Курение убивает

От шума бомбардировщиков по городу шла дрожь, в печках топили Пушкиным, Достоевским и Грибоедовым, сотни лежали в неестественных позах, чуть более живые еле-еле тащили родные тела. Бомбили дома и театры, есть можно было разве что побелку со стен и опилки, если не останется той порции хлеба, что выдаётся по суточной норме, пить – разве что у проруби какой-нибудь. В какой-то момент все люди становились всё худее и худее, пока не сваливались замертво. Звук метронома становился все громче, громче... До Соль Ре Соль Ми

***

«Мне снова приснилось, что я снова проснулся Из-за того, что ты из соседней комнаты снова тихо зовёшь меня. И я опять ломаю ампулы с кеторолом и но-шпой. Долго ищу, куда колоть, и ввожу осторожно. Помогаю перевернуться, поправляю ночнушку... » Александр резко поднялся с постели, однако, прежняя мышечная слабость не дала полноценно сесть так внезапно. Он по-прежнему мог делать всё только очень медленно, а ходить и вовсе только с опорой, аккуратно вышагивая каждое движение. На протяжении уже нескольких лет Невского все еще мучают кошмары или внезапные галлюцинации, приступы натуральной истерики, причину которой он не в силах объяснить. Он привык быть гордым, высокомерным и властным, он думал, что раз уж он город, то голод его никогда не коснется, тем более, будучи воплощением когда-то имперской столицы. Но корона разбилась слишком больно, задев острыми осколками в самое сердце. В комнате было прохладно, даже прижавшись к ковру на стене нельзя согреться. Кое-как нацепив на себя очки, Александр осмотрел свои руки. Всё такие же болезненно бледные и отвратительно тощие. В груди мерзковато хрипело, так и хотелось выплакаться, но утешить некому. Друзей нет, Михаил был весь в работе, даже если и заплакать, то никто не придёт, только подушка за зря станет сырой. Слезами горю не поможешь. Александр много винил себя, в смертях ленинградцев, в том, что стал обузой для Московского. Ведь все города даже с переломаными конечностями работают, а он лишь из-за голода как маленький напуганный, зашуганный котёнок, который боится злых собак и остаться без своей миски с едой, всё лелеет и лелеет свои нелепые слëзы. Даже книги не могли доставить ему прежней радости как до войны, он всё время вспоминал о том, как ему приходилось топить печь книгами, как обменивал их на горстку хлеба, чтобы не варить кашу из топора не пришлось вновь. Вспоминать роскошный имперский дворец на фоне советской квартиры было словно как проткнуть себе руку шилом, все словно.. Чужое, хотя, не ему жаловаться на квартиру Московского, зная, что в его собственной даже обои оборваны, не то что говорить о мебели не стоит. На тумбочке у кровати стоял гранëный стакан воды, который, был наполовину пуст, Михаил наливал так, чтобы его Шура смог держать его в руках, но для самого Шуры это казалось чем-то слишком печальным, возможно потому что он сам был печален. Шура не любил себя называть Шурой, но Мише невольно позволял эту дерзость раз за разом, каждый раз ему становилось несколько милее, когда после очередной истерики, Московский его как-нибудь пожалеет. Невский поймал себя на мысли, что будь он по прежнему столицей, то не допустил бы жалости к себе, ибо для него это ранее было унизительно, но сейчас он даже не может контролировать свои эмоции, лишь упрекая себя в лишних слезах, а когда Миша обнимает его- то рыдает ещё сильнее. Шура аккуратно приоткрыл шкафчик тумбочки, достав оттуда зажигалку и сигареты, нет, не его это всё были вещи Миши, но у того итак в кармане кителя наверняка всё лежало, а Сашке стресс утолить надо. Дрожащими руками уже зажжëнную сигарету он поднес к