Марионетки на подрезанных ниточках

0

Проблема была в том, что Рон не хотел делать ей больно. Проблема была в том, что Гарри не умел ей отказывать. А Гермиона не знала проблем, пока ее держали надежные руки — руки Гарри и Рона.

1

Гермиона должна была догадаться, что такое не проходит бесследно. Война поцеловала в душу, навсегда сломав в ней что-то важное, что-то ценное. Теперь она не знала, как избавиться от постоянной тревоги, от ощущения, будто мир лежит на плечах, а она ломается — крошится, точно старое трухлявое дерево. Казалось невозможным вернуться в тот миг, когда надежда и силы еще не покинули ее. Невозможно — слово, которое она отвергала, пока они искали крестражи; и слово, точно мраморная плита, что придавила разум к месту. Мирная жизнь оказалась невозможной. Война окончилась победой Гарри над Волдемортом, уничтожением крестражей и пленением Пожирателей смерти. Добро восторжествовало, Свет победил Тьму. Ура! Гермиона старательно делала вид, будто жизнь идет дальше. Рон старательно делал вид, будто у них все прекрасно. Гарри старательно делал вид, будто он нормальный. Иногда, лежа в постели и глядя в бесконечную тьму потолка, Гермиона думала, думала, думала: поймет ли Рон, если она скажет ему позвать Гарри? Поймет ли Гарри, если она попросит его остаться? Гермиона кусала губы и упорно делала вид, будто все под контролем. Счастливый послевоенный мир означал, что все демоны повержены. Однако постоянный контроль уничтожал ее изнутри. Точно одинокий кнат, брошенный в железную банку, ее душа звенела под ребрами и требовала свободы. Все тайное рано или поздно становится явным, верно? Простая истина, которую прививали родители, однако, с возрастом Гермиона научилась врать так же искусно, как и колдовать. Иногда становилось страшно, что ее тайна выберется наружу, и все узнают. Абсолютно все. От таких мыслей ночи становились длиннее, страшнее. Тяжелее. Рон мирно спал рядом, обнимая подушку, и его присутствие успокаивало лишь половину сердца. Вторая половина беспокоилась и дрожала, звала беззвучно: Гарри, Гарри, Гарри. Гермиона не могла уснуть этой ночью, глядя то в потолок, то на дверь. Мысли снова терзали ее, будто боггарт, пробравшийся в разум. Как победить, если враг невидим и в твоей голове? Иногда она слышала шаги в коридоре, чувствовала запах жженого дерева и торфа, ощущала чужое одиночество кожей через стены и двери. Сомневалась. Не решалась. Они жили на Площади Гриммо втроем, словно не могли придумать ничего иного, растерявшись и не понимая, что делать дальше. Дни шли мимо, напоминая, что жизнь не кончена, что им нужно принимать решения, что пора стать взрослыми. Пора жить! Гермиона пыталась, как и Гарри, как и Рон. Однако мирная жизнь насмешливо заглядывала в дом сквозь окна, наполняя комнаты голосами с улицы, звуками проезжающих машин и лаем собак. Мирная жизнь пугала. Послевоенное время должно было принести им покой и облегчение, но не дало ничего, кроме горького, терпкого разочарования и пустоты. Ирония заключалась в том, что Рон, когда-то неспособный вынести тишину тлеющей войны в их промозглой палатке, теперь держался лучше всех, возвращаясь к мирной жизни как будто бы легко и естественно. Конечно, это было не так. Боль на дне голубых глаз не исчезла бесследно, как и страхи, которыми он не делился ни с кем. Уизли просто игнорировал проблемы, считая, что если не смотреть на них, то они исчезнут. Возможно, он в чем-то был прав. Рон хватал каждый новый день, как брошенный в него квоффл, уверенными, сильными руками вратаря, не пропуская ни одного мимо. Он стремился к жизни отчаянно и жадно, закапывая прошлое на задворках сознания, и точно заклиная саму жизнь: не было смерти, не было боли, ничего этого не было. Гермиона не могла сделать так же, как бы она не пыталась, утопая в мыслях, как в вязкой трясине. А еще знала, что кроме нее был и другой человек, который точно так же не мог вырваться из прошлого. Вдвоем с Гарри они задыхались, выброшенные на берег нового мира, точно рыбы после цунами, и тайно, почти противоестественно, желали вновь обрести цель, пусть даже это означало снова оказаться в замерзшем лесу под угрозой смерти. После победы Гермиона почти каждый вечер лежала в постели и глядела в черный потолок, пытаясь приучить собственное тело снова спать в четырех стенах с крышей над головой. Время отсчитывалось падающими звездами, как когда-то давно в безлюдных лесах, и она все искала правду, но так и не находила. Сломала их война, или же просто потрепала? На потолке никто не написал ответов, и спустя много часов бесцельных гляделок с темнотой, появилось стойкое ощущение, будто над ней захлопнулась крышка гроба. Хотелось закричать. Неужели так будет всегда? Гермиона проглотила ком в горле и выскользнула из постели, одернув длинную футболку, которую носила вместо пижамы. Рон не пошевелился, лежа на животе, все так же тихо посапывая в подушку и согнув ногу в колене. На мгновенье она подумала разбудить его, предупредить. Но сжав губы, все же не решилась на это. Босиком направилась к двери, а оттуда вниз по лестнице, мимо отрубленных эльфийских голов, обходя скрипучие половицы и острые сколы на ступенях. Дом вздыхал устало, сдавливая со всех сторон, и точно живое существо не терпел их присутствия. Замерев на пороге гостиной, Гермиона схватилась пальцами за дверной откос, замерев на пороге, будто могла отступить назад и уйти. Не могла. Она просто не была уверена, что ей будут рады. В темноте гостиной могло показаться, что здесь никого нет, однако, затухающее пламя в камине отбрасывало тусклый желтый свет на диван и застывшего на нем человека. Она зашагала вглубь комнаты уверенно и быстро, не позволяя себе сомневаться. — Не спишь? — прошептала Гермиона, и забралась на софу вместе с босыми ногами. Гарри сидел рядом, запрокинув голову на спинку дивана, и глаза его смотрели в высокий темный потолок, как несколько минут назад ее собственные. На мгновенье Гермиона подняла лицо кверху, но и на этом потолке не оказалось ответов на вопросы, что терзали разум. Не было ни единого совета для тех, кто пережил войну и испытал разочарование. Гермиона ненавидела собственное бессилие и потерянность, и отчаянно искала надежду. Искала смысл. Гарри поднял руку, приглашая прильнуть к нему, и она скользнула вплотную, под самый бок, прижимаясь головой, грудью и коленями. Он обнял, сжимая пальцы на плече, но даже не повернул головы. Такая поддержка не нуждалась в словах, ее хватало с лихвой благодаря живому теплу. Гермиона закрыла глаза и положила ладонь на чужое сердце. Оно билось сильно и горячо, напоминая, что Победа — это просыпаться каждый день. Победа — жить без страха, но в таком случае они… Проиграли. Гермиона взглянула на старинные часы на камине и слегка сжала губы, заметив, что короткая стрелка снова замерла на одном месте, и подергивается, не в силах шагнуть дальше. Сколько бы раз она ни накладывала «Репаро», часы все равно продолжали ломаться. Три пятнадцать. Гермиона проглотила ком в горле и отвернулась. — Я не могу спать, — прошептала она, прижимаясь щекой к крепкому, теплому плечу Гарри, а носом к его горлу. Вена пульсировала, сжималась и разжималась неистово, и она повела по ней кончиком, вдыхая родной запах. Рядом с ним ей становилось спокойней на вторую половину сердца. Рядом с ним становилось правильно. Мышцы тут же налились тяжестью, приятной и волнительной, а внизу живота туго затянулось предвкушение. Реакция тела оказалась честной и бесхитростной. Гермиона не смущалась, но каждый раз испытывала короткий приступ неловкости. Ей казалось, будто Гарри неприятно, хотя он не давал повода думать так. Тяжелая, сильная и уверенная рука обхватила за плечи, вынуждая расслабиться почти против воли. С ним ей становилось легче и спокойней, будто одним своим касанием мог вычерпнуть из нее напряжение, тревогу и беспокойство. В камине затухало пламя, угли едва мерцали, переливаясь черно-красным раскаленным золотом. Наверное, Гермиону должен был мучить тошнотворный стыд, но нет. Не мучил. Она прижалась ближе, чувствуя, как ускоряется сердцебиение, а паника сумасшедшим бладжером мечется в черепной коробке. Бум, бам, бум, бам. — Опять не успокоиться? — прошептал Гарри, точно понимая в чем дело. Гермиона закусила губу и кивнула коротко. На то и существуют лучшие друзья, чтобы понимать без слов, верно? Правда, Рон все равно не понимал ее. Принимал, да, но — не понимал. Дрожь собиралась под кожей, как пузырьки на поверхности закипающего зелья, и Гермиона хотела, чтобы эту дрожь успокоили. Гарри