Принцесса

Неделя прошла спокойно, так, словно ничего и не случилось. Армин не избегал открытого взгляда ни Леви, ни Эрена. Почему-то вечер, проведеный группой, в его голове сплотил их, а не разделил. А вот Эрвин не звал Армина к себе уже пятый день, и вот этот факт беспокоил Армина больше. Зная, каким ненасытным может быть командующий, Армин понимал, что к нему кто-то да заходит. Просто это не он, не Армин. Он стоял под сенью гигантского платана, наблюдая уже который день за окнами замка. Окно кабинета командующего, томящееся желтым пятном в темноте, жгло его сознание. Разум, тот самый, что принимал сложные тактические решения, теперь отказывался служить, кружась вокруг одного вопроса: кто там сейчас? Он двинулся, словно не сам, а кем-то ведомый, мимо спящих корпусов. Тишина была густой, медовой, давящей. Каждый шаг отдавался в висках. Это безумие, — шептал внутренний голос. Нас поймают, накажут, ты разрушишь всё. Но ноги несли его вперед, к свету, как мотылька на огонь. Прислонившись к холодной стене рядом с закрытой дверью, он замер. Постучать? К черту, он должен знать. Армин рванул ручку на себя, дверь неожиданно поддалась и открылась. Армин задержал дыхание. И увидел. Эрвин, могучий и непоколебимый, как скала, стоял, прислонившись к краю стола. А Леви… Леви, всегда дистанцированный и острый, как клинок, был прижат к нему, его маленькая, сильная рука впилась в белую рубашку командующего. Их тени, сросшиеся в одну, плясали на стене от дрожащего пламени свечи. Это не был стремительный натиск или порыв страсти. Это было медленное, почти изучающее соединение — встреча двух противоположных стихий, нашедших неожиданный, идеальный баланс. Осознание ударило в Армина снизу вверх, как ледяная волна, накатывающая на горячий песок. Мир перевернулся и замер на оси этого поцелуя.  И тогда, сквозь ледяной шок, пробудилось иное. Тепло, липкое и сладкое, поползло от живота, заставив сердце биться частой, мелкой дробью. Он замер, затаив дыхание, одновременно желая провалиться сквозь землю и не в силах оторвать взгляд. Леви оторвался от Эрвина на сантиметр. Его острый, всевидящий взгляд, не затуманенный страстью, метнулся к щели в дверях и нашел Армина. Серые глаза сузились, но не в гневе. В них мелькнуло понимание, а затем — тихое, беззвучное приглашение. — Армин, — голос капитана был низким и чуть хриплым от всего, что происходило секунду назад. Он не повышался, но звучал настолько четко в гробовой тишине, что казался ударом колокола. — Иди сюда. Разум Армина взвыл в панике, но тело уже повиновалось. Он переступил порог, и дверь тихо захлопнулась за ним, отрезая путь к отступлению. Он стоял, чувствуя, как жар разливается по его щекам, как дрожат колени. Эрвин наблюдал за ним своим пронзительным голубым взглядом, в котором не было ни тени укора, лишь спокойная, всепоглощающая оценка. Леви не отпускал его рубашку, лишь слегка развернулся, включив Армина в круг их интимного пространства. — Подсматривал? — спросил Леви без предисловий. Армин кивнул, не в силах вымолвить слово. — И что теперь будешь делать? — Эрвин наконец заговорил. Его голос был теплым бархатом, обволакивающим и опасным. Армин знал, о чем они думают. О той ночи, о своем месте, о позах, в которых он чувствовал себя одновременно униженным и вознесенным до небес. Страх сдавил горло — страх снова стать инструментом, картиной, разменной монетой в их тихой игре. Но предвкушение, острое и пьянящее, как крепкий алкоголь, уже пустило корни глубже страха. Оно сладко струилось по венам, заставляя пальцы слегка подрагивать в ожидании прикосновения. — Я… — его собственный голос прозвучал хрипло. Он посмотрел на Эрвина, потом