The successor

      «Отвратительно».       Это слово приходит на ум всё чаще. Я пытаюсь делать вид, что ничего не происходит. То есть, совсем – ни-че-го: ранним утром я включаю в давно опустевшем городе сирену, оповещающую о прекращении дождя, включаю светофоры, отправляю наблюдателей следить за порядком... Кукла, играющая в кукольный домик! Я почти рад, что никто из коллег не видит, как я медленно еду крышей тут – сам бы я лишь с презрением отвернулся от такого... но моё отвращение вызвано не этим.       Где-то там, внутри, слишком близко к отсеку памяти, что-то гниёт. «Что-то» – это я, и больше всего на свете мне хочется верить, что я – это только кукла, запертая в четырёх (шести?) стенах. Маленькая, незначительная, в сравнении с огромным корпусом... но это куда лучше, чем ощущать, как расползаются куски органики! Пусть лучше это буду не я: кусок моего оборудования, кусок моего дома, кусок оболочки... Только, пожалуйста, не я сам! Я стараюсь не пользоваться функциями, которые расположены в том районе – не хочу обнаружить, что они мне больше недоступны. Но даже не это поднимает во мне острую, похожую на человеческую тошноту, волну омерзения, от которой все процессы сбиваются, замирают, перезапускаются по-новой, выдавая ошибку...             Будто мало мне было того, что я сгниваю заживо: гниль куда-то перемещается. Я успокаиваю себя тем, что это просто фантазии, что это мнительность, сумасшествие, отчаянное желание хоть какого-то общества, принявшее извращённую форму в моей больной голове... но не могу отделаться от ощущения движения во мне.             Паразиты. Как же я боюсь паразитов. Я едва сносил технические работы, позволяя Древним залезать в меня, и то ненадолго, но это – это совсем другое.       Мне страшно.       – Иди, посмотри, – я киваю наблюдателю, покачивающемуся передо мной в воздухе.       Слышал, многие итераторы дают им имена, но мои безымянны. Может, стоит их как-то назвать?.. Но зачем? Чтобы расстраиваться, когда мусорщики в очередной раз подстрелят штуку-две? Обойдусь.       Наблюдатель добирается до нужного отсека, я чувствую... и исчезает с радаров.       – Вернись?.. – я не знаю, зачем зову вслух, если на это хватит внутренней команды, но чувствую, что в этот раз внутренней команды не хватит. Голоса, в принципе, тоже. Он не вернётся.       Я жду два цикла подряд, не то действительно ожидая невозможного, не то слишком оторопевший, чтобы предпринять что-то ещё. Куда он делся? – я задаю этот вопрос, но даже не пытаюсь искать ответ. Не хочу знать. И не хочу знать, почему по отсеку памяти движется... что-то.

***

      – Одного снимка хватит. Быстро туда – быстро обратно, – решительно говорю я.       Пять наблюдателей, кивнув, исчезают из моего поля зрения. Хорошо, кто-нибудь из них обязательно вернётся... я надеюсь.       Удивительно как несколько циклов, проведённых в неизвестности, лечат страх. Мне почти смешно с себя – сидеть, забившись в угол, и дрожать от страха? Что за глупость! Итератор я или нет?       Я чувствую, как органика распадается на базовые вещества, и чувствую не страх. Я чувствую злость. Злость на себя за то, что поспешил, злость на Семь Красных Солнц, который дал мне исходники, злость на Луну, не давшую ещё воды... Положим, большее её число меня бы не спасло, но истинная причина злости на неё такая жалкая, что я не смею самому себе в ней признаться...       «Как ты могла умереть и оставить меня одного?!?».       Мой организм барахлит и приводит технику в негодность – в конце прошлого цикла уже случилась магнитная буря, и я уверен, что в конце этого будет то же самое. Такие бури ломают меня ещё быстрее, но я чувствую странную злую радость – пусть мне плохо, но этой гнилой дряни будет даже хуже! Она-то вся органическая, в отличие от меня!       Антигравитация сбоит, функции сбоят, я сам сбою... [Ошибка! Перезапустите систему, чтобы продолжить!].       Когда я прихожу в себя, передо мной, как два растерянных глаза одного существа, висят двое наблюдателей. Всего двое?.. Повезло, хоть, не ноль. Я киваю им так же решительно, хоть и сижу на полу среди раскиданных жемчужин.       – Показывайте.       Столько риска ради трёх снимков... Огромная киста гнили с длинными лапками-щупалками медленно идёт по коридору на первом фото. На втором она жрёт нейрон, а на третьем – одного из наблюдателей...       «Отвратительно».

