neutral waters | нейтральные воды

            Гринвич, Внутренний Лондон             Тюрьма Его Величества Белмарш             20 сентября 2002 года

      

            Некромант. Никому не нужное, никем не пользуемое слово вдруг повисло в пропитанном болью воздухе тюремной камеры, словно ядовитый газ. Оно казалось чужеродным, нелепым в этой обстановке, где пахло только мочой и железом. Забытое слово, больше из древних славянских сказаний, совершенно не подходящее мужчине, что скрюченным куском лежал на каменном полу. Липкие давящие стены служили ему клеткой уже почти полгода.             Рон стоял на пороге, его тень, отбрасываемая тусклой магической сферой у потолка, ложилась на изуродованное тело Теодора Нотта кривой кляксой. Он держал в руке деревянную кружку с водой, и его пальцы сжимали её так, что суставы побелели. Только что он сам, стиснув зубы и заглушая голос совести, наблюдал, как прихвостни Грюма в очередной бесполезный раз «допрашивали» пленного Пожирателя. А после, когда дверь захлопнулась, а звуки утихли, он вернулся. С водой. И с вопросом, который жёг ему душу.             Теодор лежал в неестественной позе лицом вниз. Его изодранная рубашка прилипла к телу, смешавшись с грязью и кровавыми ранами. Дыхание было прерывистым, хриплым. Но когда Рон переступил порог, Нотт медленно повернул голову. Один его глаз был заплывшим и закрытым, но второй, чёрный и острый, уставился на бывшего гриффиндорца с такой ясностью, что у того похолодело внутри. В этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Было лишь ледяное, утомлённое знание и немое презрение. Рон молча опустился на корточки, стараясь не смотреть на тёмные пятна на полу. Он протянул кружку.             — Пей, — его голос прозвучал так, словно вовсе ему не принадлежал, слишком он казался подавленным…и испуганным? Тео не двинулся. Его одноглазый взгляд скользнул по кружке, и потом снова вернулся к лицу Рона.             — Что, Уизли? — полупрошипел, полупрошептал он, и каждый звук был похож на сводящий зубы скрежет. Губы его потрескались, и в углу рта выступила алая капля.             — Сука-совесть не даёт покоя? Или это добрый жест, предвещающий мою скорую смерть? Рон сглотнул. Каждое слово, каждый выпад бил точно в цель, в то самое больное место, которое он пытался заглушить годами.             — Пей, чёрт возьми, — снова сказал Рон, уже с ноткой раздражения, поставив кружку подле лица врага.             Нотт с трудом приподнялся на локте, заваливаясь на бок, чтобы освободить вторую конечность, застрявшую где-то между его животом и полом. Его лицо скривилось, когда он с усилием вывернул запястье, чтобы взять посудину. Пальцы не слушались. Они тряслись и не сгибались от сковывающей ноющей боли, и несколько раз промахнувшись мимо ручки, мужчина выругался.             — СУКА! — взревел Нотт после очередной неудачной попытки поймать проклятую кружку. Кисть дрогнула в самый неподходящий момент, и мужчина опрокинул чашу, разлив всю жидкость на бурые камни. Рон вздохнул, и под пристальным взглядом своего пленника подошёл чуть ближе и снова присел на корточки.             — Агуаменти, — кружка вновь наполнилась водой. Он поднял её за пузатое тело и протянул ручкой прямо в пальцы Нотту.             В этот раз все прошло более удачно, и Пожиратель сделал несколько мелких, жадных глотков. Вода стекала по его подбородку, смешиваясь с кровью и потом. Он откинулся назад, выдохнув, и закрыл единственный видящий глаз.             Рон не уходил. Он сидел на корточках, чувствуя, как немеют ноги, и смотрел на человека напротив — своего врага, школьного знакомого, а теперь — изломанное существо, в котором рьяно не угасала жизнь. Теодор был бойцом. Побитым, еле живым, но не сдающимся. Не будь он по ту сторону «баррикад», возможно Уизли даже восхитился бы его выдержке.             — Надо же, бытовая магия может быть беспалочковой, я и не знал, — пробубнил Нотт, всё ещё не открывая глаз.             Уизли резко стало некомфортно от обыденности тона оппонента. Признаться, он в целом не понимал, а почему это ему должно быть здесь комфортно. Ситуация, в принципе, складывалась в абсурд.             — Любая магия может быть беспалочковой, — хмыкнул рыжеволосый, поднимаясь на ноги, — но не каждый способен подчинить даже простейшую, чтобы не пользоваться древком каждый раз, когда захочет пить.             — Мне, блять, только советов такого выродка, как ты, не хватало. Пока ты стоишь здесь в полной амуниции, а я ползаю в собственном дерьме — мы не на равных, — зло прошипел Нотт. — Ты даже не можешь заставить себя уйти отсюда, не попытавшись выглядеть добрым в собственных глазах. Хотя о чём это я говорю… почему, блять, мы вообще разговариваем? — Последний вопрос, очевидно, стал риторическим. От напряжения горло Тео сдавило спазмом и тот закашлялся мучительным долгим буханьем.             — Приятно, что мой жест доброй воли вызывает у тебя именно эти мысли. Тебе ведь известно — вода необходима для выживания. — Дождавшись тишины, ответил Уизли.             — А мне важно, чтобы ты не сдох до тех пор, пока я не услышу ответ на свой вопрос. — Рон напрягся, чуть дёргая плечом, толи от собственного ехидства, толи от отвращения к себе. Но не ответить Нотту той же монетой он не мог себе позволить.             