своим белым и в трещинах, сухим губам, резкая горечь прожгла язык и нёбо, с непривычки вдох дым от табака сопроводился кашлем, но ему было настолько тепло, что тушить сигарету он вовсе не собирался. ** «Ты плачешь и говоришь: «Ваня, мне так страшно». А я в ответ опять со своей заезженной чушью. Про то, что, мол, бороться нужно, как бы ни было тяжко. Я щас, только выброшу на кухне осколки. Я быстро, честно, я же знаю, как я тебе нужен. Сейчас оно уже подействует, и боль умолкнет» Осенний влажный ветер на выходе из машины ударил в лицо, но это даже к лучшему, Михаил смог освежиться после утомительной работы - очередных допросов, доносов, лишних бесед и переговоров. Иногда люди имеют свойство раздражать одним своим видом, но Московскому казалось, что у его знакомых лиц это "иногда" стало "всегда", кроме Шуры, конечно. Шура, наверное был единственной причиной, почему дома Миша не спивается каждую ночь, уничтожая по пятьдесят сигарет и полуфунта кофе. Хотя иногда этого очень хотелось, но курить он мог себе позволить только на работе или на крайний случай на улице, никак не дома. Он был готов сделать для него что угодно. Встретиться с поэтами и писателями, хотя тех не жалует власть, в том числе и он сам? Пожалуйста. Читать и записывать их стихотворения? Пожалуйста. Лучшие вещи? Пожалуйста. Да хоть голова самого Шпрее как трофей, если это сможет заставить улыбнуться Сашу хоть на миг. Даже советская власть не смогла полностью затуманить рассудок Михаила, какие-то ценности у него всё равно оставались, тем более, что после войны вся эта желчь в душе Миши смогла выплеснуться окончательно, весь этот гной, что он выливал в тридцатые годы, расстреливая почти всех, кого он только хотел. Он знал, что Шура явно был не доволен этому, но признаться в своей неправоте трудно, он никогда не говорил Невскому, что признаёт свою вину или сожалеет, он вполне рад тому, что имеет, но иногда даже самый грубый эгоист, бывает с кем-то ласков. Несмотря на всю свою агрессию, Миша за всё это время не мог без трепетной любви говорить о своем paradis. “ Представляете, товарищи, Шурка мой впервые за два года улыбнулся! ” И ведь не спрашивали, почему «его», все только поддерживали и улыбались в ответ, когда Московский поднимал тост “за здравие” Никто не видел, но каждую тихую комнату каждую тёмную улицу Миша возвращался к вере, несмотря на то, что при людях гордо называл себя атеистом, молился, чтобы и страна вновь расцвела, и города отстроили и чтобы любовь его вновь смогла как раньше восторженно слушать симфонии, играть на скрипке и рассуждать о книгах, а не смиренно лежать в постели под капельницей. “ Я может.. И не самый хороший человек, не самый праведный и святой, но ты, Шуре помоги... Хоть все его грехи на себя возьму... ” По пути домой Миша зашел в случайный цветочный магазин, сняв свою фуражку. Он почти не разбирался в цветах, знал лишь то, что живым надо дарить нечётное количество, а мëртвым чётное и что на могилы обычно кладут гвоздики. Цветы всегда приятно дарить живым людям, нежели мёртвым. Никогда не хочется думать о том, что кто-то покупает цветы на могилу, поэтому. Мёртвым цветы не нужны, им нужна память о них. Дурные мысли прервал сладкий запах цветов. Такой ассортимент можно было увидеть достаточно редко, что весьма обрадовало Мишу. – Можно мне вот эти тюльпаны- указал на ало-розоватые цветы Михаил. - штук семь. Продавщица, осматривая офицера с ног до головы, перепугалась, ибо не часто встретишь таких людей, но решила перевести дух. – Для любимой, да? - Михаил усмехнулся. – Для любимой..