Принц моего сердца

      Солнце медленно опускалось за горизонт, заставляя пробиваться свои последние, медовые лучики сквозь светлые шторы в зале. Дом Виппед Крема выглядит словно кукольный, а здесь, среди подушек и прочей перины, Дарк Чоко чувствовал себя так сюрреалистично. Сидя на диване, перед камином, он закрыл глаза, медленно, размеренно лежа и сосредотачиваясь. Он пытался быть расслабленным, искренне. Это неплохо получалось, особенно с чужими нежными пальцами в волосах, массирующие кожу головы, да иногда переходящие к вискам. Голова лежала на ногах хозяина дома, что так бережливо его выглаживал.        Движения пальцев Виппеда, по голове и плечам, были мягкими и успокаивающими, но даже эта нежность не могла окончательно развеять тревоги, скопившиеся внутри Чоко. Сквозь полуоткрытые веки он видел, как солнце окрашивает комнату мягким оранжевым оттенком, делая этот вечер похожим на картину художника.       Однако внутри, куда не проникало, кажется, даже тепло от огня камина, кипела буря воспоминаний и эмоций. Ресницы слегка дрожали от каждого прикосновения, челюсть же была напряжена, сжата. Чоко надеялся, что это не так заметно со стороны. Не так заметно, как он снова погружается в грязное болото своих мыслей.       — Тебе неприятно? — Тонкие пальцы остановились на скулах, слегка их огладив. Лицо Виппеда выглядело спокойным, но глаза явно были в тревожном вопросе. — Твое лицо, такое… Напряжённое…       Чоко спёрло дыхание, брови непроизвольно дёрнулись, образуя складку на переносице. Ему всё ещё тяжело контролировать свои действия, свои мысли. Глаз открылся с лёгким прищуром от непривычного света. — Я… Нет. Пустяки. — Получилось сдавленно и хрипло, от чего и жалко со стороны. Смуглые руки сжались на груди, слабо сминая ткань футболки. — … Мне нормально. — Обычно ты так говоришь, когда тебя беспокоит прошлое, — снова нежный и мягкий взгляд. Это сводило с ума, заставляло ужасно потеть. Невозможно так спокойно говорить с тушкой под сотню килограмм. С тем, кто просто проклял всю свою жизнь. — но в любом случае, я всё считаю важным, особенно насчёт тебя. Давай поговорим, мой Принц…       Премьер, непринужденно-изящно, склонился и провёл пальцами по щеке Чоко. Нежно касаясь, повёл чуть выше, к левому глазу, там, где находился главный отпечаток позора всей жизни бывшего принца. Тёмные губы дрогнули, хотелось сказать так много слов, так много чувств, но выходил только скулящий выдох. — Не… Не называй… Я не хочу. — Он словно задыхался, его сердце билось о рёбра и словно набухало с каждой секундой. Лоб накрыла нежная ладонь. Сейчас, вот-вот и он лопнет. — Я знаю… Но ты Принц. Не как кто-то, кого ты боишься.— Виппед осторожно вытер пот с лица Дарк Чоко и тихонько подул на его лоб, чтобы после продолжить. — Ты принц моего сердца, король моей души…       Танцор, поправив почти чёрные волосы, снова подул на лоб, к которому всё равно успели прилипнуть парочка прядей. Такие глупые, детские действия, но работали как катализатор.       При каждом новом движении рук Виппеда тревога усиливалась, поднимая волны гнева и отчаяния. Обороты прошлого начали прокручиваться заново, сцены стыда и унижения всплывали яркими вспышками памяти. Столько обид и разочарований накопилось за годы бегства и сопротивления, столько ненависти к самому себе затаилось в глубине сознания. А тут чужие руки… мягкие, тёплые, доверяющие, уверенные, будто понимают, как прикасаться именно сюда, туда, куда лучше вообще не дотрагиваться… — Пожалуйста, Чоко… Я не прошу тебя винить себя или каяться, я прошу, чтобы ты мог принять то, что было. — Последовал поцелуй, нежный, едва ощутимый и мягкий, прямо в шрам. Мечник на грани. Он ощущал это словно благословение, с проклятием. Чоко шумно сглотнул.       В горле першило, комната уже почти полностью погрузилась в темноту, лишь лампы на стенах и сам камин освещал лица двоих. Была тишина, пауза, медленное осознание и обрабатывание информации. — Чоко… — Его голос прозвучал так тихо, что был почти шёпотом, но в тишине комнаты он прозвучал громко. — Я хочу увидеть.       