Это напоминало игру. Да ею и являлось, по сути. Как бы не было больно, тошно, отвратительно мерзко или до жути страшно. Рон всё равно продолжал играть. Иначе они узнают. Все узнают, что Рональд Уизли — лишь никчёмный, ужасно безалаберный и ничего не стоящий трус. Именно. Уродское слово, служащее клеймом самому себе било набатом глубоко из-под сознания. Ведь Рон Уизли всё ещё не мог признаться себе в том, что боится.             Не мог разрешить себе боятся. И не кого-либо, а самого себя. Такого, каким он стал за годы бессмысленных жертв и неверных решений.             Результат единственного «верного» решения сейчас лежал в дерьме и крови у его ног. Но Рон не мог считать это победой. Победа — это когда противник осмыслил свои ошибки, разуверился в нелепых убеждениях и исправленный принял правильную сторону.             Но если так считать, выходит победителей в этой войне никогда и не будет.             Нотт медленно перевёл взгляд на кружку, потом на бывшего гриффиндорца, примерно с минуту изучая заминку на лице противника. Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки, растягивая кожу у щеки. Обнажившаяся рана под слоем подвальной копоти начала сочиться.             — О, кто-то наконец-то заговорил по-мужски. Что ж, это просто охуенные новости. Значит, чем дольше я молчу, тем дольше вы будете тратить на меня свои скудные ресурсы… и тем дольше я буду оставаться вдали от полей сражений. Выгодная сделка. Охуенный план. Я бы даже сказал, надёжный.             Рон медленно присел, чтобы его глаза были на одном уровне с Ноттом. Его голос стал тихим, но в тишине камеры звенел сталью.             — Надёжный? Возможно. Но ты упускаешь ключевую деталь. Ресурсы бывают разными. Вода и еда — это одно. А вот терпение, моё терпение — совсем другое. И скорее всего второе закончится первым. Достаточно одного моего слова, чтобы ты превратился в учебное пособие для новичков. И поверь, после этого ты будешь молиться о том, чтобы просто молчать в своей луже. Твоё молчание — не щит, Нотт. Это часы. И тикают они не в твою пользу.             Нотт молчал, изучая своего оппонента, но Рон не дал шанса тому высказаться и продолжил.             — Знаешь, в чём разница между тобой и трупом? Вот и я никак не могу понять. Любой другой за столько месяцев постоянных пыток и избиений давно бы двинул. Умом как минимум. А ты… ты будто наслаждаешься происходящим. В этом есть что-то… неестественное. — Рон вновь поднялся, сделав шаг назад и облокотившись плечом о стальную раму клетки.             — Может, ты просто уже мёртв, Нотт? Для инферала ты, конечно, слишком в себе. Значит… Некромантия?             Бывший слизеринец вновь прикрыл глаз и выдохнул с такой бесконечной усталостью, словно весь день объяснял неразумному ребёнку почему небо синее.             — Пиздец, я не ослышался? Наслаждаюсь? — Мужчина так сильно фыркнул, что ненароком пустил слюну.             — Салазар! Большего долбаебизма в жизни не слышал! Ну, вероятно, кроме речей Тёмного Лорда о мире во всем мире, с рабством, статутом Крови и резными салфетками! — напряжение вновь передавило связки, но Нотт не умолкал.             — Ты забыл, Уизли, кто был нашим Верховным Лордом до того, как его место занял Волан-Де-Морт? Кто десятилетиями держал в страхе весь магический мир? — Он сделал паузу чтобы отдышаться и давая Рону вспомнить Грин-де-Вальда.             — Его ученики… и их наследие. Это, блять, не некромантия. А ебучее пособие по выживанию. Только и всего! Твои истязатели — жалкие дилетанты по сравнению с тем, через что прошли мои учителя. Через что пришлось пройти мне! Так что не пори такой хуйни больше, Уизли. Лучше ищи старые, очень старые грехи твоего собственного лагеря. Рон не стал реагировать на исторические экскурсы. Но взгляд его сделался холодным и неумолимо настойчивым. Даже столь нелестные слова Пожирателя в сторону своего командира совершенно не смутили его. Когда на кону твоя жизнь, люди поступаются многим.             — Только и всего… Пособие по выживанию. Складывается впечатление, что вы не армия великих и ужасных, а просто сборище бойскаутов.             Издёвка пропитала его слова, и Рон непроизвольно ухмыльнулся. И ему было всё равно, что Нотт даже не знает кто такие бойскауты. А он знал, ведь его лучшая подруга была одной из них в своём далёком-далёком детстве. Ещё до войны, магии и прочего пиздеца. «Лучше бы в том мире она и оставалась», — часто думал Рон, размышляя о времени столь прошлом, что оно казалось ему выдумкой. Яркой, но уже потухшей в памяти фантазией несмышлёного ребёнка. Ярость и бессилие захватило разум. И Рон сделал два глубоких вдоха, откидывая голову на бок.             — Всё, что ты говоришь — пыль в глаза. Потому как вновь не ответил на мой вопрос. Ты либо некромант, либо нет. Ты либо владеешь полезными знаниями, которые могут кое в чём мне помочь, либо ты просто упрямый ублюдок с высоким болевым порогом. — Уизли скрестил руки на груди и уже чуть отрешённо произнёс.             — От твоего ответа зависит, буду ли я дальше тратить на тебя своё время… или передам тебя тем, кто будет не просто бить, но и кипятить тебе мозг. Выбор за тобой. С минуту они сверлили друг друга взглядами. Но вдруг Нотт просто взял и отвернулся. Перевалившись на другой бок, он подтянул колени к груди и затих. Что ж…             — Ты сделал свой выбор, — угрюмо произнёс бывший гриффиндорец и удалился вон в темноту пустого коридора. Он проиграл… Проиграл самому себе, но его тень, оставшаяся в камере, навсегда прилипла к изуродованному, но непобеждённому телу пленника.

