадки. Но Тэхён не уходил. С маниакальным упорством мазохиста он заставлял себя приходить в университет, сидеть на парах и — самое ужасное — искать его. Он видел Чонгука каждый день. И издалека даже казалось, что у того всё в порядке. Джей смеялся над шутками Юнги, размашисто шагал по коридорам, и ни один мускул на его лице не выдавал произошедшего между ними. Но Ким чувствовал. Каждый раз, когда их пути пересекались, случайно или по воле Тэхёна, он ловил на себе этот взгляд. Чонгук не смотрел на него прямо, он мазал взглядом по касательной, но в этой доле секунды Тэхён ощущал почти физическую боль. Это был сломленный затравленный взгляд человека, который сам себе затягивает петлю на шее и при этом ненавидит каждого, кто пытается ему помочь. — Тебе ведь тоже хреново, — буркнул он, стоя у окна на третьем этаже и глядя, как тот внизу курит уже третью сигарету подряд после их совместной лекции. — Грызёшь себя изнутри, захлёбываешься своим дерьмом, но ни за что не сделаешь шаг навстречу. Ему хотелось подойти. Хотелось вцепиться в его толстовку и орать, пока до этого идиота не дойдёт, что его гордость — это яд. Но потом он вспоминал пренебрежительный тон Чонгука в тот вечер. И собственная обида, как стальной щит, смыкалась снова. Вечерами в квартире было невыносимо. Он приходил из университета, ложился на кровати и тупо пялился в потолок, пока не становилось настолько невыносимо, что, сгребая Пусю в охапку, он утыкался в пушистый мех, чтобы не завыть. Тэхён злился на его тупость, но еще больше — на свою неспособность просто вычеркнуть его. Принц был болен Драконом. И это отравление было похлеще любого пищевого. Он вышел из библиотеки, где последние несколько часов пытался забить голову чем-то, что хотя бы отдалённо не было похоже на тёмную фигуру с пряным запахом. Чёрная машина с тонированными стёклами, что уже несколько дней «жила» на окраине поля его зрения, медленно выехала из тени деревьев и пристроилась следом, как только он свернул в менее людную часть университетского парка. Тэхён медленно плёлся по залитой густыми тенями алее, размышляя о том, что всё же, наверное, стоит сегодня нормально поесть. Как бы ни было тяжело морально, издевательства над телом до добра не доведут. Вот только из размышлений о выборе между юккедян и кимчи-чиге выдернул внезапный звук быстро приближающихся шагов. Годы тренировок, которыми его изнуряли в детстве, сработали прежде, чем он успел осознать опасность. Он интуитивно развернулся, тут же уходя в сторону от приближающейся руки, но в это же мгновение кожу обжёг острый укол в шею. — Твою мать… — выдохнул он, наотмашь ударяя возникшего справа лысого мужчину и тут же переключая внимание на двух других, что обходили сзади. Тело само приняло боевую стойку, но стоило сделать шаг, как земля под ногами качнулась. В шее пульсировало, и ледяная волна чего-то чужеродного стремительно разливалась по венам. Тэхён увернулся от первого замаха, контратакуя и ощущая, как собственные движения вязнут. Снова выбросил руку для удара, целясь в горло противника, но силуэт стоящего перед ним внезапно раздвоился. Кулак прорезал воздух там, где секунду назад была чужая голова. — Чёрт… — Тэхён тряхнул головой. В глазах поплыло. Очертания деревьев и фонарей начали плавиться, превращаясь в бесформенные пятна. Страх, холодный и липкий, сдавил горло. «Нет, нет, только не снова. Только не сейчас». Эхо из прошлого царапало по сознанию, пробуждая панику. — Гляньте, а щенок-то с зубами, — раздался чей-то хриплый голос, доносящийся словно из-под воды. — Ничего, сейчас химия его приструнит. Тэхён пытался отбиться. Он ударил ещё раз почти вслепую, чувствуя, как мышцы превращаются в вату. Ноги подкосились. Он упал на колени, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, который стал слишком густым. — Отвалите… — прохрипел он, когда чьи-то руки схватили за плечи. Он боролся, кусая губы до крови, чтобы боль хоть на секунду вернула ясность сознания. Но мир неумолимо гаснул. Сознание уплывало, оставляя его один на один с детским кошмаром. И теряя связь с реальностью, он забыл про обиды, про ссору, про гордость. В угасающем мозгу осталось только одно имя. Единственный образ, что держал