Будь мы прокляты

      Парочку фолиотов я отправил в небытие взрывом, одного сожрал в полете и только тогда почуял неладное. Я проворно обернулся и увидел то, чего никогда не хотел бы видеть: про́клятый сосуд накренился и легонько соскользнул на пол. Он разлетелся на осколки прямиком между мной и Мэндрейком. В воздухе над черепками зависло бордовое облако. Оно испарилось как раз к тому времени, когда в зал ворвалась дюжина бесов.        Скажу сразу: проклятия – штука премерзкая. Обычно встречаются простенькие. Вроде насылания икоты, превращения в какую-нибудь живность или смены пола. [Другой разговор заходит о снятии проклятий, конечно. Тут никогда не бывает просто.]       Но конкретно это проклятие было из разряда маскирующихся. Пучок заклинаний, собранных не в том месте не в то время. Такую дрянь никогда нельзя создать нарочно. Ни один волшебник не захочет рисковать своей жизнью, чтобы создать что-то, что, быть может, навредит его врагу, а, быть может, и нет.        Так что обычно все происходит так: заперли, допустим, зачарованный предмет в, допустим, сундуке; кинули туда шар с элементалем и он, допустим, протек; потом сундук постоял несколько лет в комнате, где вызывают духов; наслушался всяких заклятий; и – вуаля. Вещь, на которую воздействует разная магия, со временем становится все податливее, она как губка впитывает в себя все магическое. [Коллекции волшебников крайне редко становятся проклятыми. Как я уже говорил, волшебники слишком пекутся о себе. Прежде чем поставить рядом несколько магических предметов, они озаботятся защитой.]       Таким был и наш глиняный сосуд, который не устоял в пылу битвы и упал. К несчастью, мы с Натаниэлем оказались слишком близко к эпицентру, и магическая бурда подействовала на нас обоих.       Главный вопрос, как ни странно, не в том, как избавиться от такого проклятия, а в том, чтобы узнать, в чем оно заключается. Магия бывает очень хитрой. [Святой Грааль, кстати, тоже из про́клятых. А сколько легенд и песен слагали в его честь, пока волшебники не сообразили, из-за чего вокруг чаши столько споров. Потом они, не без моей помощи, по-быстрому от него избавились. Пока у людей не отрастут рыбьи хвосты, Грааль будет по-тихому стравливать друг с другом морских чудовищ.]        Бесы особо не думая [Их обычное состояние.] бросились гурьбой в атаку. Нескольких я сразу изжарил Инферно, часть разлетелась в стороны, а парочка рванула к моему хозяину. Я услышал его голос, но не расслышал слов. Плюнув на кривляющихся гадов, я кинулся к Натаниэлю и успел как раз к тому моменту, когда его швырнули в стену. Не буду описывать, как я расправился с бесами, скажу только, что смерть была их мучительна.       – Эй, ты как?       Нат, кряхтя, поднялся. Одной рукой он держался за поясницу, другой потирал колено. Голову и плечи ему запорошило штукатурной пылью. Кашлянув раз-другой, он наконец кивнул.       – Нормально. Бартимеус, – тут он искоса посмотрел на черепки, лежащие на полу в паре метров от нас, – это то, о чем я думаю?       Я помог ему устоять на ногах, придержав за локоть.       – Ага.       – Вот черт.        Он неуверенно двинулся в сторону черепков. Они были его заданием. Хранение про́клятых вещей опасно и незаконно. Это уже третий сосуд на нашем пути, но первый, который нейтрализовать не удалось. Хозяин этого склада не столько коллекционер, сколько псих, если хотите знать мое мнение. Даже духи стараются держаться подальше от таких вещиц.        – Их опасно трогать?        – Нет. Все, что там было, уже впиталось в нас с тобой.       Он пошевелил ногой остатки сосуда, вынул из кармана пластиковый пакет и перчатки и сел на корточки. Я опустил ладонь на макушку мальчишки и взъерошил его короткие волосы. Он натянул перчатки и принялся складывать черепки в пакет.       – Ты что-нибудь чувствуешь?        Я прислушался к ощущениям, но не обнаружил ничего нового. Это неудивительно: маскирующее проклятие не зря так называется. Ты ни в жизнь не догадаешься, где и что было проклято, пока его  не снимешь.       – Нет. Ты?       Он молча покачал головой.       – Это может быть что-то серьезное. Сегодня же закажу нужные ингредиенты.        – Снять проклятие можно только в первый лунный день, – ненавязчиво напомнил я.       – Я знаю, я читал труды Соломона. За кого ты меня принимаешь?         Натаниэль наконец собрал весь оставшийся от сосуда мусор. Чисто ради собственного спокойствия я пощупал мальчишку на предмет травм. Он фыркнул, взбрыкнул и нехотя вывернулся из моих рук. Я притянул его обратно.       – Бартимеус…       – А я столько раз предупреждал тебя. И вот, гляди, что произошло. Будем надеяться, мы не подцепили что-то ужасно скоропостижное.         Он уместил подбородок на моем плече, как делал всегда, когда очень уставал.       – Давай ты прочитаешь мне лекцию, когда мы вернемся домой? Мне нужна горячая ванна. И я очень хочу кофе.        Пришлось его отпустить. Что ж, на ощупь он вроде цел. Да и морально с ним, похоже, все в порядке.        До новолуния еще четыре дня. Слишком долго для проклятых, но мой оптимизм не дает мне унывать: если ничего плохого не произойдет в ближайшие сутки, значит, с большой вероятностью проклятие было пустяковое, и мы с ним останемся живы-здоровы. [Но будет неловко, если я ошибусь, и окажется, что из нас двоих щупальца должны быть у Ната.]                     Угадайте, кому пришлось лететь за ингредиентами.        Никакое «вместе» не вытурило из Ната волшебника. Больше он, конечно, меня не загоняет и не дает идиотские задания типа расклейки листовок, но кое-что осталось по-прежнему.        – Бартимеус, кончай ныть, – сказал он мне. – Это и в твоих интересах тоже. Ты же не хочешь, чтобы какой-нибудь бес или Аскобол перепутал посылку или растерял все по дороге?       Короче говоря, он меня уговорил. Пришлось лететь. Это произошло на следующее утро после проклятия. И никаких последствий до сих пор ни он, ни я не ощутили.              Накануне Натаниэль весь вечер и часть ночи провел за книгами в поисках того, как обнаружить суть маскирующего проклятия.       – Может, ты что-то знаешь об этом? – не иначе как от безысходности обратился он ко мне. Обычно мы не обсуждаем то, что касается магии: я в любом случае не способен произносить заклинания, а он все еще слишком волшебник, чтобы обращаться за такими советами к джинну (спасибо, уже не демону).        – Не сказал бы, – задумчиво отозвался я. – Маскирующие проклятия всегда по-разному себя проявляют. Мне везло никогда раньше не попадать под такие, даже сравнить не с чем.        Я широко зевнул, демонстрируя белоснежные острые клыки. Я лежал у камина в облике черной пантеры. Тепло огня ласково поджаривало мне бок. Меня клонило в состояние, которое люди зовут сном. Краем сознания невольно мелькнула мысль: может, это оно и есть? Вдруг я приобрел некоторые особенности, не присущие мне как духу?..       – Но ты видел, как оно проявляется у других?        – Ммм… – тепло дружелюбной стихии совсем меня разморило. – Видел пару раз.        – И?         Я услышал скрип стула, шлепки босых ног по паркету. Чьи-то пальцы зарылись в шерсть на загривке. Ласково почесали подшерсток.        – Бартимеус, с тобой все хорошо? Как ты себя чувствуешь?        – Чудесно. Тепло и приятно… Сущность почти не зудит.        – Ты практически залез в огонь.        – Чувствую себя как дома.        Натаниэль продолжал почесывать и поглаживать шерсть пантеры. Он всегда демонстрировал особый интерес к моим животным обликам. Бедняге некогда даже в зоопарк прогуляться, утоляет свое любопытство как может.        На мгновение поглаживания исчезли, а затем я почувствовал, как мальчишка прижимается ко мне, укладывает голову мне на шею, осторожно обнимает, стараясь не обжечься.        – Нат?        – …просто немного устал.        Я аккуратно притушил жар камина, а то вдруг ненароком все же обожжется. Он бывает поразительно неуклюжим.        Какое-то время мы молча лежали, прижавшись друг к другу. Я чувствовал его дыхание, тихое и теплое. Его узкая ладонь зарылась в мой мех, большой палец ласково поглаживал шерстинки.        – Ну так и?       – Что?        – Как оно проявлялось у других?        Вредный мальчишка. Разумеется, он не успокоится даже на грани сна. Я же слышу, как он еле языком ворочает.        – Я видел, как пара человек была точно уверена, что они одно целое, разделенное на два. Они пытались слиться вновь. Разными способами. Они не дожили до снятия проклятия.       