Тень твоей улыбки.

†*•͙✩•͙*˚†˚*•͙✩•͙*˚†*•͙✩•͙*˚†˚*•͙✩•͙*˚† Леса Форкса были его владением. Не в том смысле, в каком люди понимают владение — с документами на землю и заборами. Нет. Они были его территорией, его охотничьими угодьями, его царством. Каждый лист, каждая хвоя, каждая капля воды, скатывающаяся с папоротника, были известны ему. Он знал их тактильно, на скорости, недоступной человеческому глазу. Он был хищником, а лес — его продолжением. Именно поэтому Эдвард Каллен заметил их еще до того, как до него донесся смех. Он замер, как изваяние, в тени гигантской ели. Его тело, за секунду до этого бывшее размытым движением, теперь было неподвижным и холодным, как мрамор. Он не дышал, не моргал. Он просто смотрел. На поляне у старого высохшего русла ручья сидели Белла и Джейкоб. Белла. Ее имя отозвалось в нем эхом, болезненным и сладким одновременно. Ее запах — пьянящая смесь дикого цветка и человеческого тепла — доносился до него, заставляя жажду в его горле вспыхивать осознанным, прирученным адом. Он прикусил безжизненную плоть внутри щеки, сконцентрировавшись на звуке ее голоса. А она смеялась. Смеялась так, как никогда не смеялась с ним. С Эдвардом ее смех был другим — тихим, сдержанным, почти извиняющимся. Как будто она боялась потревожить хрупкое равновесие их странных отношений. С Джейкобом же она хохотала громко, беззаботно, откинув голову назад, как не смеялась никогда. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь густую листву, играл в ее каштановых волосах, и Эдвард с болезненной четкостью видел, как ее щеки порозовели от смеха. Джейкоб Блэк. Этот мальчишка. Этот… ребенок. Он сидел, развалясь, на замшелом валуне, его длинные ноги в потертых джинсах были раскинуты, а лицо сияло такой неприкрытой радостью, что Эдварду стало физически плошно. Нет, не физически. Его тело не могло болеть. Это болела его душа, та самая, в существовании которой он иногда сомневался. — И тогда я говорю ему: «Билли, это не лодка, а зубочистки!» — Джейкоб что-то рассказывал, размахивая руками, и его темные глаза искрились озорством. Белла схватилась за бок, всхлипывая от смеха. — Бедный Чарли! Он же так хотел ее опробовать! — Да ладно тебе, Белл, твой папа крепкий орешек. Он просто пробормотал что-то про «неблагодарных выкормышей» и пошел доделывать весла. Самолично! Из старой сосны! Они говорили о простых вещах. О быте. О родителях. О сломанных лодках и школьных заданиях. Их разговор был наполнен такими знакомыми, такими человеческими деталями, которые Эдвард мог только наблюдать со стороны, как картину в музее, к которой запрещено прикасаться. Он видел, как рука Джейкоба невзначай коснулась руки Беллы, когда он передавал ей банку с газировкой. И она не отдернула свою. Ее пальцы обхватили холодную жесть, и она улыбнулась, такая естественная, такая… живая. Эдвард помнил каждое свое прикосновение к ней. Каждый раз это был расчетливый риск, игра с огнем. Он сжимал ее руку с силой, достаточной, чтобы ощутить тепло ее кожи, но не сломать хрупкие кости. Каждое объятие было напряженным, каждое приближение — наполненным борьбой между жаждой и любовью. Он был для нее статуей, которая иногда оживала, но всегда оставалась холодной и опасной. А Джейкоб… Джейкоб был теплым. Солнечным. Как сама жизнь. — Эдвард опять сегодня так смотрел на меня, — вдруг сказала Белла, и ее улыбка потухла. Она принялась обрывать травинки у своих ног. — Знаешь, как будто я фарфоровая кукла, которая вот-вот упадет и разобьется. Эдвард застыл еще больше, если это было возможно. Он слушал. Джейкоб фыркнул. Звук был грубым, но лишенным злобы. Скорее, полным снисходительного раздражения. — Потому что он и считает тебя хрупкой, Белл. Они все такие. Думают, что люди — это нечто временное, что-то, что нужно охранять под стеклянным колпаком. Они не понимают, что люди сильные. Что ты сильная. «Ошибаешься, мальчик, — подумал Эдвард с горькой иронией. — Я понимаю это слишком