на Леви, на их сомкнутые тени. — Я буду послушным. И в этих двух словах сдался не только он. Сдался весь прошедший неделю страх, все мучительные вопросы. Оставалось только сладкое, тревожное, всепоглощающее ожидание того, что последует дальше. Эрвин не двигался, его взгляд скользнул с бледного лица Армина вниз, чуть качнулся вниз подбородок, и этого оказалось достаточно. Армин, сердце которого колотилось где-то в горле, опустился на колени на прохладный деревянный пол. Пылинки, поднявшиеся в луче света от свечи, закружились в его голове вместе со странным, сладким головокружением. Он действовал на автопилоте, движимый памятью тела, знавшего, что нравится командующему. Его пальцы дрожали, расстегивая пряжку ремня, и мир сузился до полосы обнажающейся кожи, до тяжелого, знакомого запаха кожи. Он облизал без преувеличения огромный член Эрвина, окруженный завитками темно русых волос. Длина и объем члена катастрофически не помещались во рту, как бы Армин ни пытался заглотить дальше, протолкнув в небо.  Он задыхался, сознание мутилось от нехватки воздуха, но он не останавливался. Он высунул язык, обводя упругую плоть, ловя соленый вкус, и поднял глаза. Смотрел снизу вверх, как на божество. Его глаза, широко распахнутые, синие и влажные от рефлекторных слез, искали взгляд Эрвина. Он знал, что командующий любит это — любит видеть в его взгляде всю эту смесь преклонения, паники и абсолютной отдачи. Эрвин смотрел на него поверх склоненной светлой головы. Его рука медленно, почти задумчиво, опустилась на шевелюру Армина, пальцы вплелись в мягкие волосы, не направляя, а просто владея. Его дыхание стало чуть глубже, чуть тяжелее, и это было высшей наградой. Губы Эрвина чуть тронула тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение, за одобрение. И Армин утонул в этом взгляде, в этой призрачной улыбке, забыв обо всем. Но был еще один взгляд, жгучий, как раскаленный клинок, вонзившийся в его бок. Леви не отрывал глаз. Он стоял в нескольких шагах, скрестив руки, но эта поза была обманчива. Каждая мышца в его теле была напряжена, как струна. Его обычная, ледяная сдержанность треснула, и сквозь щели прорывалось пламя, дикое и примитивное. Он видел, как растворяется в Эрвине этот мальчик, как командующий позволяет ему это делать, как его пальцы ласкают эти светлые волосы. Ревность, острая и ядовитая, подступала к горлу. Она не была похожа на тихую досаду. Это был ураган, сметающий все на своем пути, рожденный из глухой пустоты лет одиночества и внезапно обретенной, жадной привязанности. Он терпел присутствие Армина, даже находил в этом свою темную прелесть, но сейчас… Сейчас он хотел, чтобы это внимание, этот взгляд, эти тихие вздохи принадлежали только ему. Терпение лопнуло. — Довольно, — его голос прозвучал резко, как щелчок. Сильная рука впилась в плечо Армина и грубо, без церемоний, отшвырнула его в сторону. Армин откатился, спина больно ударилась о ножку тяжелого стула. Он сидел на полу, растерянный, с опущенными веками,  в его горле саднило, губы горели. Он смутно понимал, что произошло. Леви не смотрел на него. Весь его мир сузился до Эрвина. Он шагнул вперед, встал между командующим и распростертым на полу Армином, заслонив его собой, как заслоняют что-то ценное. Его руки поднялись, вцепились в отвороты рубашки Эрвина, не с мольбой, а с требованием. — Хватит смотреть на него, — прошипел Леви, и в его голосе бушевала буря. — Смотри на меня. Только на меня. Эрвин медленно, очень медленно перевел взгляд с оглушенного Армина на разъяренное, прекрасное в своем неистовстве лицо капитана. В его глазах не было ни гнева, ни удивления. Было понимание. И глубокая, темная