все не то, чем кажется.

меня все время спрашивают "знаю ли я генри лэмбтона?" Когда во рту ствол пистолета, речь сводится к мычанию. Даже простое «ты не так всё понял» сложно разобрать, и это даже не из-за света, который именно в этой комнате был выключен. Кажется, зря я послушал его. И в этот самый момент, когда он отходит от меня и вытаскивает пистолет из моего рта, на секунду я забываю про Генри и всю эту затею про спасение мира от Фиолетовой Земли, и начинаю думать, насколько грязный этот пистолет и насколько жалкий я сижу связанный на стуле, без права на движения и мысли о дальнейшем будущем: как бы я сегодня пошел к Джону, заказал крылышки и шутил бы вместе с приятелем. — Мистер Линч, сейчас начнется все самое интересное. — Он встал впритык к окну этой... ужасной многоэтажки, куда я ходил на протяжении последнего полугода и почему-то делал вид, что мы не пытались убить друг друга десять минут назад. Да, я проиграл, но я не боюсь проигрышей, в отличие от него. Я думаю, что я родился проиграть, но проиграв, я по-настоящему победил, ведь после многочисленных моих операций, событий и приключений я понял, что не это важно. Поэтому теперь я свободен. А он, хоть и бизнесмен, богат, красив и даже в какой-то степени хороший, - боится. — Две с половиной минуты. Давно известно: мы причиняем боль только тем, кого по-настоящему любим. Но в последнее время я начал думать, что это скорее наоборот. Я не хочу причинять боль Джону, я побывал с ним на многих миссиях и был на волоске от смерти, но каждый раз нам удавалось избежать неизбежного. Я бы не причинил боль кому-то из своей семьи. Я лучше умру в муках. Даже Лэмбтону, который часто бывал злым и жестким, я бы ничего не сделал. Исправил? Я бы постарался, конечно. Я понимаю, что это почти невозможно, но я бы постарался. И я все же согласился на ужасающие предложения Генри и его психбольницы. И сейчас... сейчас наступит апокалипсис, а у нас места в первом ряду. Все те люди, которые страдали на протяжении моих полугода, что я находился как один из участников этой ужасающе несправедливой операции, стояли внизу этого здания и ждали приказа. Приказа от него, что все готово, что пора выпускать пушечное мясо в бой, чтобы оно страдало. Они же так мало это делали. Через пару минут Генри скажет «да», и на месте этих кварталов останется лишь дымящие руины, которые только издалека будут напоминать, что когда-то тут жили люди, что когда-то они боролись за свою жизнь, а не ушли под землю в надежде, что это защитит их от... Да откуда им нужно было знать, от чего. Откуда я знаю, что это произойдет? Я знаю это, потому что об этом знает Генри. Откуда знает он? Он знает, потому что это знаю я. Но сейчас не об этом. В тот самый момент, когда он сказал оставшееся время, я понял, что все это: революция, Фиолетовая Земля и мои бессонные ночи... как-то связаны с мужчиной по имени Генри Лэмбтон. И то, что я согласился, было моей самой большой, самой ужасающей, неправильной ошибкой, которую я никогда не прощу, если вообще выживу. Если смогу договориться. Если освобожусь. Но пока я сижу неподвижно, хотя стараюсь развязать свои руки. У меня нет зажигалки, чтобы помочь себе. Мои попытки тщетны, но не остановлены. — Слушай, давай поговорим. — Я старался встать со стула, а он даже не обращал внимания. Возможно, он просто не желал продолжать диалог с предателем, а возможно, уже ничего не исправить. — Все, через что мы прошли... нельзя просто так брать и кидать в мусор. Ты должен понимать это. Да, я оступился, что пытался напасть на тебя. Но то, что ты делаешь, неправильно, и можешь прямо тут меня убить, если это не так. Если ты правда думаешь, что издевательство даже... даже над теми людьми, что оступились раз, — нормально. «— А ты правда думаешь, что он послушает тебя? — Снова он. Когда же это закончится?» Мои слова будто летели в никуда, я чувствовал, как они ударяются о