Птенец

***

      — Джонни, ты должен.       — Я не могу…       Набухший костный мозг пульсирует, распирает давлением изнутри, грозясь раздробить костную ткань в мелкие щепки; суставы выворачивает наизнанку, пока что-то внутри них лопается, хрустит, шипит изливающейся кровью в суставную сумку; мышцы заходятся спазмами, тремор сменяется тонусом, вынуждающим выгибаться в позвоночнике и скрести поломанными, неестественно длинными ногтями по бетонной поверхности пола.       И боль, оглушающая боль разливается в теле по мышечным футлярам, проникает сквозь поры и места входов сосудов, но никогда — по ним.       Его кровь, густая, чернильно-чёрная под слоем бледнеющей кожи, больше никогда не будет двигаться по венам.       — Чем дольше ты противишься, тем хуже будет.       — Отъебись…       Слова вырываются кашлем, сдавленным потоком воздуха сквозь спазмированную гортань, смешиваясь со скулежом и нечеловеческим рычанием. Оно гудит в груди, зарождается в чём-то новом, большом и объёмном, грозящемся разорвать его изнутри. Рёбра резонируют в такт утробному, поистине звериному звуку. В нём — дрожащая в каждой клетке тела боль, истошный вопль очередного нового спазма и голод, ужасающе дикий голод, который он никогда раньше не испытывал.       Что-то холодное касается плеча, давит, пытается помочь вернуть удобную позу в минуту приходящего расслабления, и Джонни, боже, неужели его действительно так когда-то звали, вскрикивает, вскидывается всем бьющемся в агонии существом. Он не понимает, чего хочет сильнее, но инстинкты, кровожадные, шипящие наперебой шумом перекатывающейся густой крови в ушах, требуют, подталкивают, извращают. Не то дёрнуться прочь от прикосновения, не то — навстречу, к мягкому и тёплому, туда, где журчит чистым родником свежая и оксигенированная, умопомрачительный экстаз в каждом глотке.       Джонни не знает, какая она — на губах, языке, меж промежутков чувствительных зубов и там — внутри, в каждой жиле и гниющем заживо органе. Не знает, но чувствует, понимает на уровне мутирующих хромосом и перестраивающихся метаболических процессов, заставляющих его хотеть, желать, поворачивать голову в сторону резкого, металлического запаха и царапать губы чем-то острым, неестественно большим и чужеродным.       Но он не хочет. Не хочет чувствовать густой тяжёлый запах железа, оседающий на языке привкусом желанного и запретного, не хочет слышать её шум где-то там, вдали, за пределами комнаты, не хочет становиться тем, кто подвластен воле инстинктов, а не собственного разума. Поэтому он дёргается в сторону, пытается отползти в самый угол и рычит, скулит, всхлипывает, когда новый приступ проходится по хребту волной нестерпимого, сковывающего конечности.       Но там, напротив, жизнь в капиллярах всё равно давно не бьётся.       Если бы он был ещё жив, он бы давно откинулся от болевого шока. Но сейчас его тело корчится в агонии, скукоживается на холодном мокром бетоне и дрожит, не силах выдавить из себя очередной звук. Лёгкие схлопываются, превращаются в жалкое тряпьё, пропитанное кровью и порохом. Он не может вдохнуть, не может заставить мышцы расправить этот жалкий бесполезный мешок, который ему теперь сдался только для стонов и влажных хрипов.       Как сделать этот блядский вдох?!       — Я прошу в после…       — Я не буду пить ебучую кровь!       Саймон выпускает остатки воздуха, рассчитанного на незаконченное предложение. Это — последняя проблема, с которой он ожидал столкнуться.       Новообращённые вампиры — та ещё головная боль. Их организм, ещё недавно находившийся на грани смерти, мутирует, создавая новую извращённую анатомию для самых конченных фетишистов, перестраивает все метаболические процессы на потребности, которые становятся не частью жизни, а её смыслом. Этот метаморфоз, тяжёлый и изнурительный, может длиться неделями, пока тело не приспособится, не научится жить с ядом в застывших жилах и не начнёт использовать его не против, а во имя.       Как и любой изматывающий марш-бросок, он требует достаточное количество сил и энергии. Для вампиров их источник — не в сбалансированном ужине или протеиновой жиже.       Им нужна кровь.       Очень много крови.       Гоуст не раз видел, как у молодняка срывает крышу. Первый настоящий голод лишает рассудка, перестраивает вектор на поисковую доминанту, трубя в сознании единственное слово, имеющее для них значение. Когда их уши слышат плеск журчащей по артериям крови, когда их нюх улавливает удушающий запах металла, когда их кожа чувствует тепло жизни на расстоянии сотни метров, их разум перестаёт им принадлежать.       