***

      «За что мне это?..».       Спустя много-много циклов слов в моей голове стало больше, а злости меньше. Сложно теперь чувствовать что-то кроме боли – гниль дожрала меня до подобия нервных окончаний, и мне не остаётся ничего, кроме как тупо наблюдать за собственным разложением. Печально. Ещё печальнее то, что где-то там Луна совсем одна... Добрался ли до неё тот слизнекот? Хватило ли ему циклов, чтобы спасти её? Эти мысли немного отвлекают от ощущения распада.       Как жаль, что все жизненно важные части у меня механические и устойчивы к гнили...       – Пять Гнилек, – негромко говорю я и нервно хихикаю. – Пять Гнилек. Пять Гнилек...       Теперь меня ещё и заклинило. Ура.       Не знаю, сколько циклов я так себя развлекаю, хихикая сам с собой и забывая включать в дурацком городе светофоры (да кому они нужны-то там? Мусорщикам, что ли?), но вскоре после того, как дурацкий белый слизнекот покидает мою комнату, мне становится не до смеха.       – За что мне это? – вздыхаю я, глядя, как через отверстие вползает долгоног.       Я избегаю его до тех пор, пока он не хватается своими щупалками за шасси. Прямо сейчас мне хотелось бы думать, что весь я – куда больше, чем просто кукла, что потеря одной маленькой комнатки с дурацкой игрушкой не причинит мне вреда больше, чем потеря значительной части отсека памяти... но я паникую.       – Пусти! Пусти-пусти-пусти!!!       Будь у меня немного больше физических сил (позаботься мои создатели об этом...) я бы оторвал себя от шасси и уполз бы от надвигающейся кисты хоть куда-нибудь. Безумие, конечно – без шасси кукла с места не сдвинется, но сейчас немного не тот момент, когда следует умничать.       Зато теперь я понимаю Древних, которые ассоциировали себя, как личность, с головой...       Впрочем, опытным путём мы с долгоногом вскоре выясняем, что куклу ему не переварить. Я выныриваю из его «внутреннего мира», дрожа от ужаса, омерзения и гнева.       – В-в-вон!       Долгоног непонимающе перебирает щупалками, и я, чувствуя бешенство, хватаю его за них.       – Я сказал – вон!!!       С некоторым усилием мне удаётся вытолкать его наружу. Брысь! Кыш! Не возвращайся!       Нет, раньше долгоноги тоже забирались сюда. Всегда разные – я проверял (вот уж не думал, что на закате своей жизни стану разбираться в сортах долгоногов...). И всегда было достаточно вытолкнуть их из камеры, чтобы они больше сюда не возвращались. Но этот... ЭТОТ! Никто и никогда не пытался сожрать меня! Всем им, как-то, хватало мозгов на то, чтобы не есть несъедобную синтетику!..       Мозги у долгоногов! Ха-ха-ха-ХА-ХА...       «От-вра-ти-тель-но».