***

            Гринвич, Внутренний Лондон             Тюрьма Его Величества Белмарш             27 октября 2002 года             Сточная труба у противоположной от камеры стены заходилась грохотом и скрипела под натиском сливаемых нечистот, но эти звуки совершенно не заботили единственного заключённого в этом блоке. Теодор Нотт, избитый и израненный, совсем немытый и изрядно пропотевший, сидел на полу клетки из камня и стали и ухмыляющимся взглядом сверлил шатающуюся трубу.             Молодой Пожиратель Смерти смотрел на ржавый металл и никак не мог взять толк, как такой мерзкий предмет смог стать его возможной надеждой на спасение.             Всё началось примерно месяц назад, после дежурного выматывающего допроса он, лежащий по обыкновению в почти бессознательном состоянии и с очевидным кровотечением, вдруг услышал дробящий разум грохот и затем непривычный посторонний лязг. Нотту понадобилось время, чтобы повернуться в сторону в момент стихшего звука. И как только ему это удалось, на полу возле самого края клетки он увидел выкатившийся неизвестно откуда бутылёк. Наспех затянутый плечевой жгут, сооружённый из куска тюремной робы, начал давать слабину и кровь так и норовила и вовсе покинуть тело мужчины. Но живое любопытство взяло верх, и Нотт пополз. Долго, больно и почти отчаянно он преодолевал несколько десятков футов, а затем были множества попыток ухватить бутыль скованной очередной судорогой рукой. Выцветшая надпись на стекле была почти нечитаемая, но первые буквы «Ба…» и характерный запах жидкости дали понять, что усилия были ненапрасны.             Может он вдруг стал кому-то небезразличен или жалость и стыд толкнули неизвестного на такой опрометчивый поступок. Но та склянка с экстрактом бадьяна и в самом деле могла спасти ему жизнь. Несколько капель помогли ранению на плече затянуться, но не настолько, чтобы лечение можно было опознать. Расковыряв небольшой шов между камнями в полу в тёмном углу камеры, Теодор вылил в получившуюся ложбинку остатки настойки, а бутыль вышвырнул так далеко, как только смог. Пленников в этом крыле не предвидеться, это ему дали понять с первых дней пребывания здесь. И никто из его мучителей ещё ни разу за долгие месяцы не ходил и не проверял пустующие клетки дальше по коридору. Опасаться было нечего. А запах драгоценных запасов скроет бесконечная вонь, исходящая от него самого.

***

            Спустя пару дней и долгих, полных боли и усталости ночей, бывший слизеринец лежал на полу, уткнувшись носом в щель с остатками бадьяна и вдыхал его аромат, словно запах свободы. Мертвенная тишина была очень привычной, и внезапный скребок по металлу заставил мужчину замереть. Затем скребок повторился, но во второй раз за ним последовал тихий шорох.             Нотт медленно, почти бесшумно подполз к решётке камеры и обнаружил подле противоположной стены свёрток. Точнее два свёртка, один был похож на скатанную тряпку идиотского оранжевого цвета, второй — бумажная трубочка или пергамент.             Немного подумав, Нотт осознал, что предметы выбросило из той самой трубы. Что было весьма логично, так как более вариантов их появления он сообразить не мог. Но если в прошлый раз бутыль прокатилась до самой решётки, то сейчас дистанция оказалась критической. Нотт оценивающе скользнул взглядом по отрезку от камеры до заветного предмета. Недоставало всего ничего — длины руки, чтобы превратить эту случайную удачу в искромётный успех. Любой другой бы запаниковал. Нотт лишь стиснул зубы, заставляя себя думать. Каждая неудача — урок. Нужен был крюк. Или терпение. Или… беспалочковая магия. Усмехнувшись собственным мыслям, мужчина закрыл глаза и сосредоточился на заклинании.