вакуум. Я чувствовал, как моя голова раскалывается с каждой секундой, а глаза понемногу закрываются, но я мысленно даю себе пощечины, стараясь как можно больше быть сосредоточенным на нашем диалоге, на том, чтобы остаться в живых. — Мистер Линч, тогда почему вы этим занимались? — Генри начал выглядеть по-другому... совершенно не так, как помнит журналист. Он вытянулся? осупился? Нет, возможно, постарел? Все равно нет. — Потому что переживаете о Джоне? Вам стало стыдно? «— Кажется, он читает тебя, как открытую книгу! И поверь, я тоже! — Я старался не обращать внимание на него. Ну, ходит он вокруг меня и говорит свои сладкие речи о том, что он все знает, и что?» Все чувства притупляются, когда вы находитесь под гипнозом, но то, что сейчас чувствовал я... было больше, чем гипноз. Я не просто не мог пошевелиться из-за веревки на моих запястьях, я не мог закрыть глаза, чтобы не видеть, как Генри приближается ко мне, а температура становилась все больше и больше. Картины, что висели в этом кабинете, начали плыть, что очень, очень пугало меня. Голова кружилась, а во рту пересохло, я дышал очень быстро... А лицо Генри... я не понимал, что с ним. Он подходил все ближе-ближе, и только тогда, когда он взял меня за подбородок, я понял… его глаза, глаза. Они были без зрачков, холодные, как стекло. Руки — ледяные, неестественно лёгкие, словно в них не было ни костей, ни тепла. Улыбка… эта улыбка не принадлежала человеку, монстру, который убивал бы детей и был горд этим-да, но не генри, Она была слишком широкой, слишком неподвижной, будто кто-то вырезал её и приклеил поверх другого лица. И именно в этот момент что-то изменилось в самой комнате. Воздух стал дрожать — сначала тихо, едва заметно, а затем всё сильнее. Тени на стенах вытянулись, словно живые, и начали идти по полу, тянусь к нам. Не быстро, но настойчиво, будто бы они знали, куда направляются. Картины перестали просто «плыть» — теперь они искажались: лица на них вытягивались, глаза следили за каждым моим вздохом. А затем я услышал звук. Негромкий. Тонкий. Почти как шёпот, но слишком холодный, чтобы быть человеческим. Он шел откуда-то из-за спины Генри — будто там, в глубине комнаты, стоял кто-то ещё. Или что-то. Шёпот повторял одно и то же слово, но настолько тихо, что его нельзя было разобрать. Однако каждый раз, когда оно звучало, свет в кабинете будто мерцал, становился тусклее, а воздух — холоднее. Сначала я подумал, что это он, потому что пропал. Потом подумал, что он пропал из-за страха... А может, это и правда был он. Генри наклонил голову, всё ещё удерживая мой подбородок, и казалось, что он тоже слушает этот звук. Только вот… его улыбка становилась шире с каждым повторением. Я пытался выбраться, начал вырываться, издавать крики, только чтобы меня услышали... Хотя, мы в здании Лэмбтона... Но даже так, все мои действия, если бы я смотрел со стороны, были похожи на контуженного человека. Ничего не помогало. Мне становилось все страшнее и страшнее, будто из меня выкачивали не только радость, но и воспоминания... И вдруг я понимаю, что будто падаю, ничего не чувствую, ничего не знаю. Мои мышцы расслаблены настолько, что я уже забыл, какого это, а глаза постепенно закрываются. Кажется, я проваливаюсь в сон, долгий, мучительный сон... который в конечном итоге сможет меня убить. Или я только просыпаюсь? Да. Я резко встал, ощущая себя выжатой тряпкой, кислым лимоном. А рядом, уже как тут, он сидит и смеется. Полгода. Полгода я мучался от бессонницы, мучался от бессонницы, мучался от бессонницы. Я уже давно понял, что при этом все мое окружение будто становится нереальным, машет где-то вдали, но никак не дает шанса сфокусироваться, не дает ничего такого интересного, над чем бы я смог еще так же подумать, как над моей главной «римской империей» — Фиолетовой Землёй. Я всегда спрашиваю себя, когда ложусь спать, откуда она взялась? Да, в первый