Осколки стекла.

Я всегда знал, что умру в грязи. Не в переносном смысле. В самом что ни на есть буквальном. В крови, пыли и отвратительной липкой слизи, которую оставляют после себя магические твари. Такова ирония судьбы: провести жизнь, стремясь к чистоте и порядку в зельеварении, чтобы в конце концов испачкать свою смерть в самом неподобающем виде. Я лежу на холодном каменном полу Боевой комнаты. Камень шершавый, он впивается в мою щеку через ткань мантии. Пахнет пылью, старым деревом и медью. Медью моей крови. Ее слишком много. Она теплой, пульсирующей лужей растекается из моей шеи, пропитывая черную ткань, делая ее еще более черной, тяжелой и липкой. Я пытаюсь дышать, и каждый вдох — это хриплый, булькающий звук где-то глубоко внутри. Я тону. Тону в самом себе. В собственной жидкости. Это отвратительно. Унизительно. Но не больно. Боль — это для живых. Для тех, у кого есть нервные окончания, которые еще посылают сигналы в мозг. У меня остался только мозг. Мой проклятый, вечно анализирующий, никогда не умолкающий мозг. И он, как заезженная пластинка, прокручивает всю мою никчемную жизнь. Не для того, чтобы найти утешение. А для того, чтобы еще раз, в последний раз, убедиться в том, что я всегда знал: я — неудачник. Промах. Ошибка, которую мир так и не исправил. *** Я родился в доме, который пах безнадегой. Запах дешевого виски, прокисшего пива и немытого тела моего отца был моим первым воспоминанием. Он был магглом с глазами, полными вечной, беспричинной ярости. Ко мне. К моей матери. К миру, который не дал ему того, чего он, по его мнению, заслуживал. Я был его личным разочарованием. Живым доказательством его неудачи. Его кулак был моим первым учителем. Он научил меня ненавидеть. Ненавидеть его. Ненавидеть мать за ее согбенную спину, за ее молчаливые слезы, за ее слабость. Она, чистокровная волшебница, когда-то гордая, сломалась под натиском жизни с этим человеком. Она смотрела на меня с жалостью. А я ненавидел ее жалость больше, чем его ненависть. Я был плохим сыном. Я не защищал ее. Я прятался под кроватью, зажимая уши ладонями, пока он орал на нее. Однажды, в приступе ярости, я мысленно пожелал, чтобы он умер. И он умер. От цирроза. Мать последовала за ним через несколько месяцев. Сломленное сердце, говорили соседи. Я знал правду. Ее сердце сломал он. А мое — вместе с ней. Я не пошел на их похороны. Я сидел в своей комнате и смотрел на старый учебник по зельеварению, который она мне оставила. «Совершенное зельеварение для продвинутых». Какая ирония. Ничего совершенного в моей жизни не было и не будет. Хогвартс должен был стать спасением. Он стал адом, но адом с одним единственным ангелом. Лили Эванс. Я помню, как впервые увидел ее в поезде. Она сидела в купе и что-то оживленно говорила своей сестре. Солнечный луч падал на ее волосы, и они горели, как живой огонь. А ее глаза… Я потратил годы, пытаясь найти ингредиент или заклинание, чтобы воспроизвести этот цвет. Теплая зелень весеннего леса, с золотистыми искорками. Я провалился. Как и во всем. Я был плохим другом. Я тянул ее к себе, как утопающий хватается за соломинку. Я делился с ней магией, знаниями, которые находил в старых книгах Принцев. Но я был полон яда. Ревности. Злобы. Я видел, как на нее смотрят другие. Джеймс Поттер. Сириус Блэк. Они были всем, чем я не был: богаты, популярны, уверены в себе. Они были светом, а я — грязной тенью под их ногами. Я пытался стать сильным. Я ухватился за Темные искусства, как утопающий хватается за острый обломок. Они давали мне иллюзию власти. Иллюзию контроля. А Лили тянула меня к свету. И я… я оттолкнул ее. Сам. Своими собственными словами. Тот день на лужайке возле озера. Унижение, которое я испытал от Поттера и Блэка, жгло меня изнутри. А потом она подошла ко мне. Хотела помочь. А