хорошо. Именно поэтому этот колпак необходим. Потому что я — тот, кто может разбить ее вдребезги». — Он просто заботится обо мне, — тихо возразила Белла, но в ее голосе слышалась неуверенность. — Забота — это когда ты помогаешь человеку идти, а не приковываешь его к стулу, потому что боишься, что он споткнется, — отрезал Джейкоб. Он подвинулся ближе, и его плечо теперь почти касалось ее плеча. — Ты заслуживаешь большего, чем просто быть чьим-то хобби. Ты заслуживаешь… нормальности. Походов на пляж. Глупых фильмов. Громкой музыки в машине. Всего этого. Он говорил с такой страстью, с такой верой в простые радости, что Эдвард почувствовал приступ чего-то острого и зеленого. Ревности. Да, это была она. Старая, как мир, примитивная, животная ревность. Он, существо, обладающее сверхчеловеческой силой и мудростью, столетиями копившейся в его холодном сердце, был сведен на уровень ревнивого подростка видом этого загорелого мальчишки, предлагавшего его Белле «нормальность». И самое ужасное было в том, что он видел отклик в ее глазах. В этих широких, задумчивых карих глазах, которые он боготворил, мелькнула тень сомнения. Мелькнула тоска по тому самому простому солнцу, которое олицетворял собой Джейкоб. — А что, если я не хочу нормальности? — прошептала она, но звучало это слабо, как заученная фраза. Джейкоб улыбнулся, но на этот раз его улыбка была печальной. — Тогда солги мне. Скажи, что ты счастлива, когда он смотрит на тебя, как на экспонат в музее. Скажи, что тебе не хочется иногда просто убежать отсюда и…Я не знаю… Закричать. Он не понимал. Ни Джейкоб, ни даже сама Белла не понимали всей глубины пропасти, отделявшей их миры. Для Джейкоба Эдвард был просто странным, холодным парнем с чрезмерно опекающей натурой. Он не видел вампира, не видел вечной тьмы, скрывающейся за маской семнадцатилетнего юноши. Он видел лишь соперника. И в этом была вся драма. Вся эта жалкая, подростковая драма, разворачивающаяся на поляне в лесу. Драма, в которой он, бессмертный, был всего лишь участником, а не богом или демоном. Белла вздохнула и прислонилась головой к его плечу. Мимоходом. Естественно. Как друг. Но Эдвард увидел, как тело Джейкоба напряглось от этого прикосновения, как его пальцы сжались в кулаки, а затем медленно разжались. Он видел, как по лицу мальчика пробежала тень надежды и боли. Он любил ее. Это было так же очевидно, как то, что солнце обжигает кожу Эдварда. «Она моя, — закипело в нем. — Она выбрала меня». Но громче этого крика прозвучал тихий, холодный голос разума: «Выбрала ли? Или просто уступила? Уступила настойчивости монстра, очарованию тайны? А что, если тайна раскроется, и за ней останется лишь вечность под колпаком?» Джейкоб что-то шептал ей на ухо, и она снова улыбнулась, слабо, но улыбнулась. Он говорил что-то ободряющее, какая-то глупость, от которой она толкнула его плечом, и снова между ними пробежала искра легкости. Эдвард не мог больше этого выносить. Каждая их улыбка была иглой, вонзающейся в него. Каждый смех — напоминанием о том, чего он никогда не сможет дать ей по-настоящему. Он мог подарить ей вечность, но не мог подарить один беззаботный летний день. Не мог разделить с ней бутерброд, купленный в придорожном киоске. Не мог состариться рядом с ней. Он отступил вглубь леса, двигаясь бесшумно, как призрак. Его скорость была теперь проявлением не силы, а бегства. Он мчался сквозь чащу, не видя деревьев, не слыша птиц. Перед его глазами стояло одно-единственное изображение: ее рука, лежащая на его руке. Ее голова, доверчиво склонившаяся на его плечо. Он вернулся в свой безупречно чистый, холодный дом. В пустоту, которая вдруг показалась ему в тысячу раз более безжизненной, чем обычно. Карлайл и Эсми были в отъезде, Элис и Джаспер охотились, а Розали и Эмметт уединились где-то наверху. Он остался один со своим фортепиано и своими мыслями. Его пальцы сами собой нашли клавиши. Он не играл мелодию Моцарта или Дебюсси. Из-под его