на поверхности. Единственный, кому он принадлежал. — Чудовище… — сорвалось с губ надломленным, почти детским шёпотом. — Джей! Мир вокруг превратился в вязкое тёмное болото. Его тащили к распахнутой двери чёрной машины, и он почти сдался, когда громила, державший его, внезапно исчез. Раздался глухой удар, звук ломающейся кости, и Тэхён рухнул на асфальт. Колени обожгло болью, и это помогло на секунду прояснить сознание. В свете тусклого фонаря мелькнуло тёмное пятно. Чонгук не боксировал по правилам — он уничтожал. Уклонившись от замаха второго бандита, Джей перехватил его руку и с тошнотворным звуком вывернул её в локте. А в следующую секунду уже впечатал колено в живот третьему, заставляя согнуться пополам. — Я же предупреждал вас, суки! Сказал, что убью нахуй! — каждое слово сопровождалось ударом, от которого голова противника моталась из стороны в сторону как у тряпичной куклы. — Сдохни… ублюдок! — Кто-то налетел на Чонгука, пытаясь сбить с ног. Сквозь пелену он видел, как Джей обхватил лысую голову одного из них и несколько раз с размаху ударил лицом о капот машины. Металл прогнулся. Кровь брызнула на лобовое стекло. В глазах чудовища не осталось ничего человеческого, только первобытная чёрная жажда. Тэхён, пошатываясь, попытался подняться. В голове всё плыло, но когда один из нападавших пролетел мимо, он инстинктивно выставил руку, перехватывая грузное тело и нанося удар. — Вызовите полицию! — где-то вдалеке послышались крики студентов. — Там драка! — Сваливаем! — крикнул лысый, вытирая залитое кровью лицо. Оттолкнув Чонгука, двое подхватили бессознательное тело своего дружка и буквально запрыгнули в машину. Мотор взревел, шины взвизгнули, оставляя на асфальте чёрные полосы. Машина скрылась за поворотом, а на аллее воцарилась тишина, прерываемая тяжёлым хриплым дыханием. Чонгук медленно обернулся к нему. Чёрная футболка разорвана на плече, мокрая от пота и… чего-то ещё. По лбу стекала струйка крови, заливая бровь, костяшки пальцев были содраны в мясо. Тэхён замер. Перед его глазами внезапно вспыхнула совершенно другая картинка: холодный подвал, распахнутая дверь и отец, стоящий в луже чужой крови. Тогда маленький Тэхён забился в угол, до смерти напуганный не похитителями, а той жестокостью, с которой отец пришёл его забирать. Этот образ наложился на Чонгука. Тэхён непроизвольно отшатнулся. — Тэ… ты как? Они… — Джей сделал шаг, но вдруг замер, прижав руку к боку, и медленно опустил голову. Между пальцев быстро проступала густая тёмная кровь. Она текла по ткани, капала на асфальт, окрашивая всё вокруг. Ступор мгновенно испарился. Весь страх, все старые травмы и недавние обиды исчезли, сметённые ледяным осознанием. — Чонгук! — Он, запнувшись в ногах, бросился к нему. Тело штормило из-за наркотика, и он едва успел подхватить Чонгука, прежде чем тот опустился на колени. Тэхён обхватил его руками, прижимая к себе. Липкая тёплая кровь тут же пропитала собственную рубашку. — Боже… Чонгук, нет… не смей… — Он судорожно пытался зажать рану ладонями. — Джей, смотри на меня! Слышишь?! Помогите кто-нибудь! — Ботан… — Тот тяжело опёрся на него, утыкаясь лбом в плечо. — Ты в порядке? — Да… да… я в порядке! — Он задыхался, прижимая его к себе так крепко, словно пытался влить в него свою собственную жизнь. — Держись, слышишь! — Прости… меня, Тэ… — Молчи, тебе нельзя говорить… — он шептал, целуя его в окровавленный висок. — Просто держись… пожалуйста! Тэхён не отнимал ладоней от пульсирующего бока, даже когда их окружили люди в форме. Его пальцы онемели, став единым целым с липкой остывающей кровью. Он что-то бессвязно шептал — молитвы, проклятия, обещания, прижимаясь лбом к холодному виску чудовища. — Сэр, отпустите его, врачам нужно работать! — чей-то голос доносился сквозь толщу воды. Он рванулся, оскалившись, когда его руки силой оторвали от Чонгука, но наркотик в крови окончательно взял своё. Ноги подкосились. Он видел, как на Джея набрасывают кислородную маску, как бледное, залитое кровью тело исчезает в глубине машины скорой помощи. Последнее, что он запомнил, это оглушительный вой сирен и яркие вспышки красно-синих маячков, отражающиеся в стёклах. А затем тьма окончательно его поглотила.
