Может всё-таки не стоило?

Ожидание — это не просто пауза между двумя событиями. Это самостоятельное состояние, целая вселенная, которая разворачивается в голове у того, кто ждет. Для Никиты эта вселенная была выстроена вокруг одного человека — Давида. И стоя сейчас у стены спортивного зала, наблюдая, как тот заливисто смеется, запрокинув голову, Никита в очередной раз ощущал себя и архитектором, и пленником этого хрупкого мира. Они учились в одном классе, их парты стояли рядом с сентября. И если для Никиты их знакомство стало точкой отсчета нового времени, то для Давида, вероятно, всего лишь приятным дополнением к и без того яркой школьной жизни. Давид был тем самым парнем: у него была открытая улыбка, которая разбивала сердца первокурсниц, он играл за школьную баскетбольную команду и носил ветровку с капюшоном, который никогда не надевал. Он был по девушкам. Это было известно всем, как таблица умножения. Но Никита, вопреки всей очевидности, выучил другую математику — математику намеков. Она началась с мелочей. С того, что Давид мог оставить ему на время свой наушник, и их пальцы ненадолго соприкасались. С того, что он спрашивал: «Никит, а куда ты идешь?» даже если сам мчался на тренировку. С того, как он иногда задерживал на нем взгляд на секунду дольше необходимого, и в его глазах вспыхивало что-то нечитаемое, какая-то искра любопытства или признания. — Ты чего тут застыл, как монумент? — Голос Давида вырвал его из раздумий. Тот подошел, пахнущий свежим потом и каким-то дешевым, но бодрящим гелем для душа. — Скучал без меня? «Всегда», — пронеслось в голове у Никиты. — Да просто жду, когда этот цирк с физрой закончится, — отозвался он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А я вот замерз, — Давид потер ладони. — Руки просто ледяные. Убедись. И прежде чем Никита успел что-то сообразить, Давид приложил свою холодную ладонь к его шее. Электрический разряд прошел по всему телу. Никита вздрогнул и отшатнулся с фальшивым возмущением. — Давид, да ты псих! Тот лишь рассмеялся, довольный реакцией. Это был еще один намек? Или просто дружеская фамильярность? Граница между этими понятиями в их общении была настолько размыта, что Никита постоянно чувствовал себя путешественником в тумане, где каждый шаг мог быть как к обрыву, так и к сокровищу. Их общение не прекращалось и за стенами школы. Переписка в мессенджере была для Никиты священным ритуалом. Каждый вечер он утыкался в экран телефона, ожидая, когда тот вспыхнет именем «Давид». Они могли обсуждать что угодно: новый трек, проблему по алгебре, глупые мемы. Но среди этого потока слов для Никиты были спрятаны алмазы. «Скучно тут без твоих тупых шуток». «Ты один меня понимаешь, серьезно». «Представляешь, Лиза (девушка на той неделе) опять ноет, что я мало внимания уделяю. Не то что ты. С тобой легко». Эти фразы Никита собирал, как драгоценности, и встраивал в стены своей вселенной ожидания. Он выстраивал из них целую теорию. Теорию о том, что для Давида он — исключение. Что все эти девушки — просто фон, обязательный атрибут его статуса, а вот их дружба, их связь — это нечто настоящее. И где-то в глубине души, под слоем условностей и школьных стереотипов, Давид это понимает. Однажды они сидели у Никиты дома, готовясь к контрольной по истории. Комната была погружена в вечерние сумерки, на столе догорал свет фиолетовой гирлянды. Они разложили конспекты, но разговор как-то сам собой свернул на отвлеченные темы. Говорили о будущем, о том, куда собираются поступать. — Я вот не представляю, как это — быть с кем-то годами, — задумчиво сказал Давид, разглядывая потолок. — Все эти отношения... они такие временные. Как будто все играют роли. — А как должно быть? — тихо спросил Никита. — Не знаю. Должно