сильно провел по предплечью ладонью, как будто стирая мурашки налипшие на ее кожу, и она шумно выдохнула. — Пойдем наверх? — неуверенно попросила Гермиона и Гарри вздохнул. — Конечно. Закусив губу, она поднялась на ноги и обхватила себя за плечи, в тщетной попытке успокоиться. Взгляд сам собой упал на фамильный гобелен во всю стену, и мрачная мысль забралась змеей в ее разум — никого не осталось в живых. Никого. Она нашла глазами выжженное пятно с именем Сириуса, и нахмурила брови. Неужели в этом доме больше не будет жизни, и даже они угаснут, как злосчастные угли в камине? Неужели их судьба истлеть ненужными, брошенными и одинокими? Страх клубился в ее сердце мутно-серым туманом. Ответа не было. Гарри встал и протянул руку, и она схватилась за пальцы, ощутив безумный страх остаться в одиночестве. Без его ладони. Зеленые глаза поймали беспокойный взгляд и мягкая, слабая улыбка растянула губы. — Я рядом, Гермиона, — пообещал Гарри, и она кивнула ему, не зная, какие слова подойдут в ответ. В равной степени терзало смущение и наполняла благодарность, за то, что друг забирал себе этот груз тяжелых, тошнотворных страхов. Как бы ни было плохо, отказаться не получалось — ни в походной палатке, когда ночи не могли закончиться, как и ее ужас; ни теперь, когда часы мирно тикали, убивая разум своей размеренностью и безнадежностью. Жизнь шла вперед неумолимо и беспощадно. Внешний покой терзал паникующий ум, а тело застыло без движения. Сердце срывалось с ритма, побуждая мышцы сокращаться, а сухожилия натягиваться, как перед атакой. Бей, беги, бей, беги! У нее не получалось расслабиться, не получалось забыться, не получалось успокоиться. Бей. Бей. Бей! Беги! Тогда, почти год назад, когда Рон ушел, а они с Гарри остались вдвоем, все случилось спонтанно. Под влиянием крестража Гермиона оказалась на грани срыва, безумная, почти сломленная, убаюканная тьмой Волдеморта из медальона, — она едва не сошла с ума, но Гарри — удержал. Зло шептало в ней, подталкивало напасть, вонзить нож в родное сердце, убить. Она сломалась, утратив контроль над телом и разумом, и в тот же миг ее наконец перестали терзать тревоги и ужасы. Навсегда запомнилось, с чего началось безумие: в один момент она нарезала грибы и корешки подрагивающими руками, а в другой уже боролась с Гарри, напав на него из-за нелепой шутки касательно криво нарезанных овощей. Гарри удержал ее твердой рукой, сжавшей горло; тяжелой пощечиной, вернувшей в реальность; непоколебимой силой, подарившей чувство покоя и защищенности. В тот самый миг, когда Гарри держал ее, Гермиона больше ничего не контролировала и ни о чем не беспокоилась, и наконец ничего не боялась. Чужая сила и власть над ней вдохнули в легкие покой, точно глоток свежего воздуха. Гарри забрал ее страхи, опустошил тревожный разум и вернул почву под дрожащее тело. Понимал ли он, что именно случилось тогда? Гермиона думала, — да. Не мог не понимать. Они лежали на твердой, холодной земле, и его сильные пальцы сжимали горло, перекрыв доступ к кислороду, а в зеленых глазах была такая же пропасть, как в ее собственных. Чернота пугала, но вместе с тем манила к себе. Щека горела от удара, воздух попадал в легкие с хриплым свистом, тяжелое тело прижимало к земле, лишив возможности двигаться. Нож валялся в нескольких метрах от них, а на языке крутилось отчаянное, болезненно-искреннее: «не отпускай меня, не отпускай». Гермиона закрыла глаза, позволяя собственному мозгу сфокусироваться на моменте — на живом, настоящем моменте, — здесь и сейчас. Не в тревожном, пугающем будущем; не в утерянном далеком прошлом. Здесь. Сейчас. Ей было стыдно от того, как хорошо и спокойно стало — пощечина отрезвила, сильная рука на шее, будто якорь, заземлила, вернув в реальность. Гарри забрал себе часть ее неподъемной ноши, подарив ощущение свободы от переживаний и тревог. Он нахмурился, глядя на слезы текущие из уголков глаз, но не попытался извиниться, сбитый с толку улыбкой на гермиониных губах. Она оказалась настоящей, честной, как и ласка, с которой двигался его большой палец, поглаживающий бьющуюся сонную артерию. В конце концов, они быстро привыкли к таким полудракам, что с каждым разом становились все серьезней, жестче и грубее. Они не обсуждали происходящее, не пытались анализировать, поглощенные тишиной и треском огня. Спустя время, Гермионе не нужно было провоцировать Гарри, хватало одного взгляда, чтобы он подошел и положил на ее горло свою ладонь. Властно. Надежно. Нежно. Конечно, спустя время этого стало мало, ведь чем больше корабль, тем тяжелее должен быть якорь. Корабль ее тревог и ужасов в душе был размером с маггловский Титаник, который все никак не мог разломиться пополам и затонуть. Так что не удивительно, что в один из вечеров, когда она не утихла под его руками, Гарри использовал заклинание: — Инкарцеро! — зарычал он, и магические веревки опутали ее бьющееся в агонии тело. Крик сорвался с губ, Гермиона выгнулась, полыхая яростью и страхом. Ужас не покидал разум, паника накатывала тошнотворными грязными волнами, булькая в ее кишках. Хотелось ругать Гарри, кричать на него, ведь какой же он друг, если не мог помочь Гермионе справиться, не мог удержать ее, не мог… Она отдавала всю себя много лет: с самого первого курса и до этого дня. Ломала себя и свои принципы. Меняла моральные ориентиры и двигалась туда, куда противилось все ее естество. Однако быть с Гарри казалось правильным. Спасать мир, уничтожать зло. Быть рядом. Цель, верно? Ее миссия. Гарри стал самым близким ей, самым родным. Самым важным. Что она могла дать ему? Свой ум, свою жизнь, свою верность. Требовал ли он от нее большего? Не требовал, но — ждал. Гермиона думала, какая же она слабая, ничтожная, бесполезная, раз оказалась такой хрупкой и такой зависимой. Она не могла, не могла!.. Не могла без него. Веревки опутали тело и больно сжали со всех сторон, но самое страшное притаилось внутри нее, и это казалось невозможным победить заклинанием. Неистовое, беспощадное, невыносимое. Ее беспомощность. Гермиона плакала, кусая губы, и тихо подвывала, перекатываясь с боку на бок под крышей палатки. Причин держаться было много, но сломаться — еще больше. Они слышали обо всем, что происходит в магическом мире; слышали и бездействовали. Видели ужасы, которые случались день ото дня, но обходили их стороной: налеты на семьи, насилие, мародерство. Чужие крики о помощи рвали душу безжалостными когтями. С их молчаливого попустительства зло торжествовало, а они не имели права бороться с ним, лишь бы остаться не обнаруженными Пожирателями смерти или егерями. Они бездействовали, преследуя высшую цель, пока тьма дробила мир вокруг на осколки. Гермиона хотела, чтобы ее уничтожили. Гермиона хотела, чтобы ее не существовало. Гермиона хотела, чтобы кто-нибудь забрал мерзкие, липкие страхи, вырвал из сердца постоянную тревогу и выбросил все прочь — так, чтобы не осталось ни прошлого, ни будущего, а она оказалась в настоящем, наполненная жизнью, как живой водой. Гарри забрал прошлое, забрал будущее, и теперь только он мог дать ей настоящее. Он присел тогда на корточки перед ней и схватил за веревку, чуть приподняв над землей, вынуждая Гермиону остановиться на спине, прекратив ворочанье с боку на бок. Она разлепила губы и стала загнанно дышать ртом, чувствуя, как нос отек и потекла слизь. Казалось невозможным сфокусировать взгляд, слезы застилали глаза, ужас пленил сознание. В зеленых глазах напротив застыла мрачная решимость, обреченность и грустное принятие того факта, что даже она — не выдерживает, не справляется, тонет. Гермиону тошнило от мысли, что всю его жизнь так и было — все рассчитывали, что Гарри защитит Магический мир, убьет Волдеморта, спасет всех и каждого. Конечно, спасет, как иначе? И она — рассчитывала. Молчаливо умоляла его, со слезами на глазах, с немым криком, застывшим в легких, — она молила спасти ее от безумия. Дать возможность ухватиться за реальность, чтобы не убить ни его, ни себя. Чтобы выжить. Она умоляла его дать надежду. — Гермиона, я остановлюсь, если будет чересчур. Хорошо? Сожми мою руку дважды, если согласна, — его пальцы оказались в ее ладони и она ухватилась судорожно, будто настало время аппарации, а ей стало страшно, что они потеряют друг друга. Гермиона распахнула глаза глядя неверяще, а затем — умоляюще. Сама не совсем понимала, о чем просит, но Гарри улыбнулся ей тихо, мягко, как будто точно знал, что нужно делать, и тогда по команде мозга пальцы сжали его руку дважды — сильно и уверенно. И страх, наконец, отступил.