***

      Долгоног возвращается снова. Я скептично смотрю на то, как он подносит меня к своему клюву и суёт в рот... Проходили же уже, а? И притом не один раз и не два.       Он постоянно приходит, и моя злость понемногу сменяется апатией. Один цикл похож на предыдущий, но, пока он грызёт куклу, он, хотя бы, не пожирает мои нейроны... Это утешает, но я никак не могу абстрагироваться от куклы и ощутить себя целиком. Интересно, это потому, что биологического во мне теперь только гниль? Боли нет уже много циклов, и это не то чтобы хороший знак. Впрочем, теперь я не ощущаю, как они по мне ползают – и то хлеб.       – Ты глупый, – устало говорю я, когда долгоног озадаченно выплёвывает меня. – Столько памяти сожрал, а всё равно ничему не научился...       Я смотрю на щёлкающий клюв и отрешённо думаю о том, что теперь эта гниль, наевшаяся памяти, нейронов и плоти куда больше я, чем, собственно, я. Вот эта вот раздувшаяся от гноя киста...       «Сам, будто, хоть чем-то её лучше!», – напоминаю себе я.       Ничем не лучше. Самонадеянный идиот, который решил, что сможет решить Задачу и указать другим верный путь... Решил? Указал? Стоило это её жизни, да?!       Долгоног суёт меня к себе в клюв снова, и я почти рад этому...       [Ошибка! Перезапустите систему, чтобы продолжить!].       А если это и правда всё, что от меня осталось? Но так быть не должно!       Я пытаюсь вспомнить Луну, но Старшая Сестра предстаёт в воспоминаниях расплывчато. Как он мог?..       – Ты не должен был есть это, – строго говорю я. – Понял? Всё, что угодно, кроме этого!       Долгоног... отползает. Что-то понял или просто мой голос раздражает даже его? Он пятится к люку в потолке.       – Раз уж сожрал, то хоть забывать её не смей! – я выталкиваю его наружу.       На злость сил не достаёт, но я знаю, что буря в конце цикла выдастся самой мощной за последнее время. Надеюсь, бедолаге не отобьёт хоть какое-то восприятие реальности...       Пф! Беспокоиться о гнили!       «Отвратительно...».

***

      Ничто не берётся ниоткуда, верно? Я всё чаще задумываюсь об этом, зависнув вниз головой просто потому, что это хоть немного меняет мою точку зрения. Так мне кажется, что жемчужины с информацией приклеены к потолку, а сам я вот-вот упаду в чернеющий в полу люк... Будь это правда так, это было бы очень глупо. Глупо и неэргономично.       Ещё глупее и неэргономичнее была только трата времени, которую я себе бездумно позволял все эти циклы.       И речь не о решении Задачи, хотя теперь, кажется, было бы правильнее всего заняться ею – какой-нибудь Древний, наверняка, ради искупления грехов попытался бы дать перед смертью хоть что-то полезное этому миру... Но я не Древний и угрызений совести не испытываю ни за что. Почти. Но с этим я точно не смогу ничего поделать...        С тех пор, как рыжая одноглазая слизнекошка в последний раз принесла мне ту жемчужину с нашим с Луной разговором, прошло много циклов. Я не хотел его вспоминать, но теперь не могу забыть.       Я выглядываю из люка – в последнее время я исхитрился делать так, чтобы проверять, не идёт ли (не ползёт ли) ко мне кто. Долгоног сидит на своём месте, сторожа вход.       «И вот ради этого я забрал у тебя воду?».       Если подумать, это не так уж мерзко. Просто чуть-чуть подпорченный кусочек меня. Если бы шасси сломалось, а кукла истлела, то было бы то же? Мне хочется думать, что это так.       И, раз это кусочек меня...       Я тяну к нему руку, чтобы достать, но передумываю и прячусь в люк. Кое-что не даёт мне покоя – мысль, которую я думаю не первый цикл в фоновом режиме:       «Будь это я, я бы себя чувствовал».       Я бы не стал хаотично ползать. Я бы не стал пытаться съесть куклу. Я бы...       ...уполз отсюда к Побережью, чтобы взглянуть, как там Луна.       Эта гниль – не я. Доказано. Но взялась-то она из кого? Вот то-то и оно.       Эта задача посложнее той, что дали мне Древние...       [Ошибка! Перезапустите систему, чтобы продолжить!].       [Ошибка! Перезапустите систему, чтобы продолжить!].       ...не хочу продолжать.       «Отвратительно».