Я почувствовал, как Натаниэль нахмурился.       – Что это значит? Проклятие их убило?       – В каком-то смысле. Один убил другого и съел его.        Мальчишка сел. Я слышал, как ускорилось его сердце.       – А другие?        – Я видел царя, убежденного в том, что он лягушка. Он передвигался прыжками, не мог говорить и питался только мухами. Насколько знаю, от стыда отрекся от престола и стал на много лет затворником.        – Ладно… Звучит не так уж страшно.       Пантера оскалилась.        – Уверен? Не боишься оказаться лягушкой, убежденной в том, что она человек?       – Что за чушь.        – Ква.       – Бартимеус, перестань. Лучше расскажи еще что-нибудь.       Пантера лениво потянулась, раздумывая не превратить ли пушистые лапки в нечто омерзительно липкое и перепончатое… Но я пожалел мальчишку. Он выглядит так, словно вот-вот свалится без сил на пол. Чем скорее я утолю его ненасытное любопытство [Которое вечно проявляется когда не нужно.], тем скорее он отправится спать.        – Я видел влюбленную пару, убежденную в том, что они смертельные враги. Столько ненависти я не видел ни до ни после за всю свою жизнь.        – Они выжили?        – Нет. Тот, что остался в живых, потом свел счеты с жизнью.        Мальчишка угрюмо прилег на меня обратно. Я почти чувствовал, как в его тяжелой, излишне умной, голове ворочаются не самые приятные мысли.        – …Получается, никто не справился с последствиями проклятия?       – Такова сила правды. Но это только те случаи, о которых известно мне.        – Нет. Я читал о маскирующих проклятиях. Просто, не знаю… – он вздохнул. – Наверное, я надеялся, что ты скажешь что-то другое. Но даже самые глупые проклятия приводят к тяжелым последствиям.        – Натаниэль. Ты же понимаешь, что дело в гордости? То, что какой-то царь не справился с тем, каким увидел его народ, не значит, что с этим нельзя справиться вообще.        Он зарылся лицом в шерсть, прижался губами на долю-другую секунды. Через минуту он заснул.        Потом он будет ныть о том, как ужасно у его него болит спина. И мне придется что-то с этим делать. Кому, как не мне? Ну а пока я позволил ему использовать себя как подушку.               Так или иначе, а лететь за посылкой с ингредиентами пришлось мне.         Все прошло гладко, и я уже почти отправился обратно, как мне встретился один знакомый. По счастью, это был не один из тех моих многочисленных собратьев, так жаждущих мучительной смерти несчастного Бартимеуса. Это был почти друг, джинн Варлок. Пару тысяч лет назад мы с ним бок о бок участвовали в парочке войн.       Вы меня знаете, я не прочь поболтать, особенно когда меня не пытаются убить. Варлок всегда был на удивление разговорчивым. Бывают такие типы, их хлебом не корми дай поболтать. И десяти минут не прошло, а я уже знал, чем он занимался последнюю тысячу лет, с каким изобретательством сожрал нескольких волшебников, кто сейчас его хозяин, чем занимается и какого цвета носит носки. [Я знаю, о чем вы думаете. «А что насчёт тебя, Бартимеус? – хотите спросить вы. – Ты тоже тот ещё любитель поболтать». Скажу так. Мало любить говорить. Нужно уметь это делать.]        Я почти сумел отвязаться от болтливого собрата, когда он сказал:       – Какой-то ты странный. Смотрю на тебя и понять не могу… как будто что-то в тебе не так.       Я насторожился. Значит всё-таки проклятие сработало. И возможно даже сыграло шутку с моей сущностью.         – Что же во мне не так?        Варлок пожал плечами и перевел тему. Больше я ничего интересного от него не услышал.         Вернулся я не в духе и до самого вечера настроение мое было отрицательное. Масла в огонь подливал и мой хозяин, вновь усевшийся за документы. Упрямец! Когда-нибудь он дождется, что я просто схвачу его и утащу подальше от серого скучного Лондона.       Я скакал по подоконнику в облике синицы и чирикал вот уже полчаса кряду, пытаясь вывести Натаниэля из себя. Мне было скучно. Он, казалось, наслаждался птичьими трелями.        Синица чирикнула пару раз, посмотрела на волшебника умным черным глазом и плавно обратилась в выпь. Выпь крикнула. Пацан подскочил, уронил стул, опрокинул стопку папок. С дерева на улице сверзилась на землю парочка ворон.       – Ты с ума сошел?! Бартимеус! И прекрати смеяться!        Я ничего не мог с собой поделать, больно у мальчишки было забавное выражение лица. Между прочим, он мог бы уже привыкнуть к некоторым моим шалостям.        – Бартимеус! – он продолжал возмущаться, но я-то видел, что ему самому уже смешно. Уголки его губ дрожали – он яростно боролся с улыбкой. Какая драгоценность. Я так редко слышу его смех.         Я принял форму греческого юноши [Малость доработанную. На самом деле паренёк был ниже на полголовы и далеко не такой кудрявый. Все ради искусства! Ну и ради удобства, конечно. К тому же мне нравится, когда Натаниэлю приходится тянуться, чтобы поцеловать меня.].        – Я же сказал, я работаю… –  мальчишка сразу заподозрил неладное.       Сдалась ему эта работа! Пока он не успел сбежать или прочитать какое-нибудь зловредное заклинание, чтобы ненадолго избавиться от меня, я метнулся к нему и крепко стиснул в руках. Тот задушенно захрипел и попробовал вырваться.        – Даже не думай об этом. Я терпеливо ждал всю неделю, когда ты закончишь со своей работой! Мое терпение лопнуло, Натаниэль. Будешь делать, что я скажу.       Он повозился-повозился и, измученно вздохнув, уткнулся лбом в мое плечо.       – Что, совсем без поблажек?       Я ослабил хватку. Теперь это больше походило на объятия.        – Совсем без. Возьми отгулы.        Мальчишка взвился, но я пресек его возмущение: поменял нас местами и прижал его к столу. Ноги у него подогнулись, и он сел.        – Сейчас я диктую правила, Натаниэль.        Он молча пыхтел мне в плечо. Пусть он и не признает этого вслух, но моя взяла.       – Бартимеус, послушай…       – Даже не начинай. Ты же знаешь, я упрямый зловредный демон и все такое прочее.       – У нас не так много времени. До новолуния осталось всего несколько дней, нам нужно подготовиться. Осталось еще несколько ингредиентов, которые надо…       – Самое главное ты уже сделал. И ты это знаешь. Я просто прошу тебя провести большую часть времени со мной, а не с работой, Натаниэль. До того, как… все случится.        Я отстранился. Терпеть не могу говорить очевидности, а ещё больше – делиться переживаниями. Но с этим вредным человеком по-другому не получается. Или ты говоришь с ним откровенно, или он рычит и упирается.        Взгляд Натаниэля задумчиво блуждал по лицу греческого юноши.        – Ладно. Я тебя услышал, Бартимеус.        Он потянулся ко мне и оставил на губах невесомый поцелуй.        Его нежность всегда обезоруживает меня. Кто бы мог подумать, что за маской самоуверенного Джона Мэндрейка может скрываться человек, настолько зависимый от ласки? Одари его любовью, и он вернет ее стократно. Знал бы я это раньше…        Он сдержал свое слово. Сегодня же он позвонил и взял несколько отгулов [Сразу после того, как покончил с оставшимися бумажками. «Ну в самом деле, Бартимеус! Тут работы на пять минут осталось. Закончу, и можешь делать со мной, что хочешь». «Ловлю на слове», – ответил я ему, и не думайте, что это пустые слова.].       Мальчишка сказал мне подождать его в спальне, но оказалось, что он опять забыл снять охранное заклинание. Так что я расположился рядом на подоконнике в облике остроухого барханного кота. Кот обернул себя полосатым хвостом, умастил мордочку на лапках и прикрыл глаза.        С Птолемеем у нас было все совсем по-другому. Я любил его, и по-прежнему люблю, но любовь эта всегда была платоническая. Мне ни разу в голову не пришло коснуться его с каким-то тайным умыслом. Даже сейчас, когда я об этом думаю, у меня вся сущность встает дыбом: мне кажется, что я его оскверняю такими мыслями. Он был моим другом. Моей надеждой.        Натаниэль же… Это Натаниэль. Упрямый невозможный мальчишка, который в один момент может вывести меня из себя, а в другой льнет с такой жаждой, что будь я человеком, не смог бы дышать от переизбытка чувств.       Никого другого мне не нужно. И будь я проклят, если променяю то, что происходит между нами, на что-то другое.       