***

            Многие часы спустя мужчина всё так же сидел, просунув меж прутьев вытянутую руку и с закрытыми глазами теперь уже щёлкал пальцами. На движение придёт и магия. По вискам и спине струился пот, во лбу отдавало тупой болью — плата за концентрацию в истощённом теле. Мужчине и самому не верилось, но он уже был готов признать заслуги Уизли, ведь беспалочковая магия и впрямь сложна, хоть и очевидна. Овладеть ею может далеко не каждый маг.             Но Нотт не сдавался, и не смотря на не самые выдающиеся достижения в колдовстве в целом, совершенно точно был уверен, что эти чары ему поддадутся. Он не произносил заклинание в слух, сконцентрировав волшебство в звуке щелчка пальцев. И вызывал в памяти ощущения — лёгкость, упругость, толчок воли и движение палочкой.             «Акцио», — щелчок и слово пронеслось в его сознании чистой интенцией. Бумажная трубочка на полу дёрнулась, как пойманная на крючок рыба, и с тихим шуршанием проскользнула по камням, прямо в ожидающую руку. Теодор выдохнул, чувствуя, как по затёкшему телу разливается волна истощающей, но победной слабости. Но впереди второй раунд. Мужчина решил, что, не достав второй свёрток, первый открывать не станет. Несколько минут спустя Нотт понял, что его вытянутая рука слишком сильно дрожит, и голова начала раскалываться от пульсирующей боли. Беспалочковая магия требовала колоссальных затрат, и он только что исчерпал свой лимит. Попытка выжать из себя ещё одно заклинание могла привести к потере сознания или, что хуже, магическому истощению, которое сделало бы его беспомощным на несколько дней.             — Сука, -прошипел под нос Нотт и отполз от решётки. Дежурный допрос не начинается раньше полудня, и судя по лучу лунного света в конце коридора, сейчас около трёх утра. Второй свёрток мог подождать. Сон поможет восстановить силы, пары часов должно хватить на ещё один заход. Тео по обыкновению за последние несколько дней лёг носом к луже с бадьяном и задремал.             Проснувшись засветло он обнаружил, что второго свёртка уже не было.

***

            Камень под щекой был ледяным и шершавым, но мужчина почти не чувствовал этого. Всё его существо было вывернуто наизнанку, выскоблено до пустоты, в которой осталась лишь одна, оглушительно ясная мысль: он пропал.             Он лежал, не двигаясь, неизвестно для кого прикидываясь спящим, но каждое нервное окончание в его теле было напряжено до предела, ожидая скрипа двери, шагов, грубых рук, которые вцепятся в него с вопросом или, что ещё ожидаемее, приговором. Но тишина в коридоре была мертвенной и нерушимой. Никто не пришёл.             И в этом отсутствии шагов таился страх.             Значит, свёрток исчез не потому, что его нашли. Он исчез. Обратно в ту чёртову трубу, откуда, собственно, и вывалился. Потому что он, Теодор Нотт, оказался слишком слаб, слишком медлителен, слишком ничтожен, чтобы успеть его подобрать. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый ком ярости. Ярости не на охранников, не на Уизли, не на этот проклятый замок. Ярости на самого себя. Он почувствовал вкус магии, он заставил её подчиниться, он одержал победу над одним куском пергамента, израсходовав на это последние крохи сил. И эта победа оказалась пирровой. Он выиграл битву, но проиграл войну из-за собственного истощения. Так он это ощущал. И это ощущение выжгло остатки самообладания.             «Всего один щелчок, — съедала его мысль, острая, как лезвие, и болезненная, словно «Круциатус». — Один ёбаный щелчок отделял меня от того, что было в том свёртке. Еда? Лекарство? Карта? Инструмент? Шанс?»             Он сглотнул ком горькой слюны. Тело ломило, голова раскалывалась на части, словно после запоя. Тело так и не оправилось. А пара капель бадьяна наведут охрану на подозрения. Потому эта боль была теперь не просто следствием пыток, она была унизительным напоминанием о его провале. Он был так близко. Сука, он был так близко! Мужчина медленно, с тихим стоном, перевернулся на спину, уставившись в закопчённый потолок. Отчаяние, холодное и липкое, пыталось заползти в него, шепча, что всё бессмысленно, что он сгниёт здесь, и никто не придёт. Но ярость была сильнее. Она была единственным, что согревало его изнутри, единственным топливом, что у него осталось. Его взгляд, острый и лихорадочный, метнулся к той самой щели между камнями, где лежал первый, добытый такой дорогой ценой, свёрток. Пергамент. Он всё ещё был у него.       Маленький, смятый, но его.             Любопытство жгло изнутри сильнее, чем голод. Что в нём? Послание? Заклинание? Или просто насмешка — чистый лист, чтобы окончательно сломать рассудок? Он боялся заглядывать. Боялся, что надежда, которую он там найдёт, окажется слишком хрупкой и будет раздавлена в следующий же миг. Боялся, что там ничего нет, и его борьба была бессмысленной. Этот клочок бумаги был последней ставкой, и он не был готов её проиграть.             Но лежать и гнить в собственном бессилии он тоже не мог. Собрав волю в кулак, Тео с силой выдохнул, сметая с лица прилипшие волосы. Он отполз в самый тёмный угол, подальше от решётки, прижимаясь спиной к холодным камням. Сердце бешено колотилось, отдаваясь больным эхом в висках. Его пальцы, всё ещё дрожащие, нащупали в щели край пергамента.             Он замер на секунду, закрыв глаза, готовясь к удару. К разочарованию. К концу. И затем, резким движением, он выдернул его и развернул. Тео мог поклясться жизнью, что изначальный текст был не таков. Но стоило ему начать читать, как буквы спрыгнули со своих мест, меняя свой смысл.             «В следующий раз начни со свёртка побольше. Иначе проебёшь очередное жидкое золото», — провозгласил пергамент и вспыхнул, опаляя руки жаром. Теодор зажмурился от огня, а когда открыл глаза снова, обнаружил в руке тот самый оранжевый свёрток, из которого торчала резная пробка с неразборчивой надписью. В прозрачной мензурке обнаружился густой золотой напиток.