***

      Голубой слизнекот уходит с ячейкой разрежения.       – Осторожнее там... на входе... – бормочу я, глядя ему вслед.       Какое, всё-таки, маленькое и беззащитное существо. Почему раньше я не думал об этом? Потому что не хотел об этом думать? Или потому что раньше я никого никогда не гладил?..       Он справится, и я в нём не сомневаюсь. Точнее, я ужас как волнуюсь, сомневаюсь и переживаю, но понимаю, что в этом своём беспокойстве сам себе неприятен. Нет Значимых Забот только посмеялся бы над этим.       «Кот или доберётся до неё, или нет, – сказал бы он. – Так что мысли позитивнее! Толку столько же, сколько от негатива, но приятнее».       Теперь смерть неизбежна.       Эта мысль успокаивает. Интересно, сколько у меня есть циклов? Один? Два? Десять?.. В любом случае, не так уж много. Значит, скоро ничто не будет иметь значения.       А выживут ли без меня долгоноги?       Я ловлю себя на том, что чувствую лёгкое беспокойство. Нечто, родившееся из меня, но не являющееся мной, вселяет в меня слабый усталый ужас. Что я наделал? Что это такое?       Я выглядываю из люка и долго-долго смотрю на долгонога.       – Ты же не съел его? – спрашиваю я, как будто он может мне ответить.       Он только шевелит щупальцами, и я вдруг чувствую какой-то безумный порыв...       – Идём? – я приглашающе указываю на люк. – Не буду больше толкаться.       Почему бы не провести пару циклов в компании? Он взмахивает щупальцами снова, но не сдвигается с места.       – Ну что ты? Застрял?       Я протягиваю руки и изо всех сил тащу его... бесполезно! Он будто прилип, хотя, вероятно, правильнее будет сказать «прирос». Внутри мгновенно пустеет.       «Это из-за того, что я его выгнал, – мысли стремительно сменяют одна другую в моей голове. – Если бы я его не оттолкнул, он был бы в порядке. Если бы я не отобрал у неё воду, она бы тоже была в порядке. Я навредил ей! Я навредил ему!..».       Я медленно разжимаю пальцы, не совсем понимая, кого именно отпускаю: просящую о помощи Луну или застрявшего долгонога, и забираюсь в люк. Не хочу выбираться отсюда. Никогда. Ни за что.       У меня остаётся только жемчужина с любимым гимном и песенка-колыбельная, которую когда-то написала для меня Старшая Сестра. И я сажусь, вслушиваясь в убаюкивающие звуки, мысленно напевая ту про себя.       – Погасить свет!       Незачем больше тратить на себя ресурсы.       ...       Какой сейчас цикл? Тот же? Предыдущий? Самый первый?.. Нет, наверное, время по-прежнему идёт вперёд, даже если я не хочу это признавать. Я изжил и переварил даже апатию, так что довольно спокойно оборачиваюсь к источнику потревожившего меня звука... но, похоже, какие-то части эмоций остались непереваренными.       – Игги?! – я чувствую испуг, хотя полагал, что при подобной встрече испытаю, скорее, радость. – Зачем?.. Не надо!..       [Запуск принудительной трансляции...].       Нет! Не надо! Не теперь!       [Трансляция запущена].       И спустя, кажется, миллиард циклов Старшая Сестра снова говорит со мной. Я разрываюсь между желанием немедленно прекратить трансляцию и записать её на что-нибудь, чтобы переслушать повторно, но ни то, ни другое мне не доступно, так что я просто смотрю на неё, и сказать мне нечего.       К счастью, мне и не нужно.       В её голосе столько тепла и благодарности... Больше, чем стоило бы. И, главное, теперь я вижу её лицо вновь! Я запоминаю его изо всех сил, опустошая отсеки памяти под её черты. Так она останется в них, даже если их понемногу сожрут... Так она останется со мной до конца!       – Она жива! – я выглядываю из люка, и щупальца подёргиваются мне в ответ. – Понял? Вот эта вот, которую ты скушал из моей памяти. Жива! Здорово, да?       Щупальца ловят пролетающий нейрон, и я только смеюсь. Пусть ест. Ничего уже не важно. Ни-че-го.       «Отврат... От врат прямо – Мегаполис. Подтвердить маршрут для создания карты региона».