Я вынырнул из забытья, ощутив ласковые поглаживания между кошачьих ушей. Когда Натаниэль понял, что я очнулся, то взял меня на руки. Я лежал, прикрыв лениво глаза, и слушал размеренный стук его сердца. Он уложил меня в кровать, провел пальцами от макушки до самого хвоста (кот выгнулся навстречу ласке), сказал «Я в душ», и исчез. Я снова нырнул в забытье.       И вновь я очнулся, ощутив поглаживания. Натаниэль лежал рядом, уткнувшись носом в мою пушистую спину.       – Ты выглядишь уставшим, Бартимеус. Давай я отпущу тебя ненадолго в Иное Место?       Кот потянулся и плавно перетек в облик шумерского юноши. [Я никогда не использую облик Птолемея, когда мы близки с Натом. Мне кажется, это нечестно по отношению к моему старому другу – использовать его, обнимая кого-то или целуя. Нат, к счастью, относится с пониманием к моему желанию. По крайней мере он ещё не задал ни одного вопроса и, что главное, не сделал никаких ревнивых претензий.] Юноша обернулся и столкнулся нос к носу с волшебником. Глаза у Натаниэля были темные и немного сонные. Заработался все-таки. Ну вот что с ним делать?        – Если я проклят, неизвестно, какой эффект может вызвать Иное Место. Дождемся новолуния.       Я мысленно занял оборонительную позицию – Натаниэль редко упускает случай подтрунить надо мной, когда я отказываюсь от Иного Места. Не то чтобы я делал это, потому что хотел, просто порой обстоятельства так складывались.        Но он ничего не сказал. Только сделал это свое особое выражение лица, словно знает что-то, чего не знаю я [Что абсолютно невозможно. Даже сравнивать смешно: я – мудрейший пятитысячелетний джинн, и он – семнадцатилетний мальчишка.], и наконец-то поцеловал меня. Впрочем, это был почти-поцелуй. Нежное ленивое соприкосновение губ. Он любит иногда так делать – прижмется, как котенок к мамке, и замрет. Сколько бы я ни спрашивал, он никогда не говорит, почему так делает.        Напоследок прижавшись чуть сильнее, Натаниэль отстранился.       – Ты же знаешь, что я никуда не исчезну, – полушутливо сказал я. Очередная моя попытка выведать правду.        Нат, как и всегда, только угловато улыбнулся в ответ и просто лег рядом, прижавшись лбом к моему плечу. Я, наверное, знаю ответ. Потому что знаю Натаниэля. Он все время пытается продлить миг. Никогда не признается в этом. Впрочем, мне и не нужно. Не все всегда можно выразить словами.       Я перекатился и прижал Ната к кровати. Его пульс заполошно забился в моей хватке. Он вскинул бровь, но ничего не сказал. Отлично. Отдыхаем – так наполную!        И тут мальчишка решил меня удивить. Он поменял нас местами.       – Смотри-ка, отпуск неплохо на тебя действует.       – Помолчи, – добродушно сказал он и поцеловал меня, прижавшись всем телом.        Это приятная перемена: Натаниэль нечасто проявляет инициативу. Ему нравится ненадолго отпустить контроль и позволить мне вести за него.       Он оставил несколько ласковых поцелуев на моей шее, прижался губами к смуглому плечу. Нежными массирующими движениями я провел пальцами по затылку Натаниэля и спустился ниже – шея, спина… Пробежался кончиками пальцев по выступающим позвонкам и удобно расположил горячую ладонь на пояснице, ребром касаясь чужих пижамных брюк.       Натаниэль отстранился, но только затем, чтобы устроиться поудобнее у меня на бедрах. Пальцами он зарылся в длинные, до плеч, волосы шумерского воина, трепетно огладил большими пальцами скулы, прижался своим лбом к моему.       Мы замерли так на какое-то время, неспособные двинуться, не желавшие спугнуть то, что витало вокруг нас, эфемерное и трепетное. Торопиться нам было некуда. У нас в распоряжении есть не только этот вечер, но и еще несколько дней. Не знаю насчет Ната, а у меня уже возникла пара мыслишек насчет того, как нам их провести…       Я поменял нас местами.        – Эй! – возмутился Натаниэль, но все его возражения я потопил в ласке.        Эта ночь была не похожа на другие. Нам некуда было торопиться. Ему не нужно было заводить будильник и рано вставать, мне не нужно было охранять его сон в ожидании дня, который мы не сможем провести вместе, так, как нам хочется. Нет, сейчас мы были свободны.       И, наверное, я впервые за всю мою долгую жизнь почувствовал иной вкус свободы: не только за себя, но и за него.        Эта ночь – наша. Ничего за пределами этой спальни сегодня больше не существует.