я, отравленный злобой, выплеснул на нее самое грязное, что было в моем арсенале. «Грязнокровка». Я видел, как свет в ее глазах погас. Не сразу. Он затмился, как солнце сзади тучей, и больше никогда не возвращался в ее взгляд, обращенный ко мне. Она ушла. И дверь в тот единственный уголок мира, где было хоть немного тепла, захлопнулась навсегда. Я был плохим мужчиной. Моя любовь была уродливой, собственнической, ядовитой. Сорняком, проросшим сквозь асфальт моей ненависти. Я не мог любить ее чисто. Я мог только желать. И терять. Опустошенный, я бросился в объятия того, кто обещал силу. Волан-де-Морт. Он видел во мне талант. Ценил мои способности. Я стал Пожирателем Смерти. Я носил маску и творил ужасные вещи. Я убеждал себя, что это путь. Что так я стану сильным, значимым. Что те, кто смеялся надо мной, будут ползать у моих ног. Я был плохим последователем. Потому что даже в самой гуще тьмы, в запахе крови и страха, в моем сердце оставался крошечный, неистребимый осколок стекла — воспоминание о ее глазах. И когда я услышал Пророчество… когда понял, что оно указывает на нее, на ее будущего ребенка… этот осколок вонзился в самое сердце. Я приполз к Дамблдору. Не как кающийся грешник. Как трус. Как эгоист. Я продал свою душу во второй раз. Стал шпионом. И снова опоздал. Всегда опаздываю. Я стоял на пороге их разрушенного дома в Годриковой Впадине и смотрел, как Дамблдор забирает окровавленного, орущего мальчика. Ее мальчика. И я чувствовал ее смерть в каждой молекуле воздуха. Я был тем, кто принес Волан-де-Морту эту весть. Я убил ее. Своими ушами. Своим языком. Своим существованием. Я упал на колени посреди обломков и завыл. Это был не человеческий звук. Это был вой раненого зверя, который только что понял, что перегрыз горло единственному, кто имел для него значение. Дамблдор взял меня на крючок. «Ради Лили, Северус. Всегда». Искупление? Нет. Это была каторга. Пожизненная. Мне пришлось вернуться в Хогвартс. Место моих самых горьких и самых светлых воспоминалий. И смотреть на него. На Гарри Поттера. Живое воплощение моего провала. Ее глаза, смотрящие на меня с ненавистью ее мужа. Ее жертва — и его черты. Джеймс. Всегда Джеймс. Я был ужасным учителем. Я знаю это. Я не просто был строг. Я был жесток. Я видел в каждом дерзком Гриффиндорце тень Блэка и Поттера-старшего. Я изливал на детей всю свою накопленную горечь, всю ярость, всю боль. Я ломал их, как когда-то ломали меня. Невилл Лонгботтом. Его величайший страх — это я. Я добился этого. Я видел ужас в его глазах, и это заставляло меня чувствовать себя сильным. Сила через страх. Урок, который я усвоил от отца и от Волан-де-Морта. Гермиона Грейнджер. Умнейшая волшебница своего поколения. А я публично унизил ее за ее кровь. Назвал зубрилой. Насмехался над ее внешностью. Я видел, как она плакала. И внутри меня что-то сжималось, но я давил это. Я должен был быть монстром. Это была моя роль. Я был плохим искупителем. Потому что я не каялся. Я ненавидел. Ненавидел себя. Свою роль. Дамблдора за его манипуляции. Поттера за то, что он жив, а ее нет. Каждый день, глядя в его ненавистные глаза, я вонзал в свое сердце новый нож. И я делал это с почти садистским удовольствием. Это было мое самоистязание. Моя пенсия. Ночью, в своей холодной, полутемной квартире, я пил зелье от бессонницы и смотрел в Палантир собственной памяти, пытаясь разглядеть в ней хоть крупицу того человека, которым я мог бы стать. Но того человека не существовало. Был только я. Северус Снейп. Пустота в человеческой оболочке, наполненная ядом и болью. Я убил Альбуса Дамблдора. Я стоял на Башне Астрономии. Я видел страх в его глазах. Не перед смертью. Перед болью. Я поднял палочку. «Авада Кедавра». Ярко-зеленая вспышка осветила его измученное лицо. Он упал. За перила. Грохот. Крики Драко. Крики