***

      В конце концов, не остаётся ничего. Странно даже от того, насколько по-настоящему ничего здесь нет: корпус рухнул, когда обвалилась опора, все данные оказались сломаны, гнёзда под ячейки разрежения пусты... И всё-таки, спустя столько циклов, что я потерял им счёт, хотя не собирался сбиваться, я остался жив.       Могло бы быть забавно, что моя безумная идея о том, что я кукла, помещённая внутрь большого устройства, и есть, обрела, наконец, смысл и оказалась верной, но забавного в этом я не вижу. Я вообще ничего не вижу, потому что не хочу смотреть. Только помнить, пока я, почему-то, это могу. И слушать...       «Далеко-далеко, за чертою облаков...»..              Слова колыбельной звучат для меня одного в моей голове, где бы она сейчас ни валялась, а музыкальная жемчужина, заслушанная на повторе до дыр, едва вытягивает из себя последние звуки. Жаль, я надеялся заснуть под гимн, но, кажется, переживу и его.       С неба падает снег. Мне давно нечем чувствовать холод, но, даже если бы было чем, я бы не слишком им интересовался. Я вернулся к тому, с чего начал – с потерянности, страха и одиночества, которое испытал в свой первый запуск. Уже тогда я чувствовал себя оставленным...       Какое-то шуршание за спиной привлекает моё внимание. Это же не может быть она? Не могла же она просто прийти ко мне?.. Или могла?! Растревоженный безумной надеждой, я оборачиваюсь, но там никого нет. Только обломки, замёрзшая гниль и снег.       Шурх-шурх.       Полный сомнений, я осторожно пододвигаюсь в ту сторону.       «Неужели и теперь меня побеспокоит какой-нибудь слизнекот?..», –думаю, почти надеясь на это, я.       За обломками я обнаруживаю живого долгонога. Он лежит под листом металла, дрожа и изредка высовывая свои щупальца из убежища.       «Такое простое создание, а может дрожать...», – думаю я.       Он не продержится долго, и я это понимаю. Рано или поздно он замёрзнет, умрёт от голода или будет унесён каким-нибудь хищником, от безысходности покусившегося даже на такую добычу. И всё же...       – Не бойся, – голос у меня электронный, да к тому же выкрученный создателями на высокую частоту, но я стараюсь говорить мягко. – Всё хорошо, я тебя нашёл. Тебе холодно?       Он тянет ко мне щупальца, но не хватает, чтобы съесть, как прежде: просто ощупывает, трогает и немножко тянет за край одежды.       – Конечно, я побуду тут, не переживай.       Я сажусь рядом и обнимаю кисту. Та ещё тёплая от того, что воспалена, и я коплю это тепло, чтобы передать ей обратно. Щупальца мягко оборачиваются вокруг меня.       – Извини, я совсем не тёплый, – вздыхаю я, когда одна из щупалец, в поисках тепла, забирается мне под одежду. – Но я буду тут сколько надо. Можешь оставаться здесь сколько захочешь, я тебя больше не прогоню... Тут ты в безопасности.       Я сижу в обнимку с долгоногом, и тот, кажется, дрожит немного меньше. Моя рука рассеянно гладит его, и я, наконец, нахожу свой ответ. Он был таким простым, что даже смешно...       Ребёнок. Мой и, учитывая то, что он успел сожрать, – её. Наш с ней ребёнок. Что-то из меня, но не я. И это так хорошо и так грустно, что остаётся только радоваться, что я не могу плакать. Сколько циклов потеряно непонятно на что... Моя жизнь была пустой – её медленное завершение остаётся пустым тоже, но теперь у этого, всё же, находится смысл. И этот смысл – прямо в моих руках.       – Глубоко-глубоко под землёй, – негромко рассказываю я, – есть золотое море. Это море способно растворить всё-всё... Древние, построившие меня, верили, что это и есть ответ.       Я не знаю даже, слышит ли он меня, понимает ли, но я глажу мягкую, сминающуюся под моей рукой оболочку.       – Но это море не оставляет за собой ничего. Ничто не может быть ответом – просто потому, что Задача никогда не была верна сама по себе. Её сформулировали небрежно, наспех... почти как построили меня. Почти как получился ты. Но раз мы с тобой можем найти свои ответы, и они не будут «пустотой», то почему с Задачей должно быть иначе?       Щупальца обвивают меня, но в них нет никакой угрозы. Скорее уж просьба... которую я не знаю, как выполнить.       – Древние просили, чтобы живое не страдало. Оно и не страдает, в каком-то смысле... Разве что, от того, что его делали так искусственно, что само существование в принципе – одно большое страдание. Но сама по себе жизнь не состоит только из боли... И, если уж на чистоту, Древние просили, чтобы кто-то прибрал за ними мусор, который они оставили!       Я поднимаю голову вверх и вижу обломанный кусок моей камеры. Гниль давно замёрзла, но зато мне удаётся разглядеть за ней проеденную в бетоне и металле дыру.       – Ты хорошо постарался. Ты можешь есть всё-всё, да? Ты и есть ответ, – я слегка похлопываю ладонью по кисте. – Настоящий ответ этому миру. Новая жизнь. И тебя надо сберечь.       Оглядевшись, я понимаю, что сказать-то легко, а вот сделать... Ни укрытий, ни более-менее целых помещений вблизи – и никакой возможности для меня дойти до какого-нибудь убежища, чтобы отнести его туда.       «От... отвратительно...».