быть... проще. Без этих игр. Как с тобой, например. Сердце Никиты заколотилось. Он смотрел на профиль Давида, освещенный мерцающими огоньками. На его расслабленную позу, на руку, лежащую так близко к его собственной на кровати. Воздух стал густым и тягучим, как мед. Это был момент. Самый настоящий, выпадающий раз в жизни момент, когда вселенная подсказывает: «Действуй». — Давид, — его голос прозвучал хрипло, почти шепотом. Тот повернул голову. В его глазах не было ни удивления, ни отторжения. Лишь то самое нечитаемое выражение, та самая искра. Она горела сейчас ярче, приглашая, бросая вызов. И Никита сдался. Он наклонился и прижался губами к его губам. Это не был нежный, исследующий поцелуй. Это был слюбящий, отчаянный, долгий поцелуй, в который он вложил все месяцы надежд, все свои расшифрованные намеки, всю тихую, безумную влюбленность. Это был акт веры. Вера в то, что его теория верна. Вера в то, что за этой гранью их ждет что-то настоящее. Первые две секунды мир остановился. Давид не отстранился. Он замер. И в этой заминке Никита почувствовал торжество. Он был прав. Он все правильно понял. А потом все рухнуло. Давид резко дернулся назад, как будто его ударило током. Его лицо, секунду назад расслабленное, исказилось гримасой чего-то ужасного — отвращения, гнева, паники. — Ты что, охуел?! — его голос прозвучал резко и громко, разрывая уютную тишину комнаты. Он вскочил с кровати, отшатнувшись к стене, и вытер губы тыльной стороной ладони. Этот жест был унизительнее любого слова. — Я... я думал... — попытался что-то сказать Никита, но язык не слушался. Его вселенная трещала по швам, и сквозь трещины дул ледяной ветер реальности. — Что ты думал?! — закричал Давид. Его уже не было в глазах. Горел только гнев. Гнев человека, пойманного на чем-то постыдном. — Что ты себе позволил? Я тебе что, пидор показался? Я по девушкам, Никита! По девушкам! Ты это в своем уме вообще? Каждое слово было как удар ножом. Никита сидел, не в силах пошевелиться, глядя на того, кто еще минуту назад был центром его мира. — Но ты... ты же сам... все эти взгляды, эти слова... — лепетал он, пытаясь спасти то, что уже было невозможно спасти. — Что слова? Что за бред? Мы дружили! Я нормально к тебе относился! А ты... ты эту херню в голове придумал! И тут Никита все понял. Понял с ужасающей, обесценивающей все ясностью. Намеков не было. Не было никакой тайной связи, никакого скрытого послания. Была просто дружба. Обычная, прямая, без подтекста. А все здание его надежд, его теория, его вселенная — все это было плодом его больного воображения. Он был дураком. Дураком, который принял доброту за flirt, а дружбу — за любовь. Давид уже не кричал. Он смотрел на Никиту с холодным, окончательным презрением. — Знаешь, я думал, ты адекватный. А ты такой же, как все эти ущербные, — он бросил слова, точно камни. — Не звони мне. Не пиши. И подходить ко мне в школе не вздумай. Я тебя в глаза видеть не хочу. Он развернулся, схватил со стула свою куртку и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Звук этого хлопка отозвался в тишине финальным аккордом. Никита сидел в той же позе, в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. На его губах еще оставалось ощущение чужих губ, а в ушах стоял эхо его собственного унижения. Он медленно поднял руку и коснулся пальцами своих губ. Они горели. Он остался один в центре рухнувшей вселенной. Среди обломков надежд и осколков собственного достоинства. И тишина после хлопнувшей двери была самым громким звуком, который он когда-либо слышал. Это был звук конца. Плохой, жестокий и такой, по его мнению, заслуженный конец. Он был архитектором не только своих надежд, но и своего краха. И теперь ему предстояло жить в этих руинах. Одному.