***

            Гринвич, Внутренний Лондон             Тюрьма Его Величества Белмарш             25 ноября 2002 года             Тридцать дней. Ещё тридцать дней простых и не очень, пару раз на грани жизни и смерти, и несколько вполне безмятежных, но все тех же, наполненных болью, каплей отчаяния и бесконечной надеждой, что ядовитым цветком проросла у него в груди. Камера Теодора Нотта не изменилась. То же зловоние, сырость и холод, впитывающий в себя последнее тепло живого тела. Но внутри него, в глубине, куда не могли добраться ни кулаки охранников, ни леденящий ужас одиночества, теплился крошечный, едва заметный огонёк. Огонёк, разожжённый тайным союзником.             Его помощь была безличной, точной и безжалостно прагматичной. Посылки приходили без предупреждения, каждый раз находя новое время для доставки, но точно в часы, когда Нотт был особенно уязвлён и изранен.             Однажды это была маленькая, непрозрачная склянка с густым бодроперцовым зельем, найденная в углу камеры в день, когда Тео трясло от лихорадки. В другой раз, после особенно жестокого допроса, он обнаружил в щели возле истраченной лужи бадьяна, маленький восковой шарик с мутной белой жидкостью внутри. Природный анальгетик из растопырника, который не заглушал боль полностью, но превращал её из режущего ножа в тупой, терпимый гул. В очередное утро, в его миске с мутной жижей, оказался непонятный зеленоватый порошок, по вкусу слегка напоминающий рябиновый отвар, от которого Тео начал чувствовать себя лучше, но внешне покрылся кровавыми волдырями, что ещё трое суток не дали ему нормально спать.             Каждая такая посылка сопровождалась коротким сообщением, которое выжигалось на клочке пергамента, а затем бесследно исчезало. Нотт, напрягая зрение, и не всегда успевал прочесть, а что успевал, оставалось приятным отзвуком негласной дружбы с неизвестным.             «Жар ломит кости хуже яда. Притворяйся».             «Они начали перебарщивать с «Круцио». Держись».             «Внутри лечит, снаружи калечит. Терпи».             И Нотт трепел, медленно превращаясь в идеального узника, актёра, играющего роль сломленного человека. На допросах он был достаточно подавленным, чтобы его молчаливое сопротивление и редкие, хриплые стоны выглядели правдоподобно. Но он больше не позволял боли поглотить себя целиком. Он научился отделять своё сознание от истерзанного тела, уходить вглубь себя, в цитадель собственной воли. Он экономил силы, крича ровно тогда, когда от него этого ждали, и затихая, сохраняя драгоценные капли энергии. По ночам, когда камера погружалась в звенящую тишину, он часами лежал неподвижно, отрабатывая в уме беспалочковые заклинания, заставляя дрожащие, изуродованные пальцы складываться в едва заметные, знакомые жесты. Лекарства и скудная, но регулярная подпитка делали своё дело — его тело, хоть и покрытое свежими шрамами и цветущими синяками, больше не было истощённым скелетом, обтянутым кожей. В его глазах, которые он старательно прятал под опухшими веками, тлела не угасающая искра жизни, а холодный, расчётливый огонь надежды.             И эту искру заметили.             Привычный скрип двери прозвучал иначе — не утробный, протяжный стон, а короткий, оглушительный удар, от которого с каменных стен осыпалась пыль и задребезжали цепи на потолке. Дверь не просто открыли — её будто вырвали с корнем, силой чистой магией ярости. В проёме, заслонив собой скудный свет из коридора, стоял Аластор Грюм.             Его массивная, грузная фигура казалась инородным телом, вклинившимся в убогую реальность камеры. Здоровый глаз, холодный и пронзительный, медленно, с отвращением скользнул по грязным стенам, по лужам на полу, по самому Нотту, будто оценивая степень его ничтожества. А механический глаз, с противным, неровным жужжанием, впился в узника, будто пытаясь не просто увидеть, а просверлить его череп, добраться до самых потаённых мыслей.             — Любопытно, — сиплый, как скрежет камня по металлу, голос Грюма прозвучал громче любого крика, заполнив собой всё пространство.             — Обычно к этому сроку от таких, как ты, остаётся лишь мокрое место, бормочущее о пощаде. Мозг превращается в кашу, воля растворяется в страхе, тело истощается до предела. А ты… — Он сделал тяжёлый, неспешный шаг вперёд, и воздух в камере мгновенно наполнился едким коктейлем запахов — старой крови, пота, и чего-то зловещего. Выражение лица Пожирателя не выражало ничего, кроме равнодушия, но внутри он уже знал, час расплаты за пару месяцев относительно сносной жизни пришёл.             — Ты выглядишь почти… живым. Слишком живым для обитателя Белмарша. В твоих глазах нет отрешения. В них есть… цель. Это недопустимо.             