- девушка упаковала цветы и после оплаты Миша бережно взял букет в руки, лишний раз даже стесняясь вдыхать аромат цветов. Одновременно другой рукой придерживая головной убор, что сносило с головы ветром. Не могло не радовать глаз реконструкция зданий, пока он шёл домой, наступая на багряные, золотые, или цвета охры сухие листья. Уже будучи в подъезде и поднимаясь по лестнице Миша шёл максимально тихо, чтобы не разбудить вдруг спящего Шуру, насчёт остальных жителей Миша не волновался. В подъезде валялись несколько бутылок водки, Миша недовольно закатил глаза. – Алкоголики-тунеядцы, найду того кто это делает и пристрелю к чертям. И не стыдно же... - Лёгким движением руки он открыл входную дверь. В квартире сильно пахло табаком, что смутило Михаила с самого порога. Он снял тяжёлые сапоги, повесил китель и фуражку, поставил цветы в ближайшую вазу, медленно вошёл в спальню. Шура, сидящий на кровати едва держал сигарету в руках, скорчиваясь от пронзительного кашля, издавая хрипы и стоны от боли, но докуривая уже пятую пачку. Миша выхватил одну сигарету из тонких рук. – Шура! Милый, ты что же.. Дурак! - Михаил аккуратно присел, прижимая Невского к себе и убрал его руку ото рта. Кровь. Несмотря на то, что городам не страшны болезни, умереть от них не могут, за Шуру было больно, ужасно противно видеть его страдания, видеть его боль было невыносимо. - Врач же сказал, что курить нельзя! Тут всё пропахло табаком... - Миша встал, распахнул окно и вновь сел. Звук метронома, выстрелы и раскаты грома от бомбардировок. До Соль Фа-диез Соль До Соль.... - Знакомые до дрожи ноты седьмой симфонии, в нос ударил запах хлеба, побелки и грязи. Саша залился слезами вновь, кашель усилился, очки упали на кровать. В глазах потемнело, а в горле ощутился ком, он боялся тошноты, каждый раз после рвоты он рыдал ещё сильнее. Миша отнёс его в ванную, держа так, чтобы он на холодный кафель не свалился. После рвоты так и хотелось вымыть рот с мылом, ужасно горько и больно. Шура не мог что-либо сказать или объяснить, поэтому Мише оставалось лишь успокаивать его в надежде, что ему полегчает. Сердце стучало так, что готово вырваться из груди, Невский мог слышать собственный пульс и тяжёлое дыхание, холодные руки стали потными, а тело будто и не подчинялось вовсе, бросаясь в дрожь. – Шура, ты меня слышишь? - Миша аккуратно взял его за плечи, но не слишком резко, чтобы не испугать ещё больше- Я рядом, видишь меня? Слышишь? Дыши глубже, вот. Михаил считал каждый вдох от одного до четырёх и каждый выдох от четырёх до одного, когда Александр пришёл в себя- последовал кашель с кровью снова, а затем он свалился без сил головой на плечо Мише, тот же в ответ склонил свою голову, поцеловав Сашу в лоб и отложив его очки на тумбочку – Надо поесть тебе, давай, поешь бульон куриный и потом отдохнем. – Не хочу.. - вяло ответил Саша. – Хорошо, тогда сначала немного полежим, подожди.. - Московский положил голову Саши на подушку, зашёл в гостиную, забрал цветы из вазы и вернулся в комнату- Правда красивые, Шурочка, ты тоже у меня очень красивый...- Михаил поставил цветы в вазу на столе. Саша слегка приподнял уголки губ, хотя даже улыбаться было больно. – Спасибо, Миша... - Невский устало повернулся на бок, Московский лёг рядом- Не стоит со мной возиться.. Лишняя трата времени.. - слеза покатилась с щеки на постель Миша приобнял его, второй рукой убирая длинную прядь с лица, а затем перебирал его волосы. – Глупый Шурка, я же жить не смогу без тебя.. - шептал Миша- Я же окончательно с ума сойду наверное.... Как же я тебя оставлю? А букет тюльпанов в хрустальной вазе так и стоял у распахнутого окна.

***

C’est cela l’amour, tout donner, tout sacrifier sans espoir de retour- Альберт Камю.