услада от этого проявления абсолютного, животного обладания. Он позволил Леви прижать себя к столу, позволил этому урагану обрушиться на себя, приняв его ярость как должное. Их поцелуй теперь был не изучением, а битвой, тихой и яростной. А Армин, сидя на холодном полу в тени, смотрел на них. Стыд, страх и горькое понимание своего места снова накрывали его. Но и возбуждение, острый шип, не утихало. Он был выброшен за борт их бури, но море, на котором он оказался, было по-прежнему сладким и опасным. Он ждал, что будет дальше. Ждал приказа, взгляда, жеста — любого знака, который снова позволит ему быть частью этого странного, изломанного треугольника. Эрвин ласково усмехнулся, и эта усмешка была похожа на луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи — теплая, но полная скрытой силы. Он мягко, но твердо отстранил Леви, положив ладонь на его напряженную грудь, чувствуя под пальцами бешеный стук сердца. — Тише, — произнес он голосом, не оставляющим места для возражений. Его взгляд, все тот же пронзительный голубой лед, перешел с разъяренного капитана на опустившего голову Армина. Он поднял руку и медленно, властно поманил пальцем. Армин пополз вперед, как собака, получившая прощение после наказания. На коленях, не поднимая глаз. Его собственная гордость, любое подобие ревности или собственничества  — все это растворилось в том ледяном пруду стыда и огненном потоке возбуждения. Он был сама покорность. — Хочу вас вдвоем, — выдохнул Эрвин, и это не обсуждалось. Леви скривился, будто почувствовал во рту вкус лимонной кислоты. Его пальцы сжались в кулаки, но он не отпрянул. Он остался стоять, бросив на Армина взгляд, в котором ярость боролась с вымученным, ядовитым принятием. Эрвин хотел этого. Значит, так будет. Армин, добравшись до них, послушно открыл рот, его влажные, покрасневшие губы дрожали. Он был готов абсолютно ко всему. К боли, к унижению, к ласке — к чему угодно, лишь бы снова оказаться в фокусе внимания этого человека. Он был сосудом, ожидающим, чем его наполнят. Эрвин медленно провел большим пальцем по его нижней губе, изучая эту безвольную податливость. Потом его рука потянулась к Леви. — Помоги ему, Леви, — приказал Эрвин тихо, и его голос обволакивал, как дым. — Покажи ему, как это делаешь ты. Леви замер на мгновение, его лицо стало каменной маской. Затем, с какой-то леденящей, почти механической точностью, он выполнил приказ. Его движения были резкими, но не грубыми, когда он взял Армина за подбородок. Он не смотрел ему в глаза, его взгляд был прикован к Эрвину, бросая ему немой вызов: «Смотри. Смотри, как я делаю то, что ты хочешь. Но это все равно для тебя». Армин закрыл глаза, когда пальцы Леви коснулись его лица. Он слышал звук расстегивающегося ремня, чувствовал новое, другое присутствие рядом — острое, колючее, наполненное гневной энергией. И над всем этим — тяжелый, спокойный взгляд Эрвина, наблюдающего, как две его стихии, буйная и покорная, наконец-то сливаются по его воле. Предвкушение, горькое и сладкое одновременно, затопило Армина с головой. Он был всего лишь инструментом в руках мастера.  Леви замер на мгновение, его взгляд, горящий холодным пламенем, был прикован к Эрвину. Потом он медленно, почти церемонно опустился на колени перед Армином. Его движения сначала были обманчиво нежными. Пальцы, обычно сжимавшие рукоятку маневренного оборудования, теперь скользнули по внутренней стороне бедер Армина с такой осторожностью, что по коже побежали мурашки. Первое прикосновение его губ было похоже на прикосновение лепестка — исследующее, едва ощутимое, заставляющее Армина вздрогнуть и откинуть голову назад с тихим стоном. Но это была лишь иллюзия, затишье перед бурей. Леви знал, зачем он это делает. Не для доставления удовольствия этому мальчишке, а для того, чтобы Эрвин смотрел. Чтобы видел его, Леви, его умение, его полную, пусть и вынужденную, самоотдачу. Его покорность.  