Грюм не стал тратить время на риторические вопросы. Он коротко, почти небрежно кивнул, и двое охранников в серых, безликих мантиях, чьи лица были скрыты капюшонами, вцепились в Нотта железными хватками. Избиение было методичным, яростным, лишённым эмоций — чистая, холодная, и совсем неутончённая работа. Они били его не для того, чтобы причинить боль, а чтобы найти и сломать тот необъяснимый стержень, который так не кстати обнаружил их Лидер. Они били его по старым, едва затянувшимся ранам, выкручивали суставы до хруста, и Нотт скрипел зубами, вкушая солёный привкус собственной крови, но не издал ни звука. Ярость и мысль о тайном союзнике, о посланиях, о золотом зелье, были его щитом. Он мысленно смеялся над ними, над их тупостью, над их неведением.             «Ёбаные ублюдки. Как же вы стараетесь, и всё зря. И вам никогда не будет достаточно, сука…сука… СУКА!» — шипел в мыслях мужчина, с остервенением скрепя зубами. Сил было мало, но достаточно для того, чтобы пытаться. Выжить любой ценой — его единственная цель на каждое «сегодня». За все месяцы своего заточения этот навык он освоил на оценку «Превосходно».             Когда Нотт, измождённый, с окровавленным лицом и вывернутыми руками, рухнул на холодный камень пола, Грюм жестом, резким и отрывистым, остановил охранников.             — Довольно. — Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, упал на легилимента, скромно стоявшего в тени, у двери. — Твоя очередь. Проникни в его разум. Найди, что его поддерживает. Вырви это с корнем.             Маг в серой мантии, с бледным, невыразительным лицом, бесстрастно подошёл и вцепился ногтями в бурую копну отросших липкий волос Нотта, поднимая его голову. Глаза мага были пусты. Он приложил кончик своей тонкой, изящной палочки к виску пленника, обжигая его кожу ледяным прикосновением магии.             — Давай! — рявкнул Грюм, и в его голосе прозвучала нетерпеливая жажда.             Нотт сжался внутри, возводя все мысленные барьеры, какие только знал. Он представлял себе стальную стену, выкованную в горниле его собственной ненависти. Он заполнял свой разум чёрной, непроглядной пустотой, сквозь которую не мог пробиться ни один луч чужого сознания. Он концентрировался на одном — на ярости. Чистой, неразбавленной, животной ярости. Он видел, как лицо легилимента исказилось от напряжения, как на его безупречном лбу выступили капли пота. Палочка в его руке начала дрожать, описывая в воздухе мелкие, нервные круги.             — Ничего… — наконец выдохнул легилимент, и его голос, обычно такой уверенный, сорвался и задрожал. — Пустота, командующий. Лишь боль и… словно белый шум. Глухая, непробиваемая стена. Я. я не могу… я не чувствую ничего, кроме ненависти. Он… он сопротивляется, как хорошо обученный окклюмент, что странно, ведь в его досье таких навыков не значится. Его разум… пуст.             Грюм с рыком, полным бешенства и разочарования, подпрыгнул на месте, и стул, на котором он сидел, отлетел в стену позади. Подорвавшись к неумелому легилименту, он оттолкнул его в сторону. Тот, не удержавшись на ногах, ударился о сырую стену и затих, в неожиданном бессилии. Механический глаз завращался с такой бешеной скоростью, что казалось, вот-вот выскочит из орбиты, разбрызгивая вокруг искры магии.             — Ооо, это интересно… Сколько месяцев тебя здесь держат, а ты даже в магии поднатореть успел. Кто был здесь? Кто контактировал с узником?!             В камеру, один за другим, были приведены тюремщики — грубые, жестокие мужчины с равнодушными глазами и руками, привыкшими к насилию. Они, перебивая друг друга, клялись и божились, выкрикивая имена, звания и детали распорядка, что никто, кроме них и дежурных смен, не переступал порог этой клетки. Грюм сверлил каждого взглядом, его здоровый глаз выискивал малейшую дрожь, малейший признак лжи. Но эти люди были простыми винтиками в машине пыток, выжимать из них правду было бессмысленно — они, в своём понимании, её уже говорили.             — Кто ещё?             — Рональд Уизли, сэр, — пороптал самый хилый из охранников. — Он был здесь всего дважды, вначале заключения пленного и пару месяцев назад.             — Вызови его, — отрезал Грюм, всё так же высверливая подчинённых жужжащей магией мерзкого глаза.             Через четверть часа в узком коридоре допросной хлопок трансгрессии сотряс густой воздух. Орденовца явно отвлекли от какого-то важного дела, на вид он был рассеян и самую малость зол. Однако, в камеру он вошёл с каменным, намертво застывшим лицом. Его поза была напряжённой, кулаки сжаты.             — Уизли. Твой отчёт. И не вздумай лгать.             — Отчёт о?             — О твоём пребывании здесь! — рявкнул Грюм, раздувая в ярости уродливые ноздри.             Рон сделал шаг вперёд, его взгляд, по обязанности тюремщика, скользнул по избитой, окровавленной фигуре Нотта, и на долю секунды — всего на одно неуловимое мгновение — их глаза встретились.             