Красный глаз дёрнулся, заметался. В нём вспыхнула паника. Он понимал, но не мог, ему было страшно, ему было стыдно. — Нет, — выдавил Дарк, его голос сорвался на хрип. Он попытался отодвинуться, но Виппед с мягкой настойчивостью удержал его руку. — Пожалуйста, — Виппед не умолял, просил. Его взгляд был чистым и ясным. — я хочу увидеть все твои шрамы. Я хочу не просто увидеть, но и разглядеть. Ты никогда не давал мне их трогать…       Он сошёл с ума. Только эти мысли и завертелись в голове. Он не понимает, что просит. Это уродство. Это позор. Разве его нежный лебедь заслуживал рассмотреть… Всё. —Ты не хочешь этого, — пробормотал он, отводя взгляд. — Ты… Тебя отпугнёт. — Ничто во всём Хлебоземье не заставит меня отступить от тебя, — голос Виппеда приобрёл ту самую стальную нотку, которая появлялась в нём, когда он защищал своё. — Доверься мне. Как я доверяю тебе.       Сердце Дарка бешено колотилось. Страх сжимал горло. Но в глазах Виппеда не было ни любопытства, ни брезгливости, лишь безграничная, спокойная любовь. И это заставило его сначала поднять тело и сесть на диван, чтобы после дрожащими, огрубевшими пальцами подцепить свою футболку.       Одежда спадала на пол с тихим шорохом, обнажая кожу. Дарк Чоко горбился и боялся даже развернуться лицом. Длинный, уродливый шрам через всё плечо. Глубокие борозды на спине. Множество мелких, белых отметин, словно колотые раны.       С голым торсом он ощущал себя уязвимым, как ребёнок. Его тело, которое он всегда воспринимал лишь как орудие и бремя, теперь такое. На показ перед тем, чьего осуждения он боялся больше смерти.       Виппед Крем же замер, хоть и маленькие крылышки встрепенулись у висков. Он видел не уродство. Он видел историю. Историю боли, выживания, силы. Его собственное сердце сжалось от сострадания. Без единого слова он медленно опустился на колени перед спиной Дарка, очень осторожно трогая лопатки. А после последовал поцелуй. Балерон приложил его к тому самому, самому длинному шраму на плече. Его губы были тёплыми и мягкими, как лепесток роз.       Дарк вздрогнул, словно, от прикосновения раскалённого железа. Он не ожидал. Его тело моментально задрожало, все те мускулы и огрубевшая кожа, каждый сантиметр, что он сам глубоко ненавидел.       Слёзы, которых не было долгие годы, которые Дарк считал навсегда иссохшими в его душе, подступили к горлу с удушающей силой. Они стекли по его щекам беззвучно, горячие и солёные, оставляя влажные следы на его смуглой коже. Он не всхлипывал, не рыдал. Он просто плакал, сидя спиной к тому, кто целовал его шрамы. Целовал, любил, не стыдился.       Виппед поднял голову, его собственные глаза блестели от слёз, он всё понимал. Увидев слёзы Дарка, медленно приподнялся, чтобы встретиться с ним взглядом. Теплые пальцы сложились на широких плечах, нежно приглаживая. — Ты плачешь… — Тихо сказал он, повернув лицо принца, бережно стирая большие, тяжёлые капли своими ладонями. — Я… Не могу…— Голос Дарка окончательно предательски сломался. — Почему?.. Почему ты не боишься? Почему ты не бежишь? — Потому что я вижу не шрамы. — Виппед прижал ладонь к его спине, где с противоположной стороны было горячее сердце. — Я вижу любовь моей жизни. И каждое его воспоминание это часть тебя. А я люблю тебя. Всего. Без остатка чего-то лишнего.       И тогда, Дарк Чоко, бывший принц, изгнанник, воин с окаменевшим сердцем, рухнул. Не на пол, а в объятия Виппеда. Он впервые позволил себе эту слабость, прижавшись спиной к его груди, всё равно регулируя силу. Боялся раздавить даже сейчас, боялся навредить, но разрешил рыданиям вырваться наружу. Это были слёзы, наверное, освобождения. Слёзы того, кого наконец-то увидели. Не монстра, не неудачника, а человека. И приняли всего. Это было ужасно. Ужасно хорошо.       Виппед Крем держал, крепко обняв за плечи. Он начал целовать его волосы, макушку, нежно приголубивая и снова укладывая голову на свои колени. Танцор поднял руку плачущего и прижал к своим губам пальцы. Грубые, так же в шрамах. Любимые. Он любил эти пальцы, принимал всё, что они делали в этой жизни. Премьер тихо клялся в любви, в своей верной, лебединой любви, начиная тереться щекой о ладонь, пока чёлка в перемешку с мягкими перьями, едва щекотала.       Чоко, правда по-детски шмыгая, приглаживал столь нежное лицо. Хотелось, не смотря на весь стыд при своём возрасте, остаться так, навечно. У камина, среди подушек и прочей перины. На коленях Виппеда, вечно обожая и обещая защищать свою любовь, свой единственный дом.