Нежность испарилась, как роса по утру. Его хватка стала жестче, движения — требовательными, почти яростными. Он действовал с той же безжалостной эффективностью, с какой чистил казармы, но теперь эта эффективность была направлена на то, чтобы вырвать у Армина каждую крупицу контроля, каждый стон. И все это время его серые глаза, темные и бездонные, как туман над руинами, не отрывались от голубых очей Эрвина. Это был немой, пылающий диалог: «Видишь? Я делаю это. Я делаю для тебя. Только для тебя. И это я довожу его до края, а не тебя». Эрвин стоял, опершись о стол, и его мощный силуэт доминировал в комнате. Его обычная, ледяная сдержанность дала трещину. Щеки покрыл легкий румянец, дыхание стало глубже. Но больше всего выдавало его глаза. В них горел не просто интерес, а чистый, неподдельный азарт, тот самый, что зажигал его перед решающей битвой, перед рискованным ходом. Он наблюдал, как две силы, которые он приручил (или которые приручили друг друга ради него), взаимодействуют по его воле. Он был и режиссером, и главным зрителем этого спектакля, и каждая дрожь в теле Армина, каждый напряженный мускул на спине Леви были его наградой. Армин был потерян. Мир сузился до взрывающегося чувства, до грубых пальцев, впившихся в его бедра, до жгучего, не отрывающегося взгляда Леви, который видел сквозь него, к Эрвину. Стыд, что его используют так открыто, что он позволяет это, смешивался с невыразимым, оглушающим наслаждением. Он кончил позорно быстро, с тихим, сдавленным всхлипом, больше похожим на стон отчаяния, чем на триумф. Волна спазмов прокатилась по нему, сладкая и унизительная одновременно. Он беспомощно выгнулся, его пальцы вцепились в ковер, зрение помутнело. Это было сладко, до головокружения, до потери сознания, но и горько от осознания собственной быстротечности и того, что он был всего лишь инструментом в этой сложной игре двух гораздо более сильных существ. Последнее, что он увидел перед тем, как глаза закатились в оргазме, было лицо Эрвина. Командующий слегка кивнул, и в его глазах, все еще пылающих азартом, мелькнуло глубокое, бездонное удовлетворение.  - Теперь Леви, - донеслось до ушей приходящего в сознание Армина. Он открыл глаза и повернулся в сторону дивана в кабинете командующего. На нем на четвереньках стоял обнаженный Леви, а Эрвин тщательно растягивал его пальцами. Леви тихо стонал, Эрвин улыбался. Поймав на себе взгляд Армина, Эрвин поманил его пальцем к себе.  - Приласкай его, - кивнул он на Леви. Армин медленно поднялся на дрожащих ногах. Его тело ощущалось чужим, размягченным и липким после оргазма, но приказ был произнесен, и он уже двигался, повинуясь голосу командующего. Каждый шаг к дивану отдавался в ушах глухим стуком. Леви стоял на четвереньках, его спина была идеально прямым, напряженным лучом. Мышцы играли под бледной кожей при каждом движении пальцев Эрвина. Его лицо было скрыто свисающей чёрной челкой, но Армин видел, как сжаты его челюсти, как дрожит нижняя губа, зажатая между зубами. Он не издавал ни звука, кроме прерывистого дыхания. — Приласкай его, — повторил Эрвин, и в его голосе была непоколебимая уверность хищника, наблюдающего, как дерутся два более мелких зверя. Армин опустился на колени перед диваном, лицом к напряженному бедру Леви. Воздух здесь пах потом, кожей и чем-то острым — вероятно, борьбой за власть. Его собственные пальцы дрожали, когда он поднял руку. Он боялся прикоснуться. Боялся, что Леви взорвется, отвернется, ударит его. — Не заставляй меня повторять, Армин, — тихо сказал Эрвин, и в его голосе прозвучала сталь. Армин вздрогнул и положил ладонь на поясницу Леви. Кожа под его пальцами была обжигающе горячей, как раскаленный металл, и невероятно гладкой. Леви резко дернулся, как от удара током, но не отстранился. Его дыхание стало резче. - Предпочитаю брюнета, - позволил себе высказаться наконец Леви. Эрвин хмыкнул.  - Ну и где твой брюнет? Послушно сидит в клетке которую ночь. А блондин, - он кивнул на Армина, - сам пришел, не постучался, не побоялся. Не зря он мой любимец среди новобранцев. Леви усмехнулся, но продолжать спор не стал, выдохнув очередной тихий стон. Армин внимательно смотря на Эрвина погладил сначала спину, потом ребра, затем ягодицы Леви. Леви ответил участившимся шумным дыханием. — Хорошо, — одобрил Эрвин, его пальцы продолжали свою методичную работу. — Теперь губами. Поцелуй его там, где мое кольцо. Армин закрыл глаза, отключив разум, и позволил телу повиноваться. Он наклонился и прижался губами к тому месту, где мелькали пальцы командующего. Он почувствовал вкус соли и чистоты, странное сочетание, и услышал, как у Леви вырвался сдавленный, похожий на стон звук. Армин двинулся дальше, следуя незримому указанию. Его губы скользнули по гладким яйцам, и он почувствовал, как все тело капитана налилось каменным напряжением. Его пальцы впились в ткань дивана, готовые разорвать ее. Эрвин наблюдал, и его глаза сияли холодным, но яростным огнем. Он видел, как Армин, покорный и дрожащий, целует того, кто только что отверг его. Видел, как Леви, всегда контролирующий каждую секунду, теперь вынужден терпеть эту близость, потому что так хочет он, Эрвин. Это было совершенное проявление власти — заставить непримиримые силы служить его воле, его удовольствию. — Достаточно, — наконец сказал Эрвин, и его пальцы выскользнули. — Теперь он готов для меня. А ты, Армин, — его взгляд упал на бледное, залитое румянцем смущения лицо юноши, — оставайся здесь. И смотри. Это был новый вид пытки. Новый вид награды. Армин, все еще на коленях, отполз на несколько дюймов, давая место. Его сердце бешено колотилось, когда он видел, как Эрвин занимает позицию позади Леви, как его большие, сильные руки обхватывают узкие бедра капитана. Как Леви, наконец, позволяет своей голове упасть, и из его горла вырывается первый по-настоящему громкий, хриплый стон, когда Эрвин медленно, неумолимо входит в него. Армин смотрел, завороженный. Он был свидетелем. Зрителем. Его собственная потребность, только что удовлетворенная, снова тлела внизу живота, но теперь она была приглушена острым, почти болезненным осознанием происходящего. Он видел, как яростный Леви растворялся под напором Эрвина, как его тело отзывалось на каждое движение, вопреки, казалось бы, его собственной воле. И он видел лицо Эрвина — сосредоточенное, властное, абсолютно удовлетворенное. Стоны Леви, сначала сдавленные и яростные, постепенно превратились в низкие, вибрирующие звуки, рождавшиеся где-то глубоко в его груди. Его тело, прежде напряженное как тетива, теперь двигалось в унисон с мощными толчками Эрвина, отдаваясь потоку с почти болезненной, животной откровенностью. Армин наблюдал, как капитан, этот неприступный утес, рассыпался на глазах, и это зрелище было одновременно пугающим и завораживающим. Эрвин трахался молча, сосредоточенно, лишь его дыхание стало грубее, тяжелее. Его взгляд, прикованный к изгибу спины Леви, пылал азартом, лицо горело. Взрыв наступил почти одновременно. Леви вдавил лицо в диван, его крик был приглушен, но тело выгнулось в судорожной