3

Они поднялись на четвертый этаж, мимо спален на третьем, все еще держась за руки. В этом жесте не было ничего сексуального, просто крепкий захват в попытке не потерять другого. Стояла тишина, да раздавался едва слышный скрип половиц, будто дом посмеивался, зная, что они задумали. Гермиона замерзала, одетая лишь в футболку до середины бедра, и мурашки ползли по коже. Сквозняк облизывал стопы да кусал пальцы. Спальня Вальбурги, которую раньше использовали, как загон для Клювокрыла, растеряла былой лоск и роскошь. Широкая кровать с балдахином в свое время стала гнездом для гиппогрифа, а теперь являла собой унылое, грязное зрелище из разворошенных одеял, подушек и рваных балдахинов, напоминая о прошлом. В самом центре потолка, вместо красивой люстры, оказался сильно изогнутый крюк завернутый в петлю, и с него свисала длинная крепкая цепь, некогда сдерживающая мощное животное. Гермиона облизнула губы и оглянулась на Гарри, а он закрыл дверь и поднял взгляд на этот самый крюк, поглощенный некими мыслями. Пыльная тишина и затхлый запах набил уши мягкой, пушистой ватой. Дрожь то ли от холода, то ли от будоражащего предвкушения забралась в тело, разлилась под кожей и теперь резонировала тревожным мыслям. Пальцы свободной руки тряслись, колени подкашивались. Ее заполнял страх, будто протухшая вода, и хотелось выплеснуть грязь. Очиститься. Забыться. Гермиона, к сожалению, так и не придумала ничего другого, кроме как рассчитывать на Гарри. — Я могу наколдовать ремни, — произнесла Гермиона, кивнув сама себе. — У тебя нет палочки, — мягко ответил Гарри, и достал свою из кармана. Спустя несколько мгновений цепь из потолка стала короче, а самый конец превратился в толстый широкий ремень. За прошлый год они научились трансфигурировать иссохшие веточки и палочки в одеяла, посуду, и даже… ремни. Гермиона сглотнула и выпустила его руку, снова обнимая себя за плечи. Холод пробирался до самых костей. На полу оказалось пыльно и грязно, словно Клювокрыл только недавно покинул комнату. Из-за хозяйского равнодушия и отсутствия прямых указаний, Кикимер не убирался здесь, а Гермиону переполняла уверенность, что Гарри предпочел бы покинуть этот дом, а не заниматься ремонтом и порядком. Прошлое пряталось по углам клубками пыли и не осуществленными надеждами. Тоска пропитала воздух и осела на стенах. Они медленно угасали, точно угли в камине, все еще обжигающе горячие, но уже без шанса вновь озарить комнату ярким светом. — Иди сюда, я помогу, — произнес Гарри и они вместе подошли к свисающей цепи. Дрожь становилась сильнее, а на глазах собирались слезы. Наверное, ей все же стоило предупредить Рона, стоило попытаться использовать зелье, чтобы уснуть, стоило спросить Гарри, а вдруг он… Гермиона протянула руки вперед, сразу две, и он мягко обхватил их уверенными пальцами, плотно сжимая запястья друг с другом. Широкий ремень лег на косточки и, подчиняясь магии, затянулся. Она сглотнула и подняла глаза, встречая внимательный взгляд. Прежде они никогда не обсуждали вслух происходящее, погружаясь на дно медленно и неотвратимо. Вот и теперь спрашивать что-либо казалось неразумным и запоздалым. Испугавшись, что Гарри оставит ее, если она задаст вопрос напрямую, Гермиона не поднимала эту тему вовсе. Страх парализовал ее мысли, пронзив каждую, точно старым толстым шилом. Дыхание сбилось, когда цепь плавно поползла вверх, а следом за ней и руки. Футболка сразу задралась, обнажив бедра и ягодицы, а следом простые белые трусики из хлопка. Гарри смотрел только в глаза, на губах застыла мягкая полуулыбка, которая убеждала, что все под контролем, что все хорошо, что она может… расслабиться. Гермиона зажмурилась и облизнула губы. В глазах застыли невыплаканные слезы. Напряжение сгущалось. Тревожный тремор в груди нарастал. Цепь остановилась, когда мышцы рук вытянулись до боли, живот напрягся, а пола она касалась только носочками, пытаясь удержаться на больших пальцах. Она вздрагивала, и судорожное дыхание срывалось наружу с тихим присвистом, а под закрытыми веками вспыхивали яркие пятна света. — Все хорошо, Гермиона, — произнес Гарри, нарушая тишину. — Ты ни в чем не виновата. Гермиона запрокинула голову назад и распахнула глаза, чувствуя, как застывшие слезы наконец срываются из уголков глаз, стекают по коже и прячутся в волосах на висках. До боли родной голос гипнотизировал, и подобно чарующей музыке вел за собой из кромешной тьмы к яркому, ослепительному свету. Над головой застыл черный потолок, такой же черный, как ее будущее, неизвестное и пугающее; такой же черный, как и весь прошлый год, или даже дольше. Гарри присел на корточки и поднял с пола серо-сизое длинное перо Клювокрыла, и начал задумчиво покручивать его в пальцах. Выпрямившись, обошел вокруг и встал за спиной. Гермиона смотрела вверх, и больше она не искала на потолке ответов. Ее непослушные волосы, стянутые резинкой в небрежный пучок, не помешали ему сжать ее шею сзади — сильно, крепко, словно хозяин поймал нашкодившего щенка, и решил проучить. Гермиона шире распахнула глаза и сжала пальцами ремень, стягивающий запястья и удерживающий на весу. Ногти царапали по мягкой черной коже, цепь поскрипывала, она дрожала и тряслась без достаточной опоры под ногами, покачиваясь на цепи. — Ты сделала все, что смогла, — произнес Гарри глухо. — Этого достаточно. Его рука удерживала ее, прекращая подергивания из стороны в сторону, и прикосновение ощущалось тяжелым, многотонным грузом. Якорем. Гермиона вздрогнула, понимая, как давно она не чувствовала себя… спокойно. Она искала ритм дыхания, чтобы не случилась гипервентиляция, и подстраивалась под знакомый голос. Его покой становился опорой под ее ногами; дорогой, по которой она шла прочь из лабиринта тревог и страхов. Гермиона смирилась со своей зависимостью со стыдом, каплей позора и отчаянной нуждой. Вдох, выдох. Вдох. Рядом с Гарри она, наконец, начинала дышать. — Все закончилось, Гермиона, — произнес он чуть-чуть монотонно. — Мы победили. Его руки отпустили ее, и она вновь зашаталась на цепи, переступая на цыпочках, и в следующий момент ощутила, как ткань футболки расползлась в сторону — ее бесшумно разрезали вдоль позвоночника. Ладони Гарри оказались на ее голых лопатках, огладили напряженные мышцы и спустились ниже, до края белья. Оттянув резинку большим пальцем, словно в раздумии, он все же не стал снимать с нее трусики, и повел ладонями вверх, до самой шеи. Горячие пальцы легли на тонкую шею плотным, тугим ошейником. Гермиона зажмурилась и почувствовала, как тревоги покидают ее разум, вытекают наружу, словно воспоминания из разбитого флакона. Неотвратимо. — Тебе не о чем переживать, — произнес он тихо и ровно. — Все хорошо, Гермиона. Я держу тебя. Гарри сделал шаг назад, лишив тепла, и она представила, как в этот миг он взмахнул палочкой, трансфигурируя перо гиппогрифа в нечто иное. В следующее мгновенье по коже поползли холодные змейки — послушные, ненастоящие. Хвосты плети заскользили от поясницы вверх, лишь намеком, будоражащим и сладко-горьким. Рядом с Гарри она могла найти долгожданный покой, который исчез год назад, на свадьбе Билла и Флер, когда они сбежали от Пожирателей и вновь обманули смерть. Она задыхалась с каждым днем все сильнее, пока не случилось то, что случилось. Наверное, они оба виноваты, да? Ведь не бывает, чтобы кто-то один тащил груз ответственности за то, что совершили двое, верно? Гермиона так и не смогла найти в себе силы спросить Гарри, а он так ни разу не отказал ей. Наверное, ему это тоже было нужно. — Ты можешь расслабиться, — приказал Гарри, и Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь подчиниться. Только ничего не вышло, и первый удар просвистел в воздухе. Плети упали на плечи, но крик не сорвался с губ — она закусила их до онемения, до пульсирующей боли, до подступившей к миндалинам рвоты. — Тебе больше не нужно думать, — еще жестче произнес он, вновь разрезав тишину своим голосом, а следом вторым ударом. Гермиона выгнулась, судорожно вдохнув, и сильнее вцепилась в кожаный ремень пальцами. Ее потряхивало, шатало из стороны в сторону, а в голове звенело зарождающейся оглушительной пустотой. Плетка обжигала раз за разом, в одном ровном, четком ритме, не позволяя упасть в послевкусие боли раньше времени. Напряженные мышцы немилосердно жгло, мягкая кожа плетки казалась раскаленными огненными хлыстами. — Семь, — произнес Гарри и остановился, позволяя ей сделать глубокий вдох, как если бы она вынырнула из-под толщи воды. Он начал хвалить ее и сердце затрепетало: — Ты умница. Ты молодец. Семь — магическое число, волшебное. Семь лет Хогвартса, семь крестражей, семь чудес света. Ложь, ложь, ложь. Мысли метались, не желая покидать черепную коробку, и Гермиона знала, что все совсем не так! Не было седьмого года, крестражей оказалось больше, а чудес… Не бывает. Ее трясло так, что цепь, тянущаяся от потолка, звенела под тяжестью содрогающегося тела. Гарри обошел и встал спереди. Голова Гермионы упала с последним ударом, тяжелая, будто