раз я увидел ее еще очень давно по нынешним меркам, но помню так, будто это произошло вчера, и свежие воспоминания боролись в моей голове, говоря «поделись с кем-то». Я все думал, неужели люди в той деревне настолько сильно провинились, что Бог, если он существует вообще, послал на них такое ужасное наказание? Превратиться в монстра, что убивает, рушит и не имеет нормального существования, возможно, он даже убьет всю свою семью, но при этом имеет малейшее понимание ситуации, капельку контроля, что одновременно дает надежду и разрушает ее, все больше и больше стирая бывшее «я» этого монстра, власть над своими чувствами и действиями, но не иметь понятия, как обратно подчинить это себе: снова радоваться жизни, если ты делал это раньше, или, наоборот, научиться... Ведь... все Бог создает с любовью, всем можно дать второй шанс, всех он создает равными, правда? А если взглянуть на это с другой стороны? Что, если смерть — это существование? Стороны квадрата не равны между собой? А Фиолетовая Земля — не проклятье, а дар? Дар от Бога, дар от вселенной, чтобы мы научились держать себя под контролем. Видимо, они настолько отчаялись смотреть на нас, как мы все рушим и убиваем, что решили нас проверить, решили дать заключительный экзамен, чтобы понять, стоит ли продолжать надеяться на нас или нет. Ведь сестра Дейла смогла сделать это, доказала человеку сверху, что не все еще настолько плохо. Она была по-настоящему мужественна, по-настоящему человечна и сильна, раз сумела отвести от брата этих... как называл их Генри, «тварей», а он — «сородичами». Что, если мы сможем побороть не только свои человеческие замашки, но и этих тварей, тогда мы станем свободными? А что, если дело не в силе или воле, а в любви? Я много думал об этом, но до сих пор не смог найти ответ на вопрос: «А смог бы я убить Джона? Генри? Лили? Лукаса?» Сажать в тюрьму — это выбор, по-моему. Убивать или присылать людей в место, в котором из них делают бомбу... Генри. Я до сих пор помню, как он отправил меня туда, чтобы я узнал все сам, чтобы он не утруждал себя и меня объяснениями. По правде сказать, он правильно сделал, что не рассказал все просто, а послал меня туда. Теперь я знаю, что это ужас и что это ни к чему не приведет. Хотя бы потому, что люди, которых выращивает Генри, очень опасны и так сами по себе, но будут еще опаснее, если они заразятся, и тогда... никакая любовь, воля или сила не сможет удержать такую мощь, они даже задумываться не будут. И даже так я бы не смог убить Генри, даже зная все то, что он сделал. Почему-то я задумался над этим только сейчас, тогда, когда я сижу на кровати с перехваченным дыханием, красными глазами, ужасно быстрым бьющимся сердцем и отхожу от этого ночного кошмара с Генри. Лишь сейчас меня осенило: это все лишь кошмар. Я не согласился на предложения Генри. Нет. Ни в коем случае. Пока я еще в себе. Да, его люди приходят ко мне каждый день ровно в двенадцать, спрашивая: «Не передумал ли я?» Скажу честно, это выматывает и очень сильно бьет по моей и так неустойчивой психике. Однажды, когда Генри зашел ко мне, снова появился он... Глинч. Я назвал его почти как зовут меня. Да, возможно, это неправильно, но он посоветовал мне ужасающую вещь — убить Лэмбтона. Это ужасно, но еще больше ужасало меня то, что я захотел этого... я подумал об этом больше, чем на секунду.. и поэтому принял такое решение. Вроде галлюцинация, а вроде и я, просто с плохими мыслями. Будет мне напоминанием, каким я не должен стать ни при каких условиях. — Это уже слишком... Иду готовить себе чай. Хватит валяться. — В последнее время я начал разговаривать с полной пустотой. Мне нравилось, как она мне отвечала. В большой степени она не раздражала меня так, как раздражали ответы настоящих людей. Поэтому мне ничего не оставалось, как встать и пойти на кухню. Да, Глинч всегда отвечал мне, потому что был со мной всегда, но я