дуге. Эрвин, сжав его бедра так, что на бледной коже выступили белые отпечатки пальцев, издал низкий, гортанный звук, похожий на рычание зверя. Он прижался лбом к лопатке Леви, и на мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым, тяжелым дыханием. Армин, все еще сидящий на полу, чувствовал себя призраком. Он был свидетелем чего-то слишком интимного, слишком огромного для него. В его груди бушевал странный вихрь: жгучее смущение, щемящая зависть к этой близости и все тот же остаточный трепет возбуждения и заливающий все тело стыд. Первым пришел в себя Эрвин. Он медленно выпрямился, его движения были полны уверенной грации. Он потянулся к стоявшему на столе кувшину с водой, налил в стакан, отпил и дал Леви, затем снова наполнил и протянул Армину. Армин послушно осушил его.  — Подойди, — велен Эрвин Армину, и голос его снова обрел бархатную, обволакивающую теплоту. Армин поднялся, его ноги почти не слушались. Он подошел, опустив глаза, чувствуя себя голым и уязвимым посреди этого разгрома чувств и тел. Эрвин взял его за подбородок, заставив поднять голову. Его голубые глаза изучали лицо Армина — заплаканные глаза, покрасневшие губы, следы смущения и стыд. И тогда Эрвин наклонился и поцеловал его. Это был не страстный поцелуй, каким был с Леви. Это была печать. Метка. В нем была благодарность и утверждение собственности. Армин замер, не сразу ответив на поцелуй. Леви, отдышавшись, поднялся с дивана. Его движения были чуть скованными, но лицо, которое он повернул к ним, было спокойным. Только глаза, все еще темные и влажные, выдавали бушующий шторм. Он шагнул к Армину, и тот инстинктивно отпрянул, ожидая насмешки или отвращения. Но Леви лишь слегка, почти небрежно, провел большим пальцем по его мокрой нижней губе, стирая след их поцелуя с Эрвином. Потом наклонился и приложил к ней свои собственные губы — коротко, жестко, почти как укус. Потом Леви зализал те же места, что покусал.  - Не бойся, - прохрипел он. Ведь сегодня Эрвин утвердил его, Леви, превосходство над Армином. Но и отвел место в своих страстях Армину. В свите Эрвина теперь как минимум двое. — Ты хорошо слушался сегодня, — прервал размышления Армина Эрвин, его рука легла на затылок Армина, тяжелая и властная. — И красиво смотрел. Я доволен тобой.  Эти слова, произнесенные низким, уверенным голосом, упали на Армина, как теплый дождь на выжженную землю. Они обжигали стыдом — ведь он «смотрел», он был «красивым» в такой унизительной роли. Но они же и наполняли его странным, пьянящим чувством ценности. Он угодил. Он получил похвалу. После недели игнорирования, сомнений и ревности, эти слова стали бальзамом на израненное эго. — А теперь иди спать, — приказал Эрвин, легонько повернув его к двери. — Завтра рано вставать. И ни слова никому. Это наша маленькая… тактическая договоренность. Армин кивнул, быстро оделся и вышел в холодный коридор, так резко контрастирующий с комнатой, где висел жаркий и удушающий дурман трех разгоряченных тел.  Возвращаясь в казарму, он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным. Его тело ныло, на губах горели отпечатки двух разных поцелуев. В ушах звенели слова: «Хорошо слушался…красиво». Это была не любовь. Это было что-то другое. Что-то темное, колючее, опасное. Что-то, что оставляло синяки на душе и разжигало огонь внизу живота. Но это было внимание. Это было признание. И для Армина, затерянного в лабиринте своих комплексов и жаждавшего хоть какого-то места рядом с титанами, этого на сегодняшний вечер — после долгой недели забвения — было достаточно. Он шел по темному коридору, и на его лице, в тени, дрожала слабая, неуверенная улыбка.  Он был…полезен.