квоффл, но крик так и не сорвался с искусанных губ. Она не хотела пугать Рона, не хотела заставлять Гарри нервничать… Очередная гнусная ложь, которую старательно и упорно пыталась сделать правдой. Сильные пальцы поддели подбородок, приподнимая голову, и Гермиона постаралась сфокусировать свой плывущий взгляд. Слезы застилали глаза и тут же высыхали на распаленной коже. Полумрак заброшенной спальни не мог скрыть пустоты в зеленых глазах. Гарри делал то, что должен; то, что у него получалось само собой — спасать, жертвовать и отдавать. Будь Гермиона чуть сильнее, она бы ни за что не смотрела на него так, как смотрела сейчас — просяще, почти умоляюще. «Забери мою боль, забери мои страхи, забери мои мысли», — крутилось в голове, словно заклинание. Гарри улыбнулся и погладил по мокрой щеке. Ее правильный, понимающий, поддерживающий Гарри… С ним никогда не было сложно, ведь он всегда знал, что нужно сделать. Ради всеобщего блага, ради Победы, а теперь — ради нее. Их связь появилась много лет назад — на самом первом курсе, когда маленький черноволосый мальчик впервые испытал порыв защитить плачущую девочку, испугавшись, что горный тролль убьет ее. Когда Гермиона взяла на себя всю вину перед учителями, впервые шагнув через свои принципы ради Гарри, связь стала обоюдной, словно двуострый меч. Он защищал ее, оберегал, спасал, а она оставалась верной ему, всегда и во всем, и эта связь стала нерушимой, связав двоих сильнее Непреложного обета и любых других уз. — Мне позвать Рона, когда мы закончим? — спросил он тихо, и даже комната будто вздохнула своими грязными, истерзанными когтями гобеленами в ожидании ответа. Гермиона медленно моргнула и кивнула заторможенно, понимая, что в конце у нее не останется никаких сил дойти до собственной спальни, а если Гарри сам принесет ее обратно, то Рон снова начнет злиться на самого себя, что не оказался рядом. Гермиона все же должна была разбудить его и попросить позвать Гарри. Она закусила губу и кивнула еще раз. — Хорошо, — мягко согласился он. Подойдя ближе, Гарри оторвал от гермиониной футболки длинный лоскут по низу, от края до края, и снова заговорил ровно: — Закрывай глаза, Гермиона. Все будет хорошо. Тебе больше не о чем переживать. И она закрыла, чувствуя, как темнота наконец успокаивает душу. Мягкая лента легла на веки, а спустя минуту пропали и звуки. Сенсорная депривация затянула на дно собственного разума, словно кто-то спустил ее в глубокий холодный колодец, пустой и чистый. Безопасный. Здесь не было ни пугающих теней, ни криков Непростительных заклятий. Никто не смеялся визгливым, истеричным смехом; никто не обещал прирезать ее, будто свинью; никто не лапал ее грязными руками с нечеловеческими когтями. В этой тишине Гермиона не испытывала ни ужаса, ни боли. Здесь не требовалось думать о будущем, которое ускользало от нее, о вопросах, которые пугали и парализовали, точно заклятие. «Какие у вас цели, мисс Грейнджер?» «Вы планируете вернуться к обучению в Школе, мисс Грейнджер?» «Хотите ли вы заняться карьерой в Министерстве магии, мисс Грейнджер?» По ногам поползли веревки — медленные, шершавые змеи. Они опутали ее икры, расставив ноги шире плеч, дальше вверх по бедрам, по талии и ребрам, до самых запястий. Веревки подчинялись желанию Гарри, его мыслям и идеям, а он подчинялся Гермионе. Все казалось таким простым и безопасным, когда кто-то другой брал в свои руки ее дрожащую от ужаса душу, не знающую куда идти в кромешной тьме. Гарри Поттер без страха брал ответственность за всех, кто в этом нуждался, и никогда не жаловался. Гермиона запрокинула голову и наконец вдохнула полной грудью. Она ничего не видела и не слышала, не могла пошевелить ни ногами, ни руками, отдав себя во власть другого человека, полностью доверившись и расслабившись. Умиротворение наполняло подобно родниковой воде, которую пьешь после трехдневной засухи. Бездумие — радость, которую она не могла обрести без Гарри. Чем хуже ей было до, тем лучше становилось после. Теплые пальцы мягко прикоснулись к щеке, поглаживая невесомо и ласково, стирая последние слезы боли и печали, слезы ее ужаса и тоски. Большой палец мягко коснулся искусанных губ, будто бы стирая с них немой крик. Гермиона слышала его без слуха, родной голос звучал в голове: «Все пройдет, моя хорошая, все будет хорошо», и это обещание заставляло ее жить день ото дня. Однажды Гарри пообещал ей это, и она поверила, вцепившись в клятву, как в единственно-значимое в этом мире. Теплая шершавая ладонь убрала налипшие волосы, пригладив мягкую ткань на глазах, а затем указательный палец скользнул от переносицы до самого кончика, словно скульптор оценивающий свое творение — ласково, но тщательно. От такого внимания казалось невозможным спрятать ни одного секрета, ни одного изъяна. Гермиона медленно выдохнула. У нее остался лишь голос, и она знала, что придет миг, когда боль прорвется наружу, когда страхи вырвутся из нее подобно боггарту, и Гарри заберет их себе. Победит, вновь одолев Тьму. Гермиона не сомневалась в нем, доверяя так, как вверяют себя всевышней силе — без страха, без сомнения и без остатка. Веревки плотно опутали тело, а затем она почувствовала, как ноги оторвались от земли и ее плавно выгнуло дугой — животом к полу, руками и ногами к потолку. Веревки сдавливали поверх рваной футболки ее груди, каждую по отдельности, стягивали горло, не мешая дышать, но даруя ощущение непоколебимого владения над ней и ее беспокойной душой. Узлы оказались в самых мягких местах тела, не натирая кожу на косточках и ребрах. От раза к разу заклятие Гарри становилось все продуманнее и надежней, — он всегда был внимателен к мелочам. Гермиона повисла всем телом, напряженная, точно статуя, и опустила голову вниз, облизывая губы снова и снова. Она чувствовала прикосновения к телу короткими, мягкими касаниями — ладонь на затылке, кончики пальцев на правой лопатке, скользящее движение большого пальца по талии. В голове стало ослепительно пусто — ни единого страха, ни единой мысли. Никаких тревог. Никаких переживаний. Ничего. Чистота белоснежная и умиротворяющая, и лишь бесконечный покой, будто мира отныне не существовало. Утопия, которую она нашла в убогой походной палатке, а теперь вновь обрела в грязной спальне, прикованная, точно обезумевший гиппогриф. Ей было не стыдно. Только не с Гарри. Гермиона ощутила, как медленно поползла вниз ткань трусиков, оголив ягодицы, и она рвано вдохнула, закусив губу. Теплые пальцы едва ли касались ее кожи, и можно было подумать, что он сделал это с помощью магии, если бы не краткий миг соприкосновения коротких ногтей с гладкой кожей. Не щекотно, не больно — приятно, точно мимолетное напоминание, что и у него есть эмоции и чувства. Будь она смелее, давно бы спросила его. Попросила. Трусики остались чуть ниже ягодиц, не оголив ее интимные места полностью. Дыхание стало тяжелым и поверхностным. Разум переключился на новые ощущения легко, словно щелкнули тумблером. По коже расползлись мурашки, а спустя мгновенье Гермиона судорожно, испуганно вдохнула ртом, подавившись пыльным воздухом. Горячее, обжигающее ощущение пронзило тело острой, яркой болью. «Что это?» — едва не закричала она, но не открыла рта. Гермиона знала, что все равно не услышит Гарри, не увидит что он делает, и не было никакого смысла спрашивать вслух. Она заставила тело расслабиться, а следом заставила и внутренний голос утихнуть. Как сказал Гарри. «Не контролируй. Не паникуй. Не кричи», — говорила она себе снова и снова. Сердце билось в груди глубокими, болезненными ударами, качая кровь изо всех сил, разгоняя по телу кисло-сладкие эмоции. И как только она совсем немного расслабилась, острое ощущение огненного шила, пронзающего ее правую ягодицу, вновь опалило кожу, но на этот раз оно не заканчивалось, проникая все глубже и глубже. Нечто горячее капало, лилось, жгло нервы пронзительно и долго. Стон сорвался с ее губ такой же протяжный и опаляющий разум внутри черепной коробки. Она не слышала себя, но чувствовала вибрацию голосовых связок, и паника вспыхивала фейерверками, пытаясь бороться с долгожданным бездумием, к которому она так стремилась. Насколько она громкая? Должна ли она быть тише? — Гарри, — простонала Гермиона срывающимся шепотом, или же пронзительным криком. — Гарри!.. Жгучее до самых костей ощущение пламени развязывало язык, вынуждая открыть ворота в ее душу и выпустить гниль. — Я не могу, не могу, не могу, — будто в бреду бормотала Гермиона, имея ввиду вовсе не боль тела. Ее воспаленное воображение представило, что он стоит позади с горящей свечой, с которой капает обжигающий белый воск. На мгновенье сердце прыгнуло к горлу, а затем вновь упало вниз, надавив на диафрагму и вызвав приступ тошноты. Боль от горячего воска на ягодицах становилась все сильнее. Капли, одна за другой, покрывали кожу тонким слоем, не оставляя ни единого пустого сантиметра. Каждый новый раз становился острее предыдущего, словно раскаленная ртуть прожигала нервные окончания, и они звенели так же остро, как