Они — животные, дикие, неприрученные и очень, очень голодные. Если их вовремя не остановить, выпустить из виду и позволить поддаться низменному инстинкту, спастись будет практически невозможно.       Только если в арсенале нет серебряной пули.       По этой причине в их государстве запрещено обращать вампиров без согласования с вышестоящими.       Стать вампиром на деле несложно. Нужны всего лишь две составляющих уравнения: умирающее тело с ещё бьющимся сердцем и упырь, знающий куда кусать и что с этим делать дальше. А вот справиться с первыми сутками в новой шкуре, а после научиться в ней коротать десятки и сотни лет — наказание за бессмертие и непомерную силу, дарованные проклятием.       Гоуст знает, каково это. Скоро стукнет сотня лет холодному телу, небьющемуся сердцу и царапающим губы клыкам, а его по-прежнему передёргивает каждый раз, когда он вспоминает те слившиеся в мутный поток сознания дни, когда всё, о чём он мог думать, — это скручивающая замершие внутренности боль и жажда, пеленой оседающая перед глазами.       Саймон не знает, кто обратил его, но когда первый приступ судороги сковал его тело в непрекращающейся пытке, он был на кладбище. Кругом — смрад разлагающейся крови, шелест частого сердцебиения гаркающих над ухом ворон и ни одного живого человека.       Ни намёка на свежую кровь.       Даже смерть, за которого он следовал по пятам как глупый утёнок за мамкой, оказалась к нему неблагосклонная.       Первые сутки Саймон провёл без капли во рту. На вторые он начал посматривать на ворон, пытающихся выклевать из его чёрных артерий свернувшиеся посмертные сгустки. На третий он впервые услышал шум живой человеческой крови, принадлежащей смотрителю кладбища. А на четвёртый его, измазанного кровью невинных жертв, число которых перевалило за несколько десятков, нашли в небольшом захудалом городке военные, которых отправили разобраться с дикой тварью, убивающей людей без разбора.       С тех пор лейтенант Саймон Райли, официально пропавший без вести во время выполнения долга, стал тайным козырем в рукаве королевской армии, полностью оправдывая свой позывной. Его невозможно было ранить обычными пулями: каналы затягивались быстрее, чем противник успевал нажать на спусковой крючок ещё раз; сила, заложенная в питаемых мерзкой пакетированной кровью мышцах, помогала в ближнем бою и при проникновении в закрытые помещения; чуткие слух, зрение и обоняние спасали их отряды от засад и оказывали неплохое подспорье в разведке.       Гоуст был ценным кадром на поле боя, а потому был не ограничен в своих действиях. За исключением двух пунктов, за которые его с лёгкостью могли отправить в утиль как представляющего опасность для команды: не пить кровь живого человека (потому что от неё крышу сносит даже матёрому вампиру) и не обращать людей без предварительного согласования.       Саймон знал, что нужно делать, чтобы обратить человека, но сам никогда этого не делал: не было нужды и приказа.       А потом появился Джон МакТавиш с мыльным позывным и самой нелепой стрижкой на свете, и всё в жизни Саймона Райли пошло по пизде.       По первой сержант не произвёл на него никакого впечатления. Молодой, дерзкий, развязный и совершенно несведущий субординацию. Такие пылкие и самоуверенные проходили через него скопищами, а потом теряли рассудок на огневом рубеже или оставались безымянными трупами на поле боя, умирая от шальной пули, полученной под влиянием собственного героизма.       Саймон терпеть не может таких берсерков. Они разбрасывались собственной жизнью, словно она и гроша не стоила. Гоусту, на деле, плевать на них и их бравады, но он не мог спокойно смотреть, как из-за их игрищ в крутого военного под угрозу попадала остальная часть команды и вся миссия в целом.       Саймон никогда не признается в этом вслух, но он высушивал их остывшие трупы досуха, чтобы ни один вампир при желании не мог их оживить.       Не то чтобы они этого заслуживали.       Джон складывал впечатление такого же раздолбая: смешливый, чрезмерно разговорчивый и очень прилипчивый. То ли у него было атрофировано чувство самосохранения, то ли он в целом был одни из тех фетишистов, любящих в унижения и мазохизм, но к Гоусту он присосался не хуже новообращённого вампирёныша. Крутился вечно под боком, юморил до искр из глаз и раскатистого смеха, постоянно подначивал и провоцировал, но не со зла, а так, чтобы просто убить скуку и растормошить молчаливого и неприступного.       