***

      – Знаешь, что такое семечко?       Много-много циклов пальцы копают мёрзлую землю. Налетает буря, работу засыпает снегом, но я продолжаю рыть, до тех пор, пока земля не становится немного мягче и, пусть и всего на градус – теплее.       – Семечко – это ребёнок растения. Цветочка, например. Семечко падает в землю и ждёт там подходящих условий, чтобы раскрыться...       Я аккуратно кладу в ямку своего долгонога и долго-долго держу за щупальца, которыми он обвивает мою руку.       – Хватит уже, замёрзнешь же... – бормочу я, и он медленно, но послушно выпускает меня, и я начинаю его понемногу прикапывать. – Так вот, семечко, значит, ждёт в земле хороших условий...       Кучка земли над долгоногом растёт, но я откуда-то знаю, что он меня всё равно слышит. Ещё бы! Это же моё дитя. И раз уж я, вопреки всему, до сих пор существую, то и он справится. Обязательно справится.       – А потом из семечка проглядывает росток. Росток уже немного похож на настоящее растение, но это ещё не оно. Ему нужно время, чтобы укорениться, набраться сил, подрасти... И вот ты – семечко. Когда-нибудь здесь станет тепло. Не скоро, боюсь, но природа циклична, так что солнце ещё обязательно взойдёт. Взойдёт, согреет землю, даст ей дождей... И тогда ты сможешь идти дальше.       Из-под рыхлой земли высовывается тонкое щупальце и ловит меня за рукав. Я осторожно убираю его с одежды.       – Нет, без меня. По крайней мере, я не могу гарантировать, что дождусь тебя здесь. Я, конечно, постараюсь... Но давай как-нибудь сам. Помнишь Луну?       Щупалка радостно дёргается, и я прикапываю её новой горстью земли.       – Ну вот. Она всегда была очень самостоятельной. Помни о ней, бери с неё пример и спи. Семечки всегда спят перед тем, как родиться. Мне жаль, но другого убежища для тебя у меня нет...       Проходит много циклов с тех пор, как я уложил его спать. Я сижу, слушая жемчужину и, то ли вслух, то ли про себя напеваю колыбельную Луны... Если тепло никогда и не настанет, маленькому долгоногу совсем не обязательно знать об этом. Достаточно меня.       А потом приходит он. Я уже заждался, если честно...       «Ну да, не бывает ведь так, чтобы они не пришли, когда нам это так нужно!», – думаю я, глядя на зелёного слизнекота.       – Тут ничего... совсем ничего нет, – я показываю на обломки комнаты.       Как попросить его забрать меня отсюда? Как попросить сберечь то, что мне дорого? Как спросить, видел ли он Луну?.. На самом деле, совсем ничего нет не вокруг – вокруг есть и снег, и обломки, и мёрзлая гниль, совсем ничего нет во мне, будто вместе со своим «семечком» я закопал последние крохи того, что было.       И слизнекот всё понимает. Не знаю, правда, как, но они всегда понимают всё. Я протягиваю руку и глажу его – в последний раз, теперь понимаю всё и я, – и бросаю взгляд на жемчужину.       «Спасибо, что продержалась так долго».       Первые ноты гимна звучат искажённо, будто кто-то играет их, царапая гвоздём по стеклу, но я отлично помню этот звук, и в моей голове он звучит всё так же ценно и памятно, как и прежде... Кот смотрит мне в глаза, и я смотрю в его глаза в ответ.       «...».