металлические шарики отскакивающие от стекла. Гермиона вздрагивала, вскрикивала, и в то же время наконец… успокаивалась. Ее тело, подвешенное и обездвиженное, дрожало в цепях и веревках, а в голове звучал родной, любимый голос: «Ты со всем справишься, Гермиона», и она верила ему, позволяя себе падать в боль, как в ванну с лечебным зельем. В конце концов, каждая рана станет шрамом, и даже душа излечится, когда пройдет время. Гермиона царапала ногтями толстый кожаный ремень, погрузившись в ощущения, как в глубокий транс, и боль больше не мучила ее, не терзала. Человек привыкает ко всему, приспосабливается и выживает, и лишь от него самого зависит, насколько болезненным это привыкание станет. Гермиона не могла свыкнуться с новым миром, в котором больше не было цели — выжить или умереть, и она не знала, как ей быть дальше. Зачем ей жить дальше? За что сражаться? Ради чего дышать? Воск перестал опалять кожу, застывая на ягодицах толстой коркой. Уверенная ладонь прикоснулась к ней — широко расставленные пальцы огладили, растирая воск по воспаленной коже, выше, по пояснице, до самых веревок на ребрах. Горячее прикосновение вызывало приятный трепет, и хотелось, чтобы Гарри растер воск по всему телу. Он будто услышал ее мысли и вторая ладонь опустилась на ягодицу, повторяя движение первой. Начал втирать застывающий воск подобием массажа, своими ласковыми прикосновениями наполняя разум умиротворением и счастьем. Надеждой. Наконец она ощутила, как страх покидает ее, как тело впитывает в себя чужую силу и уверенность. Гермиона с удивлением поняла, что повязка на глазах насквозь мокрая, а дыхание рваное, поверхностное, и губы иссохлись, покрывшись корочками. Между ног появилось ноющее, жаркое ощущение, которое требовалось успокоить. Возбуждение. Все ее тело тряслось, содрогалось. Погрузившись в эмоции, захлебываясь в ощущениях, словно в дьявольских силках, теперь она поднималась со дна навстречу к свету, и ее перегруженное тело реагировало соответственно. Всего лишь компенсаторная реакция организма, не более того. Она давно перестала смущаться, но так и не решалась просить ни о чем большем. Гарри погладил по затылку, и Гермиона постаралась задрать голову, но не получилось — силы покинули ее, наполнив кровь и мышцы эндорфинами, и она плыла на волнах удовольствия после пережитой боли. Через некоторое время, все еще пытаясь прийти в себя и вернуть контроль над конечностями, ощутила чужое присутствие, а следом горячие руки подхватили ее голову бережно и нежно. Ладони, больше и надежней, чем руки Гарри, легли на ее щеки, и Гермиона без сил выкрикнула, или же выдохнула, все, на что хватило воздуха в легких: — Рон…

4

— Это неправильно, — прошептал Рон, глядя на подвешенную за руки и за ноги Гермиону. На веснушчатом лице застыл мучительный страх, а на лице Гарри смиренное принятие. — Она же… Гарри, она… — С ней все хорошо, Рон, — произнес Поттер и сжал пальцы в кулак, отчего воск на ладони стал трескаться и отваливаться по краям. Казалось неясным, что лучше: уйти или остаться. — Все хорошо, Рон. Ты ей нужен сейчас. Подойди. Гарри все же решил остаться, пока Гермиона не скажет, что она в порядке, пока не отпустит, разрешив уйти. Возбуждение жгло внутренности расплавленным металлом, сковывая сухожилия и скручивая мышцы витыми стальными канатами. Гарри наблюдал за Роном, чувствуя не ревность, но настороженность. Гермиона в это миг была уязвима, как никогда, и он не мог позволить плохому случиться с ней. Разумом понимал, что Уизли не сделает нарочно ничего дурного, но вот случайно… Рон подошел к подвешенной Гермионе, игнорируя мысль, что она выглядит, будто туша животного в мясной лавке. Отвращение и жалость заполняли его каждый раз, а непонимание ломало рассудок, мучая непроходящим чувством вины. Рон не понимал, что с Гермионой и Гарри, не понимал, как они оказались здесь. Не в темной, грязной комнате на площади Гриммо, а здесь — в мире с дрожащей, заплаканной Гермионой и напряженным, отчужденным Гарри. Ком в горле напоминал осколок стекла — ни проглотить, ни выплюнуть. Рон бросил косой взгляд на друга. Тот стоял и ковырял застывший воск с ладоней, не глядя прямо, но явно контролируя все, что происходит. Уизли подошел к Гермионе и подхватил ее голову своими ладонями, а в следующий миг его сердце разбилось надвое. — Рон… — прошептала Гермиона, даже с завязанными глазами и лишенная слуха, безошибочно угадывая, кто теперь касается ее тела. Ревность и боязнь потерять Гермиону потускнели со временем, оставив после себя горький, словно корень горечавки, вкус на языке. Его беспомощность и непонимание связывали ее по рукам и ногам, а все, что ему оставалось — возвращаться по первому зову, и дарить свою нежность и любовь, в том виде, в каком ей требовалось. Вот и все. Так просто. Рон сжал нежные заплаканные щеки и зажмурился, игнорируя мокрую повязку на любимых глазах, запекшуюся кровь в уголках губ и судороги, пробегающие по хрупкому телу. Она все так же не слышала его, находясь под властью чар, и остро захотелось произнести контрзаклинание. Пришлось сдержаться. Гарри четко обозначил правила в самый первый раз, и Рон напомнил себе. Гермиона не здесь, она еще не вернулась, она на самом дне, и ее нужно аккуратно вывести за руку из подобного трансу состояния, а затем — остаться рядом. Он всегда оставался с ней, удерживая на поверхности реальности своими руками и поцелуями. Самое странное и извращенное во всем происходящем стало собственное смирение с этими больными отношениями, в которые они угодили втроем. И Рон даже больше не злился. Перестал злиться в ледяном лесу, когда впервые стал не просто свидетелем, — участником. Рон не хотел ничего подобного, происходящее казалось неправильным и неестественным, но единственное, что удерживало его и не позволяло уйти — обещание. Он обещал быть рядом, и не имел права подвести ее. Только не снова. Однако… Гермиона напоминала ему сломанные часы, стрелка которых всегда спотыкается на одной и той же отметке. Три пятнадцать. Пятнадцать пятнадцать. И дальше часы не шли, тикали-тикали, неистово и упорно, не в силах перещелкнуть час дальше, пока кто-нибудь не подтолкнет стрелку вперед. Рон испытывал отвращение к подобной мысли, сравнивая свою Гермиону со сломанной вещью, но эта аналогия казалась ему самой точной. Это понимала Гермиона, понимал Гарри, и… принимал Рон. Ему ничего не оставалось другого, верно? Другое означало уйти навсегда, а такой вариант он вычеркнул в тот самый миг, когда вернулся с помощью делюминатора. Он пообещал Гермионе, и собирался сдержать свое слово. Наверное, если бы не один важный факт, то Рон не смог бы смириться, не смог бы принять. Единственный факт, почти утерянный в сумасшествии затхлой комнаты, но самый важный. Гермиона любила его. Рон прижался к ее взмокшему лбу и тогда она широко распахнула рот, словно задыхаясь, и еще сильнее выгнулась в спине, точно хотела выпрямиться, лишь бы дотянуться до его лица. Рон коснулся губ мягким, нежным поцелуем, стирая большими пальцами влагу под повязкой. Гермиона зашептала, едва шевеля губами: — Ты пришел… Гарри никогда не трогал Гермиону в том самом смысле. Больное и извращенное связывало двух его друзей, не пересекая границу сексуальной интимности. Ту самую границу, пересечение которой окончательно сломало бы Рона. Собственный мерзкий, гадкий голос в голове издевался: над ним, над происходящим, над связью Гермионы и Гарри, но… Каждый раз, словно в борьбе с боггартом, дрожащий срывающийся голос Гермионы побеждал его страхи, как заклятье «Ридикулус». Только не становилось смешно. Больно-больно, горько-горько. Поч-ти-не-вы-но-си-мо. — Рон… — прошептала Гермиона, тычась губами в его ладонь в поисках тепла, любви и ласки. Открытая, доверчивая и обнаженная до самого дна своей души. Рон чувствовал внимательный, цепкий взгляд Гарри щекой, словно жалящее проклятье, но все, что имело значение, — Гермиона. В этот миг она была раскрыта перед ними до боли, до ледяного ужаса, и он ощущал себя падающим с огромной высоты. Ее эмоции, подобно ядовитому зелью, отравляли. Не было ничего могущественнее, чем слепое доверие и вера, чистая любовь и потребность, огромная сила и слабость. Рон мог совершить что угодно, принять что угодно, согласиться со всем и на все, ради заклинания из трех слов, что подчиняло разум и волю, порабощая его страдающую душу невидимыми оковами: — Ты мне нужен, — слезно, умоляюще выдохнула Гермиона, и Рон увидел краем глаза, как Гарри взмахнул палочкой и ее ноги стали плавно и медленно опускаться к полу, а руки наоборот подниматься выше. Узлы начали нехотя развязываться, веревки постепенно распутывались и растворялись, освобождая тело неторопливо, осторожно. — Я здесь, — прошептал Рон, касаясь невесомо губами, зная, что Гермиона не услышит, но почувствует. — Я с тобой. Я люблю тебя. Все хорошо. Рон боялся трогать ее, не зная, как правильно или как лучше, но и спрашивать у Гарри не собирался. Гермиона обессиленно запрокинула голову назад, и он обнял ее, поглаживая