Сообщения

Сначала это было просто странно. Получать сообщения от контакта Руи, когда Цукаса предполагал, что он давным-давно сменил номер и погрузился с головой в свою профессиональную деятельность в забугорной и далекой Америке. Ведь… прошло пять лет. Пять долгих, но в то же время стремительных лет, за которые Цукаса из подающего надежды актера старой Чудо-сцены в «Стране чудес Феникса» превратился в настоящую, и причем, только восходящую звезду целой страны, такой как Япония! Его имя печатали в газетах, его приглашали на телевидение, а его улыбка, яркая и заразительная, смотрела с рекламных щитов и видеороликов. А еще он блистал в театре и кино. Это было его главное достижение: видеть улыбки на лицах родной сестры и друзей, которые ободряюще хлопали по плечу, провожая взглядами, полными уважения и признания. Руи, в свою очередь, стал режиссером, как ему и завещала труппа. И не просто режиссером, а очень востребованным. Цукаса следил за этим издалека, делая вид, что ему не очень-то и интересно, и совсем не больно: через статьи в интернете и трейлеры к короткометражным ине очень фильмам, которые собирали награды на фестивалях, а так же временами за его труппойЮ которая разъезжала по всем штатам. Они не общались. Это было молчаливое, обоюдное соглашение, принятое в аэропорту пятью годами назад. Два гения, которые разошлись для покорения своих вершин самостоятельно. Оно далось крайне тяжело, но Тенма поклялся сам себе, что не будет отвлекать Камиширо от того, что он отправился воплощать свою самую большую мечту, как звезда и просила. А Руи... Он просто уважал желание Тенмы не писать. Поэтому не писал в ответ. Но... Первое сообщение пришло, когда Цукаса, измотанный восьмичасовой репетицией, ровно в три часа дня, отдыхал в своём доме. Засыпал, завалившись на кровать прямо в уличной одежде. Он при в ходе то еле с себя боинки сял! А тут переодеваться? Увольте! Вибрация телефона вырвала его из объятий сна. Он взглянул на экран, и сердце его пропустило удар.

«Руи».

Сначала Цукаса подумал на то, что он настолько сонный, что его сознание приняло контакт Эны — его менеджера и сммщика, за имя и контакт старого друга, ушедшего вперед ради своей мечты. Тенма поднялся на кровати, положил телефон, побродил по комнате, зашел в ванную, умылся и потер глаза, вернулся, но в шторке уведомлений все так же висело его имя Сообщение было бессвязным, полным опечаток, будто его набирали на ощупь.

Руи: Цукаса … пррвет… тут ночь. а у тебч наверное день. Я снимвл сегодня сцену… она была пуста. вся пуста. как будто главного актерп не хватало. никто не умеет кричатт так, как ты. никто так не светитсс

Цукаса смотрел на эти строки, ощущая странное колющее чувство в груди, будто его легкие укололи, и они всеми силами вжимались в остальные органы, избегая повторного укола. Он хотел ответить, но что мог сказать? «Привет, ты в порядке?» — Это звучало бы нелепо. Он положил телефон куда подальше, чуть ли не задвинув в дальний ящик в шкафу, и попытался забыть. Но не смог. Это не имело смысла. Следующий день. Снова вибрация. Тоже днем. Цукаса посмотрел по часовому поясу — у него ночь. Это становилось всё страннее.

Руи: Извинт. Я не должен. Но я видел твое лицо на бигборде. Тут, в Лос-Анджелесе. Тв улыбался. Всегда улыбаешьсч. А у меня внутри дыра, Цукаса. Дыра размером с тебч.

Руи:Они не понимают моих идей. Слищклм поверхностно. Ты меня плгимал. Всегда понимал. Даже когда сердилсч. Этл было очаровательнл.

Опечатки становились все более явными, грамматика и пунктуация вовсе будто растворились в отчаянном бреду, выдавая состояние отправителя. «бигборд» с «б», вместо «л». Цукаса читал и представлял его: Руи, в своей минималистичной квартире с видом на незнакомый город, сидит в одиночестве у окна внутри длинного многоэтажного богатого здания с бутылкой чего-то крепкого. Его изящные, длинные пальцы, которые так уверенно держали его руку в аэропорту с таким трепетом, теперь с трудом попадали по клавишам. Цукаса никогда не видел Руи пьяным. Ну... на самом деле и не должен был. Оба учились в школе, но сейчас они уже взрослые. Сказать честно, Цукаса представлял Камиширо вседа собраным, сфокусированым, его разум работал как идеальный механизм, в общем, в большинстве случаев им всегда рукводила логика нежели эмоции. В любом случае Тенма не думал, что режиссёр возмется за бутылку! Это — самое непредсказуемое, чо мог выдать из себя его режиссер, хотя повидал Цукаса немало! Третья ночь была самой тяжелой для Руи. Сообщения пришли ближе к четырём дня.

Руи: Цукасаа. Просто хочу услышать твой голос. Всего лишь голосм. Ты можешь позвонить? Просто на одну минуту. Я ужасшо сккучаю.