И в этот миг, подобно вспышке ослепительного света в кромешной тьме, Тео всё понял.             Это не было догадкой или предположением. Это была холодная, железная, неоспоримая уверенность, пришедшая вместе с осознанием всей чудовищной абсурдности происходящего. Этот рыжий, веснушчатый долбаёб с его вечно гипертрофированной, лицемерной, ебучей совестью. Это он подбрасывал склянки. Это он не дал ему умереть. Не из благородства, не из жалости, не из какой-то там верности старым школьным воспоминаниям — нет! Все гораздо проще и отвратительнее. Из-за своего больного, уродливого, разъедающего его изнутри чувства вины! Из-за того, что не мог вынести собственного отражения в кровавой луже на полу сучей камеры! Мысленный смех, горький, истеричный и ядовитый, затрепетал в разуме Нотта, грозя вырваться наружу. «Блять, Уизли? Серьёзно? Пиздец, какая восхитительная, ублюдочная, потрясающая ирония! Ты играешь в милосердие и искупление с тем, кого сам же и подвёл к бездне! Ты лепишь из себя спасителя, оставаясь палачом! Сука! Сука! СУКА!»             Допрос Уизли был коротким, напряжённым и полным невысказанных обвинений. Рон отрицал всё. Его голос был твёрдым, как сталь, взгляд прямым и вызывающим. Он говорил о протоколах, о своём долге, о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не переступал черту и не оказывал пленнику никакой помощи. Грюм чувствовал ложь. Он чувствовал её кожей, своим искалеченным нюхом, своим магическим чутьём. Но Уизли стоял насмерть, и вырвать признание было невозможно.             Тишина, воцарившаяся в камере, стала густой, тягучей, как запёкшаяся кровь на полу. Она давила на уши, на разум. Грюм медленно обвёл взглядом присутствующих — охранников, легилимента, Уизли, — его лицо исказила гримаса холодной, беспомощной ярости. Он, Аластор Грюм, командующий Орденом Феникса, человек, державший в страхе самых отъявленных темных магов, проигрывал. Проигрывал в своей же цитадели, не в силах раскрыть заговор у себя под носом. Даже если его и не было.             — Вышли все вон, — он прошипел, и слюна брызнула из угла его перекошенного рта. Его механический глаз вдруг остановился, уставившись в пустую, ничем не примечательную точку у стены, словно видя что-то за её пределами. — Ты, Уизли, остаёшься.             Грюм вытянул палочку и точным и долгим движением высвободил Патронуса. На сеунду Нотту показалось, что лицо бывшего гриффиндорца побелело, но он в миг взял себя в руки. Страх на его лице остался незамеченным.             Когда Патронус исчез, не прошло и пару минут, как вдруг воздух в камере задрожал, затрещал по швам. Стены поплыли, исказились, словно отражение в треснувшем зеркале. Пространство над самым центром комнаты, прямо над распростёртым телом Нотта, надломилось с оглушительным, сухим звуком рвущейся плоти. Из разрыва хлынул густой, багровый, пульсирующий поток чистой энергии, от которого слезились глаза, сжималось сердце и замирало дыхание.             Из разрыва медленно шагнул он. Орденский Воин. Его чёрные доспехи сияли новизной и пахли натёртой кожей, лишь мутное багровое свечение выдавало его необычность. Воздух затрепетал и загудел от исходящей от неё мощи — тяжёлой, безжалостной, лишённой чего-либо человеческого, живого. Это была сила стихии, заключённая в железную оболочку. Забрало шлема, две узкие, ничего не выражающие прорези в стальной маске, медленно, неумолимо повернулось и остановилось на Нотте.             И впервые за все эти недели, месяцы заточения, за все пытки, унижения и боль, настоящий, животный, первобытный, всепоглощающий страх ледяной змеёй прополз по спине Теодора Нотта. Он почувствовал, как холодеют его окровавленные пальцы, как леденит конечности, как перехватывает дыхание и сердце начинает колотиться в паническом, безумном ритме, спотыкаясь то в пятках, то в горле. Он знал, из бурных рассказов охраны за дверью, из доносов прибывающих пленных, из шёпота, что нескончаемым гулом гулял по Белмаршу всё это время. Тео знал — сейчас никакие барьеры, никакая ярость, никакая язвительность не спасут его. Это будет не пытка. Это будет конец. Прикосновение чуждой, адской силы, что сожжёт его разум дотла, не оставив даже тени воспоминаний.             — Наш пленник слишком жив и совершенно неразговорчив, — пролепетал Грюм, в надсадном наслаждении растягивая слова. Нотт попытался сглотнуть, но горло было пересохшим и беззвучным. Взгляд Воина, невидимый, но ощутимый на физическом уровне, был тяжелее всех ударов, всех пыток, вместе взятых.             — Кто здесь враг? — Всего три слова, от которых кровь в жилах Нотта действительно остановилась, а мир сузился до размера этой вонючей камеры и двух багровых точек в прорези шлема. Мир погрузился в беспросветную тьму адской боли.