пальцев полился хаотичный, диссонирующий поток звуков. Это была музыка разбитого стекла, крика без голоса, бури без ветра. Он вкладывал в нее всю свою ярость, всю свою боль, всю свою ревность. Он видел их. Видел, как Джейкоб смотрит на Беллу. И в этом взгляде не было ни капли того священного ужаса, который должен был бы быть. Не было благоговения перед хрупкостью жизни. Там была лишь простая, человеческая, всепоглощающая любовь. Любовь, которая не боится причинить боль, потому что сама готова болеть. Любовь, которая борется, а не охраняет. И Эдвард понял самую страшную правду. Он, с его способностью читать мысли всех людей на свете, не мог прочитать единственную, которая имела для него значение. Но он мог видеть. И он видел, что та легкость, то сияние, которые появлялись на лице Беллы с Джейкобом, были настоящими. Были подлинными. А что он мог предложить? Вечность в обмен на ее человечность? Вечную любовь в обмен на все краски жизни? Музыка становилась все более громкой, все более отчаянной. Он был королем в своем замке изо льда и мрамора. Но где-то там, за пределами его владений, на солнечной поляне, росло солнце, которое могло растопить все это одним лишь своим теплом. И самое ужасное было не в том, что это солнце могло забрать у него Беллу. Самое ужасное было в том, что он, Эдвард Каллен, начинал сомневаться, имеет ли он право лишать ее этого солнца. И в тишине своего холодного дома, под аккомпанемент собственной отчаянной музыки, он впервые позволил себе задать этот вопрос. И не нашел ответа. *** В тот вечер, когда Эдвард приехал за Беллой к ее дому, она вышла на крыльцо с задумчивым видом. Пахло дождем, и небо было затянуто свинцовыми тучами. — Привет, — сказала она, садясь в машину. Ее голос был тихим. — Привет, Белла, — его собственный голос прозвучал как всегда, ровно и спокойно. Маска была надета. Он повел машину по мокрой дороге. В салоне пахло ею, ее теплом, и едва уловимым, но ясным для него запахом Джейкоба Блэка — запахом пса, леса, солнца и бензина от мотоцикла. Он сжал руль так, что на идеальной коже остались вмятины. — Как прошел твой день? — спросил он, зная ответ. Белла вздохнула, глядя в окно на мелькающие сосны. — Нормально. Я гуляла с Джейком. Она не смотрела на него, и он был благодарен за это. Он не был бы уверен, что сможет скрыть бурю в своих глазах. — И что же вы делали? — он заставил себя спросить, отчеканивая каждое слово. — Ничего особенного. Говорили. — Она повернулась к нему, и он почувствовал на себе ее взгляд. — Иногда мне кажется, что с ним так… легко. Легко. Простое слово. Всего пять букв. Но оно вонзилось в него, как клинок. — Я рад, что у тебя есть друг, Белла, — сказал он, и это была самая трудная ложь в его долгой жизни. Она улыбнулась ему, и в ее улыбке была благодарность, но не было той безудержной радости, что он видел днем на поляне. И Эдвард понял, что их отношения — это постоянное балансирование на лезвии ножа. Между любовью и долгом. Между страстью и страхом. А там, в солнечном мире Джейкоба Блэка, были просто два подростка, смеющиеся над шутками. И когда он взял ее руку в свою, ощутив под своими пальцами хрупкость ее запястья, он почувствовал не только любовь. Он почувствовал тяжесть своей бессмертной души. И тень улыбки, которую он никогда не сможет подарить ей так же свободно, как это делал мальчик из племени волков. Прошло несколько дней, но образ той солнечной поляны не отпускал Эдварда. Он стал тенью, преследующей саму себя. Его безупречная память, дар и проклятие, снова и снова проигрывала тот момент: ее смех, ее расслабленную позу, ее руку на его руке. Каждая деталь была отполирована до блеска, как драгоценный камень, но каждая грань этого камня резала его изнутри. Он стал чаще «случайно» оказываться рядом с ней в те моменты, когда она не ждала его. Не в школе, где их общение было ритуалом, отточенным для чужих глаз, а там, где она была настоящей. Он видел, как она работает в «Спортивном складе», переставляя коробки и с усилием вытирая пыль с высоких полок. Ее лицо было сосредоточенным, язык слегка прикушен, как у ребенка. И он видел, как дверь магазина открывалась, впущая поток свежего воздуха и Джейкоба Блэка. Джейкоб не стучался. Он врывался в ее пространство как ураган, с широкой ухмылкой и каким-нибудь глупым предлогом. — Белл! Спасай! Мой байк издает звук, будто там застрял рассерженный суслик. Ты же разбираешься в этом лучше меня! И ее лицо менялось. Сосредоточенность сменялась облегчением и теплом. Она бросала тряпку, и они с головой погружались в обсуждение карбюраторов и свечей зажигания — в мир, который для Эдварда был набором бессмысленных, шумных и грязных механизмов. Он стоял за углом, невидимый, и слушал. Он слышал, как ее голос оживлялся, как в нем появлялись нотки уверенности, которых не было, когда она говорила с ним о Шекспире или классической музыке. Однажды, поддавшись импульсу, который был отчаянной попыткой доказать что-то самому себе, Эдвард появился на пороге магазина именно в такой момент. Белла, стоя на стремянке, пыталась достать до верхней полки, а Джейкоб, стоя внизу, подстраховывал ее, его руки едва не касались ее талии, готовые поймать. Эдвард вошел беззвучно, но они оба почувствовали его присутствие. Воздух в маленьком магазине застыл. Белла резко обернулась, и ее глаза расширились от неожиданности и чего-то еще… может, легкой вины? — Эдвард! Я не ждала тебя так рано. Джейкоб не отступил ни на дюйм. Он медленно опустил руки, но его поза осталась вызывающе расслабленной. Он встретился взглядом с Эдвардом, и в его темных глазах читался немой вызов. Ни страха, ни почтения. Лишь тихое, упрямое противостояние. «Я здесь первый. Я — часть ее мира. А ты — нет», — словно говорил этот взгляд. — Я закончил дела раньше, — голос Эдварда прозвучал гладко, как шелк. Он подошел к стремянке и посмотрел на Беллу снизу вверх. — Позволь мне. Он взял коробку, которую она не могла достать, одним легким движением, даже не встав на цыпочки. Демонстрация силы была неумышленной, но оттого не менее очевидной. Контраст между его сверхъестественной легкостью и человеческими усилиями Джейкоба висел в воздухе тяжелым, невысказанным упреком. Белла слезла со стремянки, смущенно поправляя свою кофту. — Спасибо. Джейк как раз помогал мне с инвентарем. — Я вижу, — Эдвард улыбнулся ей, но улыбка не дошла до глаз. Он положил коробку на прилавок и повернулся к Джейкобу. — Как поживает твой отец? Фраза была вежливой, пустой социальной условностью. Но произнесенная его холодным, мелодичным голосом, она прозвучала как шипение змеи. — Ничего, держится, — коротко бросил Джейкоб. Он не стал поддерживать светскую беседу. Его взгляд скользнул от Эдварда к Белле, и его выражение смягчилось. — Ладно, Белл, я, пожалуй, пойду. Этот суслик в моторе сам себя не починит. Назову его в твою честь. Он улыбнулся ей своей солнечной, открытой улыбкой, нарочито игнорируя Эдварда, и вышел из магазина, позволив двери громко хлопнуть. Наступила тягостная тишина. Белла смотрела на дверь, за которой исчез Джейкоб, а затем перевела взгляд на Эдварда. В ее глазах он прочитал смятение. — Ты не должен ревновать, — тихо сказала она. Его сердце, которое не билось десятилетиями, сжалось в ледяной ком. — Я не ревную, Белла. Я… обеспокоен. — Чем? — она скрестила руки на груди, защищаясь. — Тем, что у меня есть друг? — Друг? — Эдвард позволил себе сделать шаг к ней, и она инстинктивно отступила. Этот крошечный жест причинил ему больше боли, чем любое оружие. — Белла, я вижу, как он на тебя смотрит. И я вижу, как ты отвечаешь на его взгляды. Это не просто дружба. Не для него. — А для меня — да! — воскликнула она, и в ее голосе зазвучали едва уловимые слезы. — Он мой друг, Эдвард! Он заставляет меня смеяться. Он… он нормальный. Иногда мне нужна нормальность, Эдвард! Не вечная тьма, не тайны.. Она выдохнула, и ее слова повисли в воздухе, жгучие и