Руи: Я пытался позвонить, но мои пальцы не слушаютсяс. И я трус.. Я трус, Цуквса. Самый большой трус в мире. Потому что я уехал. Я убкдал.

Руи: Я думал, что мир — этл сцена, а я — режиссер. Но оказаллсь, что я пррото актер без сценария. И без своего партнера. Все бессмысленно без тебя. Пусьл.

Руи: Вернись. Нет, это я вернусь. Я куплю билет. Завтра. Я приеду. Скажи, что я могу приехать. Пожалуйста. Просто скажи что-то. Слобщения вообзе доходят?

Сообщения сыпались одно за другим, обнажая ту самую рану, которую они оба так тщательно игнорировали все эти годы: Руи был ужасно влюблен, как и Цукаса, но они были ужасно глупы и пугливы, чтобы признать это, поэтому даже перед отлетом Камиширо Тенма не осмелился крикнуть в спину о своих чувствах. Они были влюблены тогда, в далекие школьные дни, и эта любовь, похоже, не умерла, а лишь затаилась, чтобы теперь вырваться наружу в таком неистовом, пьяном, отчаянном крике. Цукаса сидел на кровати, сжимая телефон в руке так, что кости белели. Его собственная жизнь, такая яркая и успешная, вдруг показалась ему фальшивой и неправильной, а улыбка, которую он дарил фотографам и зрителям — была всего лишь маской. Потому что исинная улыбка была всегда обращена не на них, а в закулисье или к тому, кто был рядом — к его режиссеру. Цукаса понимал, что в здравом уме Руи никогда не позволил бы себе такого. Гордость, рациональность и тот непробиваемый барьер, что он всегда возводил вокруг своих чувств, были его тюремщиками и спасителями одновременног. Алкоголь стал ключом, выпустившим на волю самого настоящего, искалеченного тоской Руи. Но больше всего Цукасу беспокоило, что Руи три дня подряд пил. Эта мысль вонзилась в него острее, чем все признания в тоске. Пьяные слова могли быть преувеличением, вызванным алкоголем, но сам факт этого трехдневного запоя рисовал картину куда более мрачную, чем любой сырой сценарий — Руи, его гениальный, собранный Руи, уничтожал себя. И молчать дальше значило стать соучастником. Цукаса больше не думал. Он действовал. Пальцы быстрыми, точными движениями набрали номер. Точнее, он перешёл в мессенджер и набрал его там. Гудки. Один. Два. Три. Цукаса почти не дышал, прислушиваясь к звукам в трубке. Сердце колотилось где-то в горле. И вот — тишина. Не гудки, не голосовая почта, а тяжелое, прерывистое дыхание. — Алло? — голос Руи был хриплым, разбитым, надорванным. Одним словом — чужим. В нем не было ни капли привычной уверенности или игривой насмешки. — Ты что творишь, идиот? — выпалил Цукаса, и его собственный голос прозвучал резко, с укором. В нем смешались страх, злость и бесконечное облегчение от того, что Руи вообще способен взять трубку. На том конце линии послышался сдавленный вздох, почти стон. —Цукаса.. кун?... Это правда ты? Я... я сплю? — Нет, не спишь! Ты три дня пишешь мне какую-то ахинею, а из кооторого я узнаю, что ты... что ты... — Цукаса сглотнул ком в горле, не осмелившись назвать Руи алкоголиком. — Ты где? Ты дома? Один? — Один, — тихо и развязно ответил Руи. — Всегда один. Здесь... очень пусто. — Слушай меня, Руи Камиширо, и запомни хорошенько, — Цукаса говорил твердо, тем тоном, которым отдавал команды на репетиции. — Ты сейчас же прекращаешь это безобразие. Прямо сейчас. Ты идешь на кухню, берешь стакан и пьешь воду. Понял? — Но... — Без «но»! — отрезал Цукаса. — Иначе я... я возьму следующий рейс в Лос-Анджелес и лично приду и всыплю тебе, как в старые добрые! Наступила пауза. И сквозь хрипоту в трубке послышался слабый, едва уловимый смешок. Тот самый, который Цукаса слышал тысячу раз, когда Руи находил его очередную вспышку «очаровательной». — Ты бы так и сделал, — прошептал Руи. Его голос дрогнул. — Прости. Я не хотел... Я действительно не хотел тебя тревожить. Я просто... Я не могу так больше. И в этих словах не было ни алкоголя, ни театральности. Только голая, неприкрытая правда, которая обожгла Цукасу сильнее любого пьяного признания. Голос Камиширо сорвался, будто он подавлял рыдание. — Я знаю, — тихо сказал Цукаса, внезапно чувствуя страшную усталость. — Я тоже. Цукаса закрыл глаза, представляя его — растерянного, похмельного, сидящего в холодной квартире на другом конце света. — Руи, — произнес он уже мягче. — Ты же режиссер. Так возьми и срежиссируй это. Перестань плыть по течению и страдать от этого. Напиши себе новый сценарий. —Но я не смогу сделать это один.. Никогда не справлялся.. И тут не смогу.. Я уже взрослый, но ума у меня не прибавилось— голос Руи был по-детски уязвимым. Цукаса посмотрел в окно на