Цианид

Когда моё сознание более-менее прояснилось, врачи уже заканчивали манипуляции с моим телом, которого я теперь не чувствую. Все сволочи уже собрались вокруг моего смертного одра. Все, как и я, понимают, что это — конец. Микитка плачет, зажав рот рукой. От страха, не от горя. Лаврентий, эта главная сука, берет меня за руку, лицемерно улыбается и фальшиво ободряюще что-то говорит. К счастью, мой слух отключился тоже, и я не могу слышать его бред. Надо было дать добро на его арест ещё вчера, как я и собирался. У меня теперь есть только зрение, которое тоже медленно угасает, оставляя мне лишь узкий тёмный туннель. Вот бы лишиться и его, чтобы только не видеть их жалких унижений. Закрываю глаза, проваливаюсь куда-то. Я стою у окна, не в силах больше смотреть на страдания великого человека. Но и уйти, сославшись на дела, невозможно, равносильно предательству. Вот, он приходит в себя, знаю, его ободрит моё присутствие. — Наденька, Маша, выйдите! — говорит Ильич. Очередной приступ уложил его на кушетку, но голос всё так же властен, и женщины выходят, не смея возразить. Знаю, однажды и я научусь говорить так. Я присаживаюсь рядом, зная, что разговор будет тяжёлым. Если Ильич отсылает жену и сестру, это не сулит ничего хорошего. — Иосиф, ты должен мне кое-что пообещать, — говорит спокойно, но а глазах — адское пламя. — Для вас — всё, что угодно, Владимир Ильич! — говорю я. — Поклянись! А вот это уже серьёзно. Нарушить клятву, данную самому Ленину — позор. Но и увиливать в такой момент — позор ещё больший. — Даю клятву большевика! — говорю я. — Хорошо, тогда слушай, — он почти шепчет, словно опасаясь, что женщины подслушивают за дверью, — В этом деле я могу рассчитывать только на тебя, Иосиф. И только тебе могу доверять. Ты должен достать для меня яд. Действенный, безболезненный яд. Цианид подойдёт идеально. Я не отстраняюсь и никак не выказываю своего удивления. — Нет, Владимир Ильич, — коротко отказываю. — Почему нет? — на этот раз удивлён он, — Я всегда считал, что действие такого рода отвечает твоему пониманию милосердия. — Только не для того, кого я люблю. Повисает тягучая пауза, во время которой Ильич неверяще смотрит мне в глаза. А потом начинается приступ. Я хватаю телефон и одновременно зову Надежду Константиновну. Слова врача никого не утешают, как и всегда. Совместными усилиями укладываем бессознательного Ильича в постель. Я целую покрытый испариной лоб. Очень жаль, что вы решили, будто я способен убить того, кого люблю. Это несправедливо, Владимир Ильич. — Он просил цианид, — говорю опешившей Надежде и выхожу. Пусть это будет на её совести. Меня снова привели в сознание и заставили смотреть на потуги сволочей изобразить скорбь и скрыть страх. Интересно, что сделали бы они, попроси я у них цианид? Отказали бы. Конечно, отказали бы. Только из страха, а не от любви. Все они, каждый из этих сволочей. Даже паршивец Васька. Все, кроме Светланки, пожалуй. Вот она, моя девочка, моя маленькая. Отвернулась, не в силах выносить мой вид. Отстранилась от сволочей. Только её слёзы говорят о скорби, а не о страхе. Только она отказалась бы дать мне яд из-за любви. Внезапно ко мне возвращаются все чувства и появляется невероятная сила и лёгкость во всём теле. Да, да, я понимаю, что это последний миг моей жизни, но так хочется встать и проклясть всех этих лебезящих сук, всех гадов мною недодавленных. Но получается лишь вскинуть руку и захрипеть. Вот бы там, откуда не возвращаются, было хоть что-то… Вот бы встретить хоть на минутку того единственного, кого я любил в своей жизни… Но вот только ничего там нет. Только бесконечная немая чёрная пустота. — Хрусталёв, машину! — доносится откуда-то издалека. Суки, кругом одни сволочи и предатели. И ни одного достойного занять моё место.