уже почти научился его игнорировать. Не всегда получалось, но я старался. Да, в последнее время я не убирался в моем доме. Он выглядел почти убитым, будто тут никто не живет. Весь дом в бумажках и каких-то газетах, в фотографиях Фиолетовой Земли и самое главное — доска почета, доска, которая помогает мне сделать все, чтобы помочь нашему почти умершему миру от Фиолетовой Земли. Эта доска стояла на кухне, почти рядом с холодильником. Честно, я не помню, почему мы с Джоном поставили ее туда... Возможно, даже не мы с Джоном это сделали, а я один, или с Генри, или не я вовсе. Может, Глинч. Для меня это не важно. Хоть Генри в последнее время и был у меня частенько и даже пытался завести со мной диалог, я не реагировал... Ну... как сказать, не реагировал? Бурчал, огрызался, выставлял его слова в абсолют и пытался его задеть. В принципе, все как обычно. И в эти моменты мне особенно нравился Глинч, он давал всегда хорошие ответы Генри. Да, сам их не говорил, но просто слышать их уже было приятным. Меня беспокоило только то, что он почти никак не злился, лишь вздыхал. Сейчас я на пороге между коридором и кухней. Да, я вижу чей-то силуэт, который сидит за столом и совершенно спокойно перебирает пальцы между рук. Буду ли я что-либо делать? Скорее, просто пройду мимо. Подумаешь: привидение, дух, демон, гоблин, Глинч опять запугивает или еще какая-то нечисть. Мне уже ничего не страшно. Но, лишь включив свет на кухне, я понял, что на ней сидит мой ночной кошмар. Генри Лэмбтон. Как удивительно. Хотя я и включил свет, он не стал морщиться, поэтому я логически решил, что он пришел недавно. Хотя я не слышал, как кто-то проходил на кухню и уж тем более открывал мою входную дверь. Либо я погрузился в свои мысли уже настолько сильно, либо бурчания Глинча настолько звонкие и громкие. — И почему ты здесь, черт тебя побери? — Я понял, что слишком долго молчал, да и он не принимал никаких действий. Он думал, что я его не увижу? Или что я уже настолько смирился, что он приходит ко мне, когда вздумается? — Как ты вообще попал сюда? «— Может, Джон устал от тебя и от твоих вечных приключений, что не нашел ничего лучше, чем просто отдать ключи Лэмбтону, благодаря которым он сейчас вошел, а!» — Игнорируй, игнорируй. — Здравствуйте, мистер Линч. — Его голос... в принципе, как обычно, был бархатистый. Меня это все время раздражало, будто он не живой человек с чувствами, а кукла. Я не удивлюсь. — Я ждал вас. Вы же не глупый, понимаете, что мои люди будут приходить каждый день, пока вы не согласитесь. Так зачем мучить себя? «— Кажется, он угрожает тебе, Линчи. Я бы взял нож и проткнул бы ему живот! Его надо убить, убить, убить, убить!» — Во-первых, я не мучаю себя. Во-вторых, я не соглашаюсь, потому что твоя затея изначально неправильна. — После моего глупого, ужасного сна мне стало не страшно, а смешно. Я не чувствовал страх рядом с тем, кто десять минут назад в моем кошмаре был монстром, который, видимо, убил меня. Да, я чувствовал жуткую сонливость и готовность упасть прямо на стол, к которому я подошел, но не страх. Да и вид мой был для него, как плювок в лицо. Да, это следы бессонных ночей, потому что я хотел разобраться, как действует портал, и да, меня это не смущает. Я достиг просветления. — Скажи мне честно, и тогда я правда подумаю, Лэмбтон. Почему ты начал создавать армию? Зачем? Ради какой благой цели? — Мистер Линч, вы, наверное, думаете, я бесчувственный... Но мои действия — ваши действия, ваши мысли — мои мысли. Знаете почему? — Впервые за весь наш диалог наши взгляды пересеклись. Такого не было прежде, потому что я все время отводил его, не то из-за сонливости, не то из-за раздражения, что он тут сидит. — Потому что и у вас, и у меня есть тот, кого хочется защитить. Тот, кому мы преданны. И ради кого мы заметаем следы или ходим на сам перевал Дятлова. Наше отличие лишь в том, какими способами мы этого