А оказавшись на поле боя преображался, что словно в этой недобритой голове жило два разных человека. Чёткое следование приказам, когда это было необходимо, и вольное непослушание, когда его видение ситуации отличалось от указов командования. И ведь ни разу не ошибся, чертила. Стоило ему взять в руки автомат и оказаться в горячей точке, лучистые морщины вокруг глаз сменялись сосредоточенной складкой меж бровей, а нелепые глупые шутки откладывались до лучших времён, пока сухие и точные данные лились в коммуникатор его строгим, лишённым эмоций голосом.       В какой момент сухое «МакТавиш» сменилось смешливым «Джонни», а его смех стал резонировать с атрофированным в груди сердцем, точно запуская слабый, совершенно невозможный, но ощутимый каждым натянутым нервом ритм, Саймон пропустил. Просто в один день он осознал, что присутствие сержанта не напрягает его, а скорее напротив — успокаивает. Даёт стимул, словно он — электростимулятор в умирающем миокарде. Будто перестань он чувствовать его горячую, пахнущую чем-то сладким и терпким кровь, то не сможет успокоиться, пока не найдёт его и не вернёт к себе под бочину.       Это тоже было своего рода инстинктом. Саймон воротил нос от этой мысли, отказывался слушать бушующие внутри голоса, пытался объяснить это военными нормами и уставом, но извращённую природу не обманешь. Джонни, сыгравший с его организмом злую, губительную для всякого военного шутку, стал чем-то большим, чем просто сержантом.       Теперь Гоуст жил с непрекращающимся зудом, кричащим, что он должен был защищать то, что принадлежит ему.       Они никогда не обсуждали это, но связь, сформировавшаяся между двумя напарниками, не была похожа ни на одни уставные взаимоотношения. Соуп с самого начала знал, кто такой Гоуст: их оперативная группа была особым звеном британской армии, и её секрет был доступен только членам команды и верхам, контролирующим её деятельность. Но даже это знание и прочитанное вдоль и поперёк досье (МакТавишу его никто не давал, но зачем, если можно взять самому) не остановило его. Даже больше — раззадорило так, что стоило им остаться один на один, Соуп взял привычку изучать его чётко выверенными вопросами и взглядом, очень пронзительным и физическим ощутимым на коже.       На итог они пришли к той точке, когда повернуть назад никто из них не хотел, а двинуться дальше означало подвергнуть риску хрупкую жизнь человека, которого Саймон зовом внутреннего зверя был обязан оберегать.       Они так и не продвинулись дальше смешливого флирта и взглядов, хранящий слишком много несказанного и запретного. Гоуст никогда не позволил бы этому стать чем-то большим. Кровь Джонни манила своим быстрым, словно горная река, течением, стоило им коснуться плечами, завлекала запахом, к которому хотелось прислониться носом, оголённым ртом, прильнуть всем естеством и зудящими требовательными клыками и пустить по венам как сок сорванного с Древа познания добра и зла запретного яблока. Ему хотелось царапнуть зубами кожу над бьющейся жилкой, оставить подтекающей кровью след, слизывать её с потной шеи и касаться губами знака принадлежности.       Сделать его своим личным — по-настоящему.       Но он не мог так поступить с Джонни. Он заслуживал лучшего, кого-то поистине живого и достойного, но никак не иссыхающее сердце одного столетнего вампира и мучения, через которые проходит каждый укушенный: в ритуальных ли целях, для пропитания ли или обращения.       Соуп и сам по первой хотел стать вампиром. Совершенно нелепое и неразумное желание, подкреплённое сотней нереалистичных фильмов и наблюдений воочию. Бессмертие манило; непомерная сила, приходящая со вкусом крови на языке, предвкушающей дрожью проходилась по мышцам; рефлексы и скорость, недоступные простым смертным, искушали. Глупая романтизация смерти и послесмертной агонии, длящейся веками, от которой спасение только одно — пущенное серебро в грудь.       Но смотреть на вампира и быть им — не одно и то же. Странное, почти патологическое желание вышло из Джона вместе со сдавленным «вот же срань», когда он сам стал свидетелем такого превращения. Им несказанно повезло, что Соуп, точно предчувствовавший неладное, закинул пару серебряных в карман разгрузки.       После этого он слёзно молил Гоуста не обращать его. Грозился набить крупными буквами на всю грудь хлёсткое «не реанимировать укусами», а в случае обращения — засудить лейтенанта и добиться пожизненной выплаты компенсации.       