Поттера. И тишина внутри меня. Абсолютная. В тот момент моя душа не просто раскололась. Она испарилась. От нее остался лишь пепел. Я стал Убийцей Великого Волшебника. Палачом. И самым отвратительным было то, что я сделал это по его просьбе. Я был орудием. Инструментом в чужой игре. И от этого было еще хуже. Не осталось даже оправдания ненавистью. Только холодный, безжизненный долг. Я стал Директором Хогвартса. Я превратил школу, бывшую моим единственным домом, в филиал Азкабана. Я наблюдал, как Каратели мучают учеников. Я позволял этому происходить. Потому что «так надо». Ради «великой цели». Я сидел в кресле Дамблдора, в его кабинете. Портреты прежних директоров смотрели на меня с осуждением. Его портрет — с молчаливым пониманием, которое было хуже любого проклятия. Фокс улетел. Тепла не осталось. Только холод мрамора и лед в моей груди. Иногда, проходя по коридорам, мне чудился ее смех. Лили. Не призрак. Эхо. И я замирал, чувствуя, как что-то острое и живое впивается в мою иссохшую душу. Но это чувство тут же тонуло в волне самоотвращения. Я не заслуживал даже этих воспоминаний. И вот я здесь. Меня вызвал Темный Лорд. Он был недоволен. Старый дубовый посох не подчинялся ему. Он думал, что это я… что я как-то помешал ему. Он приказал Нагаине. Я видел, как она приближается. Ее холодные, пустые глаза. Я не сопротивлялся. Зачем? Это был логичный конец. Умереть от руки того, кому я служил и кого предавал. Боль от укуса была острой и жгучей, но быстро сменилась онемением. Я почувствовал, как яд разливается по жилам, смешиваясь с кровью. Я упал. Он забрал мою палочку. Ушел. Оставил умирать. Я не жду никого. Мысль о том, что Поттер, Уизли или Грейнджер могут прийти, кажется мне абсурдной. Зачем? Чтобы посмотреть, как умирает человек, который делал их жизнь адом? Чтобы простить? Прощение не для меня. Я — злодей их истории. Монстр. А монстры умирают в одиночестве. В грязи. Такова цена. Я слышу отдаленные звуки битвы. Крики. Взрывы. Мир рушится где-то там. А здесь, в этой комнате, тихо. Только мое хриплое, прерывистое дыхание. Оно становится все реже. Я пытаюсь вызвать в памяти ее лицо. Лили. Но образ размыт. Я помню цвет волос, но не помню запах. Помню звук смеха, но не могу его воспроизвести. Даже она ускользает от меня. Это справедливо. Я потерял ее дважды. Теперь — навсегда. Мой взгляд падает на лужу крови рядом. Она медленно растекается, образуя причудливые узоры. Я смотрю на нее, как когда-то в детстве смотрел на темную воду в канаве. Та же безысходность. Та же грязь. Я был плохим сыном. Плохим другом. Плохим слугой. Плохим учителем. Плохим убийцей. Плохим искупителем. Цепочка моих провалов длиною в жизнь. И вот я достиг конца. Дна. Дыхание сбивается. В ушах нарастает гул. Это не звук. Это отсутствие звука. Приближающееся ничто. Я не думаю о спасении. Не думаю о том, что будет после. Мой разум, всегда работавший, всегда страдавший, наконец-то замолкает. Последнее, что я вижу, — это потолок Боевой комнаты. Грязный, запыленный, испещренный паутиной. Самый банальный, самый уродливый потолок в мире. Такой же банальный и уродливый, как моя собственная жизнь. Я закрываю глаза. И наступает тишина. Не темнота. Не свет. Не призраки прошлого. Просто… ничего. Пустота. Абсолютная и полная. И я понимаю, что это не конец. Это просто состояние. Состояние, в котором я всегда находился. Просто теперь исчезли последние иллюзии, последние маски. Я — ничто. И всегда им был. Северус Снейп умер так, как и жил: один, в грязи, не оставив после себя ничего, кроме незаслуженной жертвы и горьких воспоминаний, которые умрут вместе с теми, кто их хранит. И в этой пустоте нет даже грусти. Потому что для грусти нужна была душа. А от моей души остались лишь осколки стекла, которые больше никому не могут причинить боль.