по затылку, вниз по бокам, по ребрам и талии, по обнаженным бедрам. Трусики оказались спущены с ягодиц, но Рон не позволил себе ни злости, ни обиды. — Ты умница, — шептал он, целуя в щеку, в скулу, поверх влажной рваной тряпки на глазах. Взгляд Гарри прожигал дыру. Рон игнорировал. — Рон… — заплетающимися губами позвала Гермиона, выгибаясь навстречу грудью и животом, словно она могла услышать его, но нет, заклятье до сих пор действовало. — Гарри, он?.. — Здесь, — прижимаясь губами к губам прошептал Рон, и Гермиона застонала, хнычуще и слезно, не слыша, не понимая его. — Мы здесь. — Рон, я… Мне надо… Пожалуйста, Рон, — страдающее прошептала Гермиона. — Позови… Он оглянулся на Гарри и тот поневоле, точно послушная марионетка, сделал шаг в их сторону, влекомый голосом Гермионы, а затем опомнился и остановился. Его пустой взгляд не выражал ничего, но Рон понимал — некоторые вещи спрятаны так глубоко, что и самому не увидеть. Стекла круглых очков мерцали в полумраке, преломляя свет падающий из окна. Этот миг напомнил ему бесконечные ночи в лесу, отчаянье Гермионы и ужас на дне ее глаз. Она не находила успокоение в его ласковых руках, бросаясь в боль, как в спасение. — Иди сюда, — позвал Рон глухо, делая так, как она сказала, повторяя просьбу-приказ, хотя Поттер и сам ее слышал. — Думаю, не стоит, — произнес Гарри, сжав губы и чуть нахмурившись, словно вовсе раздумывал уйти из комнаты прочь. Уизли скривился, все еще касаясь и поглаживая живот и тазовые косточки Гермионы. Она покачивалась из стороны в сторону, стоя на носочках и едва дотягиваясь ногами до пола. Рон испытывал муторное предчувствие, но упорно игнорировал его. Она доверчиво потянулась всем телом вперед, выгибаясь навстречу, и Рон обхватил ее, прижимая к своей груди. Рука мгновенно опустилась на затылок ласковым, защитным жестом, а вторая на бедро, удерживая на месте. Их тела совпадали, будто были созданы друг для друга. Каждый изгиб сочетался правильно, естественно. Идеально. — Ты слышал ее, — произнес Рон без злости, слегка устало. — Подойди. Уизли отвернулся и снова взглянул в любимое лицо. Хотелось сорвать мокрую тряпку, чтобы поцеловать зажмуренные веки, так доверчиво Гермиона льнула к нему. Нежность крошила его сердце, откалывая кусочек за кусочком. Ее потряхивало от пережитого. Рон хорошо знал, что после боли всегда наступает черед удовольствия. И если ее болью управлял Гарри, то удовольствие Гермионе доставлял Рон. Он смирился. Не ревновал, не анализировал, не пытался исправить, — ведь некоторые вещи невозможно починить. Рон принял это. Гарри подошел к Гермионе со спины и замер на расстоянии полушага, не совсем уверенный, что поступает правильно. Она мягко, плавно отшатнулась от Рона, будто почувствовала движение за спиной, и цепь скрипнула вслед за порывом. Уперевшись израненной, истерзанной спиной к груди Гарри, Гермиона зашипела и вдохнула полными легкими, а затем облизнула губы. Он вскинул руки, удерживая ее на месте, и мягкие ладони оказались на нежном бедре и на талии, избегая воспаленной кожи на ягодицах. — Не отпускайте меня, — прошептала Гермиона отчаянно, и Гарри сжал пальцы сильно, неконтролируемо, пытаясь унять судорожное и поверхностное дыхание. — Пожалуйста, не оставляйте меня… Их глаза — зеленые и голубые, — встретились поверх ее плеча. Разорванная футболка насквозь пропиталась потом на груди, а соски торчали остро, маняще. Оголенный живот притягивал взгляд, как и спущенные с ягодиц трусики, так и не снятые до конца. Рон сглотнул ком в горле, стараясь успокоить сердце. В голове щумело острым, пронзительным птичьим воплем. Гарри прикрыл глаза и облизнул пересохшие губы, на мгновенье лицо исказила мука, но в следующий момент, стоило только Рону моргнуть, все эмоции исчезли. Гарри бережно, аккуратно собрал каштановые, мягкие волосы, перекрутил их жгутом, да так и оставил намотанными на свой кулак. Гермиона едва не заскулила, запрокидывая голову на его плечо, вдыхая поверхностно и выдыхая со свистом. Рон кивнул — то ли себе, то ли Гарри, а может и вовсе той вязкой обреченности, в которую Гермиона привела их троих. Он был удивлен, что этого не случилось прежде, что она не позвала Гарри раньше. Ее внутренний ужас становился сильнее, не исчезали страхи, не унимались тревоги. Мирная жизнь ломала Гермиону хуже войны, и она искала эту боль, чтобы вновь обрести покой. Кривое, вывернутое наизнанку, едва дышащее — неужели это была их жизнь, которую они заслужили? Сожаление и горечь растворялись в темноте грязной спальни. Зеленые глаза следили за лицом Рона внимательно, считывая эмоции и мысли. Уизли не смотрел на друга, предпочитая думать только о Гермионе. Только о ней. Он подцепил пальцами ткань и медленно потянул белые трусики вниз, тут же испачкав костяшки липкой смазкой и ощутив мимолетный укол смущения. Сглотнув, покачал головой, удивившись своей неловкости. В далеком прошлом остались времена, когда ему было стыдно быть таким открытым. Все стало таким другим… Когда-то подобная близость, и правда, казалась интимным, сокровенным моментом двух людей, и выставлять ее напоказ приравнивалось к кощунству. Но не теперь… Рон уже привык. Ко всему привык. Чужая уязвимость придавала решимости самому стать смелее, вот и Рон рядом с Гермионой больше ни о чем не переживал. Давно не переживал, что их трое, словно два костыля для калеки без ног, неотъемлемые и друг без друга невозможные, бесполезные. Мог ли Рон отказаться? Хотел ли он этого?.. Ответа не было. Рон гладил широкими, горячими ладонями ее бедра, опускаясь на корточки все ниже и ниже, стягивая белье вниз медленно и неторопливо. Возбуждение растекалось в воздухе, как пряный аромат толченых специй. Мускатный орех, имбирь и перец. Рон сглотнул и провел кончиком языка по губам, опалив кожу жарким, влажным дыханием. Гермиона шире раздвинула ноги и заскулила хнычуще, звякая цепью над головой. Ее напряженные мышцы бедер дрожали от натуги. Он чувствовал это, касаясь ее кожи своими подрагивающими пальцами. — Рон, пожалуйста! — застонала она горячечно, точно в бреду. Гермиона переступила с ноги на ногу и трусики упали на пол. Он заскользил ладонями по бедрам вверх-вниз, оглаживая широкими круговыми движениями, а затем плавно поднялся и выпрямился во весь рост, не убирая рук. Гермиона выгнулась навстречу, шире раздвигая для него ноги, а головой уперлась на плечо стоящего позади… — Гарри, — выдохнула Гермиона сломлено, прижимаясь лицом к его лицу, и он обхватил ее под грудью, зажмурившись и… сдавшись. Рон сжал ее ноги под коленями, подхватив и оторвав их от пола, и Гермиона вновь повисла на цепи, ахнув, схватившись за широкий ремень. Ткань на глазах чуть сползла на нос, но даже если бы завязка упала окончательно, то веки остались бы крепко зажмуренными, точно стена между реальностью и ее внутренним миром. Стройные ноги тесно обхватили его вокруг талии, прижимаясь к животу горячими, взмокшими складками, и футболка тут же впитала в себя часть смазки. Ему захотелось погрузиться в нее стремительно, нетерпеливо, жадно. Рона не возбуждали крики и слезы, боль и страдания; все это оставалось чуждым, почти отвратительным, но вместе с тем, все более знакомым и привычным. И потому собственное тело реагировало почти противоестественным возбуждением. Острым. Нестерпимым. Гермиона под его ладонями оставалась такой же любимой и желанной, пусть даже опутанная веревками, с завязанными глазами и лишенная слуха. Он ничерта не понимал этого, но отчаянно принимал, игнорируя собственный встревоженный разум. Он ломал себя, менял моральные ориентиры и следовал за Гермионой. Ладони огладили ягодицы — гладкий, толстый слой воска под пальцами запустил волну мурашек по телу, от кончиков пальцев до самых плеч. На мгновение его передернуло и он сместил руки, избегая странного ощущения в пальцах, словно трогал что-то неживое. Раньше казалось, что секс с любимым человеком — это уютная, мягкая кровать, бесконечные поцелуи и нежные прикосновения. Может быть, Рон и не был большим знатоком человеческих эмоций, но он точно знал, что любовь — это быть надежным и верным, быть добрым и заботливым. А еще ему казалось, что война закончится и все будет хорошо. Ему многое казалось… Но все вышло совсем иначе. Рон не смотрел на Гарри, но видел, как тот ласково касался щекой и вел кончиком носа по ее скуле. Эта нежность пронзала душу Рона насквозь, такая она была… понятная. Такая искренняя. Тряхнув головой, Рон спустил пониже спальные штаны и вытащил колом стоящий член. Гермиона извивалась, подтягиваясь выше на цепи, кусая губы и издавая возбуждающие, пошлые звуки, на которые тело реагировало легко и беззаботно. Он поддерживал Гермиону одной рукой под поясницей, другой сжав основание члена и пережидая острый спазм, прошедший по телу болезненной судорогой. Потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоиться. Чуть подвинувшись, Рон приставил член к влажной дырочке и мягко, аккуратно толкнулся внутрь, отчего Гермиона сильнее выгнулась и застонала громко и протяжно, прямо