правдивые, как кислотный дождь. Она сказала это. Вслух. То, что он читал в ее подсознании все эти недели. Он замер, чувствуя себя так, будто она сорвала с него маску и обнажила то, что скрывалось под ней — не вампира, а сущность, полную страха и сомнений. — Ты жаждешь нормальности, — произнес он, и его голос был безжизненным, как эхо из склепа. — Ты жаждешь солнца, которое я не могу тебе дать. Ты жаждешь жизни, которую я отнял у тебя, просто появившись в ней. — Нет! — она запротестовала, но слишком поздно. Правда была высказана. — Я жажду тебя. Но я… я не знаю, как совместить тебя с тем, кем я была. Я тону, Эдвард. А Джейк… он как спасательный круг. Он напоминает мне, что я еще жива. «Спасательный круг». Эти слова убили в нем последнюю надежду. Она не сравнивала двух парней; она сравнивала жизнь и смерть. И в ее глазах он олицетворял смерть. Красивую, вечную, желанную, но смерть. — Я понимаю, — сказал он, и это было правдой. Он понимал слишком хорошо. Он видел себя ее глазами в тот момент: бледное, прекрасное, холодное существо, стоящее в полумраке магазина, символ всего неестественного, что вошло в ее жизнь. Он подошел к ней, но на этот раз не для того, чтобы обнять. Он просто взял ее руку и поднес к своим губам. Ее кожа была такой теплой, такой хрупкой. Пульс бился на запястье частыми, испуганными ударами. — Я никогда не хотел быть тем, кто заставляет тебя тонуть, Белла, — прошептал он. — Я хотел быть твоим всем. Но, кажется, я стал твоей клеткой. Он отпустил ее руку и вышел из магазина так же бесшумно, как и появился, оставив ее одну среди коробок и пыли, с глазами, полными слез, и с сердцем, разрывающимся на части. В тот вечер он не поехал к ней. Он отправился в лес и мчался сквозь него с бешеной скоростью, не разбирая пути, пока не оказался высоко в горах, где воздух был тонок и холоден, а земля была покрыта снегом. Он стоял на краю утеса, глядя на огни Форкса, мерцающие вдали, как крошечные светлячки. Он думал о Джейкобе. О его простой, яростной человечности. О той легкости, с которой он существовал в мире Беллы. Эдвард мог предложить ей вечность, но не мог предложить ей посидеть на крыльце и посмотреть на звезды, не думая о том, как быстро пройдет время. Он мог подарить ей всю музыку мира, но не мог разделить с ней мороженое в парке. И он задавал себе один и тот же вопрос: что есть любовь? Желание обладать объектом своей страсти любой ценой? Или желание видеть ее счастливой, даже если источник этого счастья — не ты? Он, бессмертный, чувствовал себя беспомощным ребенком перед лицом этой простой человеческой дилеммы. Джейкоб Блэк, со всей своей подростковой драмой и неуклюжими ухаживаниями, был ближе к решению, чем он, проживший сто лет. Внизу, в своем уютном, теплом доме, Белла Свон сидела у телефона. Ее палец замер над кнопкой вызова Джейкоба. Она смотрела в окно на темный лес, который был владением Эдварда, и чувствовала, как ее сердце разрывается на две части. Одна часть тянулась к тайне, к тьме, к той всепоглощающей страсти, которую она испытывала к Эдварду. Другая — к солнцу, к смеху, к простому и понятному теплу, которое дарил ей Джейкоб. Она не знала, что выбрать. Она не знала, можно ли выбрать что-то одно, не уничтожив другое. И в тишине своей комнаты, под аккомпанемент дождя, стучащего по крыше, она плакала. Плакала по той девушке, которой была до Эдварда Каллена, и боялась той вечной женщине, которой ей предстояло стать. А высоко в горах, стоя на краю пропасти, Эдвард впервые за много десятилетий позволил себе вообразить мир, в котором он просто отпустит ее. Мир, в котором она будет смеяться на солнечной поляне с Джейкобом Блэком, расти, стареть и жить. И в этом воображаемом мире он видел ее счастливой. По-настоящему, беззаботно счастливой. И это видение было для него мучительнее любой пытки. Потому что оно требовало от него самого главного — самоотречения. А он, как и любой влюбленный, был ужасно, отчаянно эгоистичен.