Конечно, в тот раз он, оглушённый пережитым, шутил больше обычного, пытаясь спрятать за юмором травмирующую картинку перед глазами. Только вот Гоусту было не смешно.       Он пообещал — себе, не сержанту, — что не допустит для него таких страданий.       Но в тот момент у него не было выбора. Он, конечно, мог поступить по предписанному уставу. Должен был. Но когда дело касается Джонни — причины скребущего за грудиной инстинкта вырывать глотки и скармливать врагам их собственный свинец — все правила и нормативы, разрабатываемые веками между людьми и вампирами, становятся просто корявыми буквами на пожелтевшей бумаге.       Он бы не простил себя, если бы позволил Соупу умереть. Он ведь так глупо подставился: вылетел из укрытия, чтобы шмальнуть по наставившему на Гоуста арабу, а получил шальную пулю — со спины. Только этот кретин мог ценой собственной жизни выставить грудь во имя спасения бессмертного.       Однажды это должно было случится. С шилом промеж булок МакТавиша это был вопрос времени. Но Гоуст верил, насколько может верить в человека вампир, что Джонни протянет чуть дольше.       Никак не сгинет посреди пустынного городка в жопе Ирака в свои тридцать два.       Подоспев к его издыхающему телу, предварительно устранив окруживших их противников, Гоуст перестал принадлежать себе. Густой запах разливающегося по песку жара вдарил в нос головокружительным аккомпанементом живого, бьющего ключом из открытой раны на груди и остывающего, сменяющегося прогорклым, кислым флёром подступающей смерти.       Гоуст соврал бы, если бы сказал, что не чувствовал укол страха в тот момент. Он же никогда не делал этого раньше. Он даже не мог быть уверен, поможет ли это. Но оно — всё, что у Саймона было.       Совершенно дикое, непривычное чувство, разъедающее внутренности кислотой, столкнулось со слабым проблеском надежды, омывающим органы щёлочью. Столкновение двух начал вызвало обжигающий жар в груди, сменившийся заземляющей тяжестью.       Секундное помутнение сменилось чётким протоколом, который диктовало ему существо внутри. Орущий в наушнике голос Прайса заглушили слабые, но быстрые толчки умирающего сердца. Запах пота, пороха и того яркого, насыщенного и терпкого, вдарил в голову, стоило Саймону оголить нижнюю часть лица и прильнуть к голой коже. Он должен взять себя в руки и усмирить монстра внутри до того, как тот возьмёт верх над его сознанием. Заставить его понять, что сейчас они — не за себя, а во имя другого.       А дальше — по чётко выверенному плану: нащупать губами ту самую бьющуюся жилку, пройтись языком, остужая, уменьшая боль, до того сильную и оглушительную, что умереть можно, так и не дойдя до сути; вонзить клыки в кожу, содрогающиеся мышцы, проникнуть в сонную артерию и всё равно потерять рассудок от свежего дурмана, стекающего брызгами на язык. Он не мог поддаться соблазну, он должен был пустить яд по сосудам, пока бессознательное тело, выгибающееся от боли, ещё дышит, а сердце прогоняет кровь по артериям. Яд должен проникнуть в каждый орган, омыть всякую клетку, проникнуть внутрь, в само ядро, растворить ДНК и на её месте построить новую.       На это нужно время. В эпицентре разворачивающейся операции его оказалось катастрофически мало. Но, даже зная это, Гоуст позволил себе малодушную слабость: потратил утекающие минуты на то, чтобы слизать подтекающие из раны капли остывающей крови. Не оставить ничего, не дать жизни засохнуть плёнкой на коже или впитаться в песок.       Саймон так долго мечтал об этом, что упустить свой последний шанс было бы кощунством.       Его по-прежнему вело от вкуса живой — его — крови, когда он подхватил бессознательное тело Джонни и понёс его в недавно зачищенное здание. Ему пришлось постараться, чтобы найти наименее разворошенное помещение, где он смог бы оставить Соупа и заняться более насущными делами. Прайс сначала в неверии молчал, стоило Гоусту сухо отрапортовать о состоянии сержанта, затем наорал благим матом и угрозами, пока Саймон выходил обратно в густой знойный воздух, и, наконец, потребовал позаботиться о Джоне, чтобы тот не стал для них ещё одной угрозой.       Прайс тоже знает, что происходит с новообращёнными вампирами. А ещё знает о ненормальной для людей, но естественной для вампиров природе, поселившейся у Саймона в груди и не позволившей ему поступить иначе. Возможно, когда они прибудут на базу, Прайс снимет с него три шкуры, спишет в утиль и отправит на опыты в какой-нибудь научный центр при военном комплексе.       Но сейчас это не важно. Всё