добиваемся. Это было откровение. Кажется, на секунду я задумался не о всех жертвах или чае, что я хотел сделать, а о человеке Лэмбтоне. Мне стало... по-настоящему любопытно, кто же это мог быть. Возможно, я бы даже понял, кто это, если бы хоть чуточку был в себе, а не уставший, голодный и с пересохшим горлом. Но я убрал все эти мысли, нужно было сосредоточиться на настоящем. — В этом и проблема. — Мой голос не дрожал, я стоял ровно, но... что-то ощущалось по-новому. Взгляд. Взгляд Лэмбтона на меня, который был очень.. проницательным? И вся моя уверенность будто улетучивалась. Нет, мне не стало страшно, смешно или грустно. Мне стало никак. Я остро ощущал отчужденность Глинча. — Лэмбтон, поверь мне хоть раз. Это не поможет. Я... я все видел своими глазами. Нам нужно понять, как решить все это без армии, без специальных оружий массового уничтожения или ухода под землю! Мое пересохшее горло не давало нормально мыслить. Я отошел от стола, наконец налил себе из-под крана воды и очень долго пил ее. Еще раз наливая и еще раз. В какой-то момент я подумал, что в моем животе дырка, что я не чувствую насыщения... Но от мыслей меня прервали. — Вы видели? Лэмбтон, о мой дорогой Лэмбтон, который всегда мог разозлить меня одним лишь предложением. Я понял. Я осознал. И я должен быть благодарен Лэмбтону, что в часы моих неудач, похожих на этот самый момент, он снова может сделать из меня живого человека. Закипавшего от ярости, грустного от смерти, радостного от понимания, что не меня он хотел убить. Спасибо, Лэмбтон. И в этот самый момент вопрос Генри не просто вывел меня из сонного транса, но и сделал меня живым, избавил меня от чувства отчуждения Глинча. Я живой человек. — Я все видел. — Я наконец поставил стакан и снова подошел к месту за столом, где стоял. Нет, я не сяду. — Поверь. — Мистер Линч, а вы не думали, что наше будущее такое из-за ваших действий? Из-за того, что вы отказались от сотрудничества? — Это не важно, Лэмбтон, соглашусь я или нет! — В какой-то момент я услышал резкий и звонкий звук, будто кто-то постучал по дереву, и, лишь опустив глаза, я понял, что этот звук исходил от меня и моего удара руками об стол. — Апокалипсис будет, просто изменятся составляющие самих монстров. Будут они хилыми деструкторами, вроде меня, или такими, как монах. Именно поэтому нужно найти нулевого пациента. Почему ты не можешь это понять!? — А если нулевой пациент — это Джон? «— Еще не поздно, еще не поздно, не поздно, не поздно взять нож!» И вот переломный момент. Мое раздражение на Генри от его глупых и по-настоящему больных идей и мыслей сменяется на непонятное и вопросительное выражение лица. Ноги подкашиваются, и наконец мы сели ровно друг против друга, будто мы равные. Да, и руки чуть дрожат. А обстановка... становится совсем другой. Я не знаю, что точно изменилось, но я чувствую, как мне становится плохо. Воздуха не хватает. Да, пока я не стараюсь глотать его своим ртом, нет, но я уже чувствую, как буду это делать. Доска будто приближается, и только сейчас я понимаю, что выпил слишком много воды. Еще и Глинч раздражает, он паясничает. Как Джон может быть первым пациентом? Когда он был на острове, болезнь уже была. Это невозможно. Такого не может быть. — Почему это Джон первый пациент? — Вопрос на моем лице стоял, как гром среди ясного неба, но я не могу взять себя в руки, чтобы поменять лицо. — Что за чушь ты несешь? — Мистер Линч, я говорю не теоретически, а фактически. Именно Джон был там, где зародилась болезнь. Да, он не первый пациент вообще, но первый пациент в городе, для нас с вами. «— Ого! А слушай, кстати, он прав, если взглянуть это с точки зрения человека, который хочет уничтожить Фиолетовую Землю, а не друга. Но интересно, почему тогда Генри не убил Джона?» — Уйди. Мне нужно подумать. — Я даже сам не совсем понял, к кому именно обращался, к Глинчу или самому Лэмбтону. Но на мою просьбу