***

            Ливерпуль             Церемониальное графство Мерсисайд             1 декабря 2002 года             В Ливерпуле всегда властвовали лишь небо и ветер. Вечно меняющееся, но неизменно затянутое серой хмарью небо и пропахший полями и морской солью воздух давали Рону чувствовать себя хоть немного свободным. Поля, испещрённые дренажными канавами и ручьями, в низинах даже скопили солончак и поросли дикой полынью. В миг, когда круговорот трансгрессии затянул Рона в бесконечные скачки в пространстве, он не мог думать ни о чём, кроме того, чтобы оказаться именно здесь. Здесь, где всегда было тоскливо. До боли, до дури, но так необходимо тоскливо.             В декабре ветер разгуливался с особой охотой и без какого-либо зазрения совести. И потому наспех собранные в вялый хвост волосы Рона растрепались при первом же порыве. Но мужчину это не беспокоило. Он звучно рухнул коленями в склизкую грязь пологой земли и схватил давно пожухлую траву дрожащими от испуга и злости руками. Мужчину трясло, мелкой, мерзкой, неконтролируемой дрожью, словно его бил озноб. Но это был не он, а сбой, тотальный сбой в нервной системе, будто короткое замыкание, потерявшееся где-то в позвоночнике. Пальцы, сведённые судорогой, впивались в грязь с особой жестокостью, но не чувствовали ни её влажности, ни колкости мёртвой травы. «Этими руками я свёл тебя в могилу. Те самые руки, что подбрасывали склянки. Предательские, бессильные руки».             Горло сдавило и Рон закашлялся. Желудок скрутило спазмом тошноты, но рвать было нечем — лишь желчь, горькая и едкая осела на языке, вызывая новые позывы. Где-то в районе солнечного сплетения отдало тупой болью.             «Результат твоего геройства. Смотри. Смотри, что ты наделал».             Виски ломило и сжимало так, что вены на его голове начали надуваться. Каждый удар сердца отдавался в черепной коробке грохотом. Грохотом, в котором тонули слова: «Кто здесь враг?». Когда пульсация стала невыносимой, мужчина обнаружил, что всё это время не сделал ни одного вдоха.             «Кто здесь враг? Сука! Сука! СУКА!»             Рон с остервенением вырвал траву из земли и в бессилии опустил руки, разжимая ладони. Грязь и трава скользнули по коленям, оставляя липкий след на брюках. Он поднял взор к небу и закричал. Что есть сил, что есть мочи. Так, будто в этот самый миг его сердце зашлось, замерло и разбилось на мириады осколочков.             Кто он такой, чтобы так с лёгкостью решить играть в Бога. Но он играл. С того самого момента, как впервые оказался на пороге той вонючей камеры. Подбрасывал зелья, как милостыню. Он лечил раны, которые наносили его же товарищи, и думал, что этим балансирует на невидимых весах справедливости. Это была сладкая, горькая ложь самому себе. И он в неё уверовал. Он так хотел помочь, что ослеп. Помощь была не Нотту. Она была ему, Рону. Чтобы уснуть. Чтобы смочь смотреть в зеркало.             Он был настолько поглощён своим маленьким, тайным подвигом искупления, что забыл главное правило войны, которое узнал ещё в шестнадцать: всегда есть тот, кто наблюдает. Он думал, что его тихая благотворительность невидима. Что Грюм может быть забывчив. Что страдания одного пленного никого не интересуют. Он, как идиот, поливал ядовитый сорняк на пустыре, думая, что спасает цветок, и не заметил, как на него навели телескоп.             В тот момент в камере, когда их взгляды встретились и он увидел, как Нотт понял: Рон проиграл всё. Он не просто раскрыл себя. Он подарил Нотту самое страшное оружие — знание. Знание, что его мучитель слаб. Что его мучитель мучается сам. Что в этой абсурдной игре есть хоть какая-то точка опоры — его, Рона, жалкая, разъедающая совесть. И этим знанием он подписал Нотту смертный приговор. Хуже, чем смертный.             И он, Рон, подвёл человека к краю этой Бездны. Не врага. Не монстра. А своего пленника. Свою личную искупительную жертву, которую он так самонадеянно выбрал. И было хуже смерти, такое мучительное. Как бы он не хотел стать жестоким и придумать себе оправдание, что всё произошедшее — лишь его злой умысел. Но нет, это была колоссальная, детская, вопиющая глупость. Он хотел спасти, а погубил. Хотел искупить вину, а умножил её в тысячу раз. Он, как мальчишка, играл со спичками у пороховой бочки, а потом беспардонно удивился собственноручному подрыву. Эта мысль жгла его изнутри сильнее любого заклинания.             «Ты не злодей. Ты просто дурак. Ничтожный, самонадеянный дурак, которому доверили меч, а он умудрился зарубить им и себя, и того, кого якобы защищал».             Мужчина рухнул на землю. И лежал. Долго, не шевелясь. Будто и вправду мёртвый. Ветер выл в его ушах насмешливым реквиемом. Он не плакал. Слёзы бы стали облегчением. Катарсисом. А в нём не было ничего, кроме леденящей, каменной пустоты, заполненной грохотом собственного сердца, и застывшего перед глазами образа: багровый свет, черные доспехи и один острый, потерянный и пиздецки понимающий взгляд. Взгляд Теодора Нотта, на миг поймавший его провал перед тем, как погрузиться в бесконечную тьму.             Он убил его своей наигранной, эгоистичной добротой. И теперь ему предстояло жить с этим. Жить, зная, что где-то в подземельях Белмарша навсегда останется труп человека, чью душу он, Рон Уизли, с таким трудом пытался сохранить. Труп несостоявшегося Некроманта.