палящий и знойный Токио, вспомив свою собственную, такую же одинокую, вселенную славы. — Кто сказал, что ты должен быть один? — сказал он решительно. — Стакан. Вода. Я перезвоню через час. И, Руи... если ты не возьмешь трубку, я действительно приеду. Цукаса не стал ждать ответа, положил трубку. Руи нуждался в приказе, в ясности. А ему самому нужно было время, чтобы осознать тот мост, который только что проложил его собственный голос через пять лет молчания и тысячи километров, разделявших их, Наверное, пришло время создать общее будущее, где их судьбы не будут кардинально далеко друг от друга. Но для начала — нужно было убедиться, что его режиссер не захлебнется в собственном отчаянии. И запое. Цукаса снова посмотрел на экран телефона, где только что погасло табло вызова. Его сердце все еще бешено колотилось, а в ушах стоял эхо его собственных слов и сломанный голос Руи. Час. Он дал ему час! Но как он сможет ждать целый час, зная, в каком состоянии тот находится? Даже пять минут — это пытка! Тенма нервно прошелся по комнате, его взгляд упал на раскрытый блакнот с календарем. И тогда его осенило. Решение, безумное и идеальное одновременно, пришло к нему с пугающей ясностью. Цукаса схватил телефон и снова набрал номер. На этот раз Руи ответил почти сразу, после второго гудка — Я... я пью воду, — прозвучало в трубке, и голос Руи был уже чуть четче, хоть и все еще ослабленный. — Как ты и велел. — Хорошо, — Цукаса сделал глубокий вдох, собираясь с духом. — А теперь слушай дальше. Ты не должен покупать билет. Потому что его куплю я. На той стороне воцарилась мертвая тишина. — Что? — наконец выдавил Руи. — У меня через четыре дня съемки нового рекламного ролика в Лос-Анджелесе. Проект важный, — Цукаса говорил быстро, почти торопливо, как будто боялся, что его решимость испарится, но в тот же момент старался отмахнуться о работы. Сейчас он говорит с Руи. И именно он его приоритет. — Я прилечу туда на три дня. Но я только что послал ассистенту сообщение, чтобы он изменил мой билет. Я лечу завтра. И останусь... На подольше. Цукаса позволил этим словам повиснуть в воздухе. Слышно было только тяжелое дыхание Руи — Ты... ты не должен менять свои планы из-за меня, — наконец прошептал Руи, и в его голосе снова зазвучали старые защитные нотки. Тенма так же слышал вину в его словах. — Я просто был глуп и неосмотрителен. Позволил эмоциям взять верх. Это не стоит твоего— — Стоп! — снова прикрикнул Цукаса, но на этот раз в его голосе сквозила не злость, а что-то неуверенное, почти нежное. — Ты все еще не понимаешь? Ты пять лет молчал, а теперь написал. В этом моя вина тоже есть, но не суть! Ты сказал, что все бессмысленно. И... и для меня тоже все эти годы было бессмысленно что-то доказывать, если в конце концов некому было кричать «Браво!» так, как кричал бы ты. Тенма снова замолчал, давая словам дойти, а самому Руи осмыслить услышанное. — Так что я лечу. Завтра. Прибываю в 𝟣𝟢 утра по вашему времени. И... и ты встретишь меня в аэропорту. Трезвый. Понял? На другом конце мира Руи, сидя на полу своей холодной квартиры и сжимая в дрожащих пальцах стакан с водой, не мог поверить своим ушам. Сквозь похмельный туман и гнетущее чувство стыда пробивался луч такого ослепительного, такого знакомого света. Света его Цукасы. Света жизни и счастья. — Цукаса... — его голос сорвался. Сердце Тенмы пропустило удар от упущенного суффикса. — Я... я буду. Обещаю. — Отлично, — Цукаса кивнул самому себе, воспряв духом, и на его губах впервые за этот долгий вечер дрогнуло подобие улыбки. — А теперь ложись спать... У тебя три часа ночи. И... не пиши больше сообщений. Просто жди. Я пошел собирать чемодан. Цукаса вновь положил трубку, на этот раз уже с чувством не тревоги, а странного, щемящего предвкушения. Его взгляд упал на фотографию на полке — старую, школьную, где они с Руи стояли на сцене после их первого совместного шоу, сияющие и бесконечно молодые. «Я ждал пять лет, — подумал Цукаса, глядя на улыбающееся лицо Руи. — Что значат еще одни сутки?» Цукаса отправил окончательные инструкции Эне, отменив все свои планы на неделю вперед, даже если это было эгоистично. Мир, который всего час назад казался ему идеальным, внезапно разрушился всего лишь от осознания собственной беспомощности перед горячо любимым человеком! Но на его останках стал строится новый — ведущий в аэропорт Лос-Анжелеса, где его жал Руи. Лишь от осознания этого сердце выстукивало марш. Цукаса упал кровать, пряча в подушке свою дурацкую счастливую улыбку. Еще немного…