на ухо Гарри. Рон сжал пальцы на ее бедрах и зажмурился, толкнувшись до конца. Гермиона казалась легкой, почти невесомой, как перышко, и ему не составляло труда придерживать ее и размеренно толкаться, не сбиваясь с ритма. Каждым толчком он вбивал ее в Гарри, который удерживал на месте, словно стена, давая опору. Его очки покосились на переносице, Гермиона обтиралась лицом, точно кошка, об его щеку, и что-то бормотала безостановочно. Повязка на глазах сползала все ниже, как и очки Гарри. Он сжимал ее под грудью одной рукой, а второй все сильнее запрокидывал голову, так и не выпустив из кулака каштановые волосы. — Я хочу, я хочу кончить, — заскулила Гермиона отчаянно, и Рон вновь перехватил ее под спиной одной рукой, а другую опустил вниз, пальцами размазывая смазку по горячим, пухлым губам вокруг его члена, по клитору, и стал двигать ими ровным, привычным ритмом, помогая достичь разрядки. Гарри прижался губами к ее уху, словно что-то нашептывал, только Рон не слышал, что именно, да и Гермиона не слышала, — заклинание до сих пор действовало, забрав слух. В собственных ушах шумела кровь и отчаяние. Застоявшийся пыльный воздух набивал легкие грязью. Рон задыхался. Он двигался быстро, но глубоко, вбиваясь снова и снова, вытаскивая член до самого кончика и снова заполняя собой до удара костьми. Гермиона вскрикивала, выстанывала его имя и шептала умоляюще. Повязка с ее глаз сползла на шею, но как и думал Рон, — она не открыла глаза, слишком глубоко погруженная в свои чувства и эмоции. Рон трахал ее, вбиваясь до основания, поглощенный собственным порочным, гнилостным удовольствием. Запрокинув голову, закусил губу, чувствуя капельки пота на висках. Поймал взгляд зеленых глаз и чуть осклабился, выдавив из себя кривую улыбку. Когда-то Рон до тошноты боялся увидеть, как Гермиона целует Гарри. Он думал, что умрет от мысли, что он — лишний. А теперь, пока сам трахал ее, словно животное, Гермиона кричала его имя в ухо лучшего друга. Она жалась к Поттеру, как безумная, и Гарри сжимал ее в ответ, не трогая ни грудь, ни губы. Чертов идиот, хотелось Рону смеяться со слезами на глазах. Он продолжал ласкать Гермиону пальцами, порождая страстные крики и стоны, и на мгновенье Рон оторвал руку от ее промежности, и, не разрывая контакта глазами с Гарри, потянулся вверх, вытаскивая из-под чужой руки рваную, насквозь взмокшую футболку Гермионы. Она зарыдала громче, пытаясь выгнуться дугой и насадиться на член поглубже, пытаясь подставить грудь под прикосновения. Рваные лоскуты нелепым шарфом свесились с ее шеи, и Гарри медленно, осторожно раскрыл ладонь, не в силах удержать самого себя… Рон опустил свою руку вниз и вновь начал ласкать Гермиону, сраженный ее мольбой и страстью. Только взгляд невольно проследил, как пальцы Гарри растопырились широко и медленно, и неуверенно скользнули вверх, сжимая мягкую грудь. Гермиона сжалась на члене изо всех сил, застонала громко, по-новому чувственно и пронзительно. Ее потряхивало не только от толчков, но и от внутреннего тремора. Кусая губы, она вдруг решила не выпускать из легких крик, зачем-то пытаясь сдерживаться. Гарри прижался губами к ее взмокшему виску и зажмурился изо всех сил, а затем разжал вторую руку и кудрявые волосы рассыпались водопадом. Он обнял Гермиону, скрестив на ее груди свои руки, перехватил с каким-то рваным отчаянием. Сильно. Жадно. Она всхлипнула, прижимаясь губами к его подбородку, и с каждым толчком Рона их лица сдвигались, а губы становились ближе и ближе. Гарри не открывал глаз, как и Гермиона. Рон смотрел на них и видел сросшихся щеками сиамских близнецов. Единое целое. Был ли он частью этого целого? Рон смотрел исподлобья, поглощенный похотью и страстью, и взмокшие пряди мешались, лезли в глаза. Пот стекал по вискам и в полумраке все расплывалось. Темная комната плавилась. Он зажмурился и запрокинул голову, погрузившись в свои ощущения. Не хотелось думать. Ни о чем. Рука продолжала ритмично дрочить клитор, руки начали подрагивать от собственного подступающего оргазма, особенно, когда Гермиона начала сильнее сжимать член своими горячими, влажными стенками влагалища. Хотелось кончить и забыться, раствориться в ней. Хотелось снять с этой цепи и унести на кровать, чтобы обнять по-человечески и поцеловать, глядя в лицо. Хотелось, чтобы она слышала его, чтобы видела. Рон опустил глаз с потолка на Гарри и тут же поймал его взгляд. На мгновенье показалось, будто в них застыл некий вопрос, и Рон улыбнулся кривовато, и подумал, что этого будет достаточно, как ответ. Верно? Он давно смирился со всем. Он принял. Он смог. Гермиона любит их, и этого… достаточно, верно? Гарри зажмурился и отвел глаза, начал отстраняться, но Гермиона тонко, горько застонала, вытягиваясь дугой, будто в попытке остановить его. Она не глядя прижалась губами к уголку гарриных губ, почти поцеловав его. Рон сжал ее бедра судорожно, не отрывая глаз, толкаясь все сильнее и жестче, невольно сбиваясь с ровного ритма. — Пожалуйста… Пожалуйста, останься, — прошептала она. — Останься со мной, не уходи, я не могу… Рон убрал пальцы с ее клитора и крепко перехватил за бедра двумя руками. Прижав подбородок к груди, он вколачивался снова и снова. Громко хлюпала смазка, шлепала кожа о кожу и яйца звенели от напряжения. Гарри раздраженно цыкнул, а в следующий миг его рука поднялась к горлу Гермионы, и она мгновенно подавилась воздухом, но выдохнула, а значит, Гарри не душил ее, а просто удерживал. — Без вас… не могу… Рон вздрогнул, зажмурился до ослепительного фейерверка под веками, и застонал хрипло. Оргазм подкрался внезапно и оглушительно, выворачивая его наизнанку, разворошив внутренности раскаленной кочергой и вспарывая душу, словно нож масло. Пальцы на ногах поджались, ягодицы напряглись. По загривку поползли мурашки и капля пота стекла по брови, по виску, по скуле. Как слеза. Он продолжал вбиваться не сдерживаясь, член утопал в смазке и цепь скрипела все громче. — Я не… могу… без… — выдохнула Гермиона и распахнула глаза. — В-вас… Рон смотрел на твердую руку друга со вздутыми венами на тыльной стороне, на остекленевшие глаза любимой и ее распахнувшийся в немом крике рот, и не хотел знать, как выглядит в этот момент он сам, трахащий ее связанную и подвешенную к потолку. Любовь, любовь, любовь, — билось в его голове. Мало ли, что ему казалось раньше. Рон повторял себе, что не имеет значения как выглядит любовь, если он чувствует ее. Рон ощущал любовь Гермионы, и плавился в ней, растворяясь в наслаждении. Она сжалась вокруг члена чересчур сильно, утягивая в свое удовольствие и вынуждая кончить в ту же секунду. Спазм пронзил тело от икроножных мышц, через косые мышцы живота, до одеревеневшей трапеции. С каждым толчком спермы становилось все больше и больше, она смешивалась с женской смазкой, и член не встречал никакого сопротивления. Рон входил легко и быстро, все еще твердый, продолжая трахать бездумно, почти машинально, растягивая оргазм и захлебываясь в нем. Гарри держал Гермиону под грудью и за горло, губами прострелив ее мокрый висок. Он прижимался к ней телом и целовал бережно, а она изгибалась и тянулась навстречу, и ластилась в ответ нежная-нежная. Рон облизнул губы и проглотил кусок своего сердца, застрявший поперек глотки. Ему было больше не больно. Просто пыльный воздух раздражал глаза, отчего они зудели и чесались. Ее ноги сдавливали талию, пятки упирались в позвоночник и почки, и Гермиона не выпускала из себя Рона, даже когда сперма стала капать на пол, а член вовсе обмяк. Рон опустил руку и заменил мягкий член своими пальцами, сунув сразу три до самых костяшек, и если бы мог, впихнул бы весь кулак. Его потряхивало, мозги выворачивало совершенно противоестественным образом. Границы таяли, тьма побеждала. Гермиона смотрела остекленевшими глазами в потолок и тело содрогнулось раз, другой. Рон следил за судорожно сжатыми пальцами Гарри на ее шее, следил за беззвучно распахнутым ртом Гермионы, и что-то темное внутри, доселе незнакомое, хищно облизывало изнутри ребра. Ее стройные ноги на талии сжались сильнее, стенки влагалища сдавили пальцы плотным тугим пленом, и он криво усмехнулся. Щеки пылали, конечности наливались тяжелой слабостью, но собственный оргазм не означал, что все кончилось. С каждым новым разом Гермиона падала глубже и глубже, и все сложнее становилось вернуть ее. Гарри разжал пальцы и приласкал острые ключицы кончиками, но она все равно не вдохнула живительный глоток воздуха, вцепившись ногтями в черный ремень. Рон почти рассерженно зарычал, а затем перехватил ее под коленом и опустился вниз, упав и ударившись коленными чашечками о твердый холодный пол. Он закинул на плечо расслабленную ногу, а вторая, из-за смены положения, безвольно скользнула вниз. Гарри перехватил Гермиону, прижимая к себе крепче. Рон все так же трахал ее пальцами, размазывая смазку и сперму, и теперь этот коктейль стекал по нежным бедрам, по его запястью, и капал на пол. Он подталкивал ее к недостижимому оргазму, а затем, не брезгуя, широко