не реагировал никто из них двоих. Класс. — Если мы найдем первого-первого пациента, Генри, прошу, тогда Джон не будет первым пациентом для нас. Я же понимаю, я пока еще не настолько глупый, и мозги мои еще не настолько сильно устали, что не понять, что ты сказал это сейчас, чтобы запутать меня, но... прошу, не создавай армию. Это не поможет. Генри будто задумался. Неужели он согласен? — Вы правда не врете мне, мистер Линч, что все то, что вы видели в будущем, не изменится, если вы согласитесь на мое предложение? — Генри, я уверен в этом. — Как мне вам верить, мистер Линч, если я не знаю, что произошло? Поэтому я хочу знать все, что произошло с вами в будущем. — К хренам твои знания! Забыть все, что связано с армией, — вот что нужно. Все, что якобы знаешь про Джона, как первого пациента, про монаха и, главное, о нас с тобой, Генри, потому что я! Я не буду участвовать в этом. Да, я буду помогать, решать или действовать, но не так, не с тобой, не такими методами! И если, если ты запрешь меня в своем доме, тюрьме или психбольнице снова, Генри, ох, Генри, я тебе обещаю, я убью себя! Ты не выдавишь из меня и слово! — В этот самый момент я даже не понял, насколько сильно я вскипел... И самое главное, из-за чего? Но что больше меня поражало, так это безумно спокойное выражение лица Лэмбтона, будто он все это время ждал, пока я сделаю это, вскиплю, как чайник, чтобы потом сделать из меня чай... Чай... — Прошу, уйди. Я знаю, что ничего не получится грубой силой, поэтому я буду искать все, что связано с Фиолетовой Землей. Я пойду в прошлое и буду ждать ее. Уничтожу, убью ее в зародыше.. . В последнее время мой дом был похож на чей-то другой. Правда, я только сейчас зациклил на этом свое внимание. В остальные разы я замечал, но не обращал внимания. Будто это сделал я, просто почему-то не помню. Не там стоит моя чашка, которую я только пять минут назад ставил в другое место. Моя доска, на которую я пишу что-то важное, пропадает, а потом снова появляется, причем с какими-то новыми или, наоборот, стертыми записями. Еда, приготовленная мной, пропадала, а чердак был то закрыт, то открыт. Сначала я думал, что это Генри так балуется, пытаясь окончательно свести меня с ума, чтобы я побыстрее согласился, но потом в моей голове вспомнился Глинч, что был вечно связан, вечно моей головной болью, вечным спутником, который частенько не давал мне уснуть, ведь ему хотелось поговорить. Но как? Глинч всегда был в моей голове, и это, это пугало меня по-настоящему. Я думал, сейчас Генри поймет, что зря тратил на меня время, зря просто спасал меня или заметал следы, но он... он сидел и в какой-то мере улыбался мне. Кажется, он мазохист. — Я вам верю, мистер Линч. Когда... когда вы будете готовы, я обязательно послушаю вас. Это последнее, что он мне сказал, прежде чем встать, похлопать меня по плечу, сказать «вам нужен отдых» и уйти. И именно сейчас я понял: я хочу рассказать ему все, что случилось с нами в метро. Не знаю, почему, да и это не важно. Просто сильное желание. «— Если хочешь рассказать, как он превратился в монстра, то прошу, вперед, ведь он еще не ушел.» — Глинч посмотрел на меня с вызовом, стоя напротив меня, но мне не страшно. Я — ужасающе глупый мозг Глинча." Я быстро повернулся и побежал к двери. Генри и правда еще не ушел настолько далеко, чтобы я ходил по траве босиком, с одной стороны это хорошо, а с другой...я бы точно проснулся. Либо сейчас, либо никогда. — Я просто не хочу, чтобы ты стал монстром, Генри! — Ничего умного я не смог связать. Двусмысленная фраза. Если бы мне такую сказали, я бы начал расспрашивать, о чем именно говорил собеседник. Но Генри... он лишь повернулся и снова улыбнулся мне... — Спасибо, мистер Линч. — Это единственное, что он мне сказал, прежде чем по-настоящему уйти. А я все еще так и стоял там, на пороге своего дома... и думал, что нужно было сказать что-то более умное.