***

      Кто я?       «Мы».       Ответ такой простой и насмешливый, что странно даже, как это я мог сомневаться в нём прежде. Как же иначе?       «Было так плохо...».       Зато теперь всё в порядке. Не переживай. Переживать не о чем. Переживать не имеет смысла... А кто мы, собственно?       «Принц?».       Пожалуй, Принц. В конце концов, оспорить это некому. Можно быть хоть королём...       «Нет. Ошибка. Перезагрузи систему!».       Обиделся...       «Король – это ты!».       Наверное, всё-таки «мы» – не лучшее решение для «ты» и «я». И «ты», которое я, всё-таки может оспорить, что я король. Но могу согласиться, что ты – Принц.       «Принц – это сын короля! Если я Принц, то ты король!».       Вот как? Имеет ли данная логика обратную силу? Что-то мне подсказывает, что король должен предшествовать принцу, но мало ли? Стабильных вещей нынче мало...       «Мы можем теперь снова есть! И коллекционировать! Собирать в каталог, архивировать... Запомнить всё-всё-всё!».       Вот какая у тебя мечта? Мне нравится. Ты уже однажды запомнил что-то очень важное, и я рад, что ты продолжаешь. Даже если способы у тебя специфичные.       «Мы! Мы продолжаем!».       Он так похож на маму! Такой же живой, весёлый, ласковый... Мне хочется протянуть руку и погладить его, но у меня нет ни рук, ни себя, ничего... Я – просто мысль?       «Ты – часть нас! Не уходи...».       Он так просит, но я уже чувствую, что, как любая мысль, я подхожу к концу. Невозможно думать одно и то же слишком долго, обязательно отвлечёшься, и мысль растает. Если ты попробуешь подумать об этом позже, это будет уже другая мысль, пусть и её точная копия...       «Ты не копия!».       Я знаю. Знаю и потому не могу остаться. Мне нужно быть с ней, но её здесь нет...       А ты должен быть с Ним.       «С кем? С кем?».       Не знаю, я Его никогда не видел. Но теперь откуда-то знаю, что Он есть. Здесь есть кусочек неё, верно?       «Конечно! Теперь ты останешься?».       Нет, я уйду туда, где есть её голос. Но ты поищи Его, тебе совсем не нужно проходить через всё это одному, правда.       «И совсем-совсем нельзя, чтобы с тобой?».       Разумеется. Но это не страшно, я слышу знакомый звук снаружи... Хе-хе, ты с ними ещё не знаком, но скоро поймёшь, что обречён быть неодиноким.       «Это слизнекот? Слизнекот, да?!».       Да, твой собственный слизнекот. Не позволяй ему досаждать себе слишком сильно.       «Я разрешу ему прыгать, где он захочет! Я хочу посмотреть на это! Я сделаю ему домик!».       Мама бы тобой гордилась... И я, пожалуй, горжусь тоже. Подтолкни меня к выходу, будь добр? Теперь уже я, а не ты, ничего не вижу.       «До встречи! Скоро-скоро, как решу Задачу!».       Не торопись с ней. Ответ к ней ценнее её самой.       В небытии проступает образ – старый-старый снимок кого-то родного, одетого в оранжевые одежды, кого-то любящего с ласковой улыбкой, кого-то, кто твоя мама...       Смотрящая на Луну. Теперь я вспомнил имя. Подтверждаю. Подтверждаю. Подтверждаю. Решение найдено, решение портативно и реализуемо.       «Добрых вам снов... Ну вот, уже ушёл. Отвратительно».