раскрыл рот и вытащил язык, тут же прижавшись к влажным, вспухшим складкам. Гермиона наконец сделала глоток кислорода и заскулила, сорвавшись в протяжный, полустон-полукрик. Слизнув смазку и свою сперму, Рон повернул голову вбок и сплюнул, вцепившись дрожащими пальцами в напряженные бедра. Гермиона подрагивала на пальцах мелкими судорогами и пылко толкалась навстречу. Он повернулся обратно, вновь приникнув ртом к ее растраханной, истекающей смазкой промежности, и услышал, как она сделала новый шумный вдох. Улыбка скользнула по губам и он стал вылизывать ее усердно и настойчиво, снова и снова лаская широким языком снизу вверх, сбоку на бок, засасывая губами клитор и половые губы. У него уже онемела рука и затекла шея, но Рон не останавливался, впав в подобие транса. Член опять наливался кровью от ее рваных, поскуливающих стонов, но ему не хотелось снова трахаться. Точно не здесь. На пол упали круглые очки и странным образом не разбились. — Рон, — выдохнула Гермиона, и он вспомнил, как когда-то давно, в другом месте, на мягкой кровати, ее пальчики сжимали его волосы и бедра приподнимались навстречу, чтобы язык проникал все глубже и глубже. Она так же звала его, как сейчас. — Боже, Рон, еще, пожалуйста!.. Рон сдавил губами клитор, сжал, засасывая в рот, и она задрожала, наконец, в предоргазменных горячечных спазмах. Его пальцы двигались по скользкой слизистой, он расстопыривал их, будто растягивал, и чувствовал головокружение от происходящего. Закрыв глаза, Рон пытался сосредоточиться на том, что делает, а не на том, что слышит, но разум все равно выхватывал слова. И слова обжигали изнутри, врезаясь в сетчатку глаз. Его сознание впитывало услышанное, запоминая чужую искренность навечно. Гермиона бормотала безумно, полностью утратив контроль над собой, выпустив наружу лишь голое подсознание. — Я люблю вас, люблю, — бредила Гермиона. — Я не могу без вас, я умру без вас… Она лепетала, как помешанная, обнаженная душой куда сильнее, чем телом, и Рон плавился от ее слов. Околдованный крепче, чем любовным зельем; плененный чужим желанием надежней, чем Непростительным заклятием. Рон принадлежал ей до последней мысли, ломая себя безжалостно и покорно, принимая Гермиону любой, пусть даже сломленной, точно старые часы, с застревающей на одном и том же месте стрелкой. Он любил Гермиону, а значит, и принимал ее всецело, со всеми страхами, тайнами и пороками. Это не пугало Рона, не отталкивало, не отвращало. Тепло, любовь и нежность к ней наполняли изнутри горячей, вязкой смолой, в которой он захлебывался, но больше не барахтался, пытаясь спастись. Рон зажмурился крепко, прижимаясь щекой к напрягшемуся бедру Гермионы, а ртом к набухшему клитору. Она умопомрачительно тесно сокращалась на пальцах, с каждым разом все сильнее и сильнее. Щеки и подбородок оказались измазаны смазкой и остатками собственной спермы, но Рон не ощущал брезгливости в этот момент. Он провалился в жаркую, голодную похоть, слушая стоны и ощущая ее удовольствие кожей. Гермиона больно упиралась пяткой в его спину, но так и не нашла в себе силы поднять вторую ногу, чтобы опустить ее на другое плечо. Он двигал пальцами — четырьмя за раз, — трахая ее ритмично и неумолимо, и в ответ слушал мелодию хриплых стонов. Все в нем ликовало от этой музыки, подталкивая к краю… Порождая в нем монстра, которому и этого становилось… мало. Рон распахнул глаза и задрал голову кверху, чтобы увидеть любимое лицо, но увидел, как Гарри сжимает обнаженную грудь, а маленький соскок выглядывает между пальцев, покрасневший и набухший. Рон сглотнул ком в горле, чувствуя нарастающее онемение в руке, которой трахал Гермиону. Не испугался. Не ужаснулся. И с ритма не сбился. Как в замедленной съемке он увидел движения их лиц навстречу друг другу. Они продолжали ластиться, словно звери, которые не умели иначе. Прижимались лицами, щеками и носами. Гермиона повернула голову, Гарри сдвинул свою. Между их губ оставалось не больше сантиметра, но ни один из них не пересекал эту черту. Никогда. Рон не понимал, почему эти двое никогда не делали этого. Что держало их? Что останавливало? Похоть плавила разум. Правила им. Совращала. Иногда ему отчаянно хотелось увидеть, как Гермиона целует Гарри, но потом это желание пугало и ревностное собственничество терзало рассудок. Страхи разъедали душу. Ужасное видение, которое породил медальон Слизерина, этой ночью оживало в темноте спальни Вальбурги Блэк. Оживало. Превращалось в реальность. И исчезало, подобно боггарту. Это больше не пугало его. Гермиона вдруг сжалась изо всех сил на его пальцах, выгнулась всем телом и задрожала в оргазме. Рон услышал в голове ее слабый голос: «Не оставляй меня, Гарри». Услышал искреннее, честное: «Я люблю тебя, Рон». И он разбил тишину, точно проклятое зеркало, удивляясь своей смелости: — Поцелуй ее, — произнес Рон хриплым, твердым голосом. — Поцелуй ее, Гарри. На мгновенье Рон крепко зажмурился, испугавшись смысла сказанного, но затем успокоился. Мягко вытащил пальцы из скользкой, растраханной дырочки и поднял голову кверху, прижимаясь щекой к нежному бедру. Гермиона обмякла на цепи в чужих объятьях, зажмурившись и задержав дыхание, и оргазм накрывал ее волнами, одна за другой. Тело то напрягалось, то расслаблялось снова и снова. Рон чувствовал умиротворение и покой, словно кто-то обрезал нити, к которым были привязаны его руки и ноги все это время. — Я… Она не… — Ей не надо просить об этом, Гарри. Просто сделай. Их глаза встретились — голубые и зеленые. В одних застыло смирение и принятие, в других — непонимание и страх. Рон дернул уголком губ, отчего-то спокойный и уверенный, что все правильно сказал и сделал. А в следующий момент Гарри перевел взгляд на лицо Гермионы, точно искал подтверждение, но она жмурилась и проживала пик удовольствия, все еще где-то не здесь. А затем его губы едва коснулись ее истерзанных губ, точно спрашивая разрешения. Судорожный вдох Гермионы опалил слух и Рон тихо выдохнул. Он прижался виском к ее мокрому бедру и плавно потерся щекой, приластившись, точно домашний пес к своему хозяину. Не было ни страха, ни боли, ни ужаса. В пыльной комнате давным-давно почившей старухи не было слышно даже дыхания. Все стало правильно. Тихо поскрипывала цепь.

5

Гарри знал, что правильнее было бы отказаться. Отступить назад, вернуться в тень. Уйти. Он должен был. Правильнее было бы выйти из чужих отношений, вылезти из ее головы, но он… не мог. Наверное, будь он чуть здоровее разумом, или чуть более чистым душой, а может быть, имей он сердце из камня, то и вовсе не позволил бы подобному случиться. Однако, Гарри не был хорошим человеком, каким все считали его, а еще не отличался мужским благородством, чтобы отказаться добровольно. Они никогда не пересекали последнюю черту, но это не означало, что он не хотел. Или она. Казалось глупым притворяться, будто им не хотелось... Хотелось. Остро. Жадно. Больно. Они желали друг друга до спазмов, до крика, до рвоты, и знали, что на двоих это будет… неправильно. Гермиона всегда казалась миражом, который исчезнет, только дотронься. Гарри ненавидел себя за то, что не мог переступить черту, и в тот же самый миг испытывал облегчение за то, что хватало силы воли противостоять самому себе. Член пульсировал, мучительно натирая ширинку джинсов, истекая смазкой и требуя прикосновений. И он бы прикоснулся, но намеренно держался за Гермиону, не позволяя себе сорваться. Говорил себе: нельзя. Не смей. Не делай. — Просто сделай, — произнес Рон, и Гарри сглотнул вязкую слюну, ощутив, будто это он подвешен к потолку. За ребра вздернут крюком, точно убитое животное. И слова друга, как мясницкий нож, потрошат его, вываливая страхи и тайны на деревянный пол между ними. И Гарри знал, и Рон знал, как Гермиона хотела этого — хотела поцелуев, касаний и нежности. Хотела их обоих, не в силах ни выбрать, ни отпустить одного из них. Гарри никогда не мог ей дать свою любовь и нежность, не ощущая чувства вины перед Роном. И они двигались строго по фарватеру своего неконтролируемого безумия, стараясь не сбиться с курса. Это было неправильно, но в какой-то мере… Относительно безопасно. Приемлемо. Достаточно… До этого момента. Гарри чуть повернул голову, скользнув щекой по взмокшей от слез и пота щеке Гермионы, и сердце заныло. Принадлежал ли он себе? Мог ли он отказаться? Хотел ли?.. Или они давным-давно превратились в сиамских близнецов, сросшихся не телами, но душами? Их боль слилась воедино, а страхи переплетались дымом над пылающим прошлым. Гарри проглотил ком в горле и впервые коснулся ее губ легким, невесомым поцелуем. Голова немилосердно закружилась, а тело разом ослабло, будто это он был все время подвешен, а теперь путы обрезали и ноги совсем не держали его. Гермиона судорожно втянула носом воздух и мгновенно откликнулась, потянувшись к нему измученным телом и всем своим естеством. Губы Гермионы оказались мягкими и нежными. Любимыми.

…стрелка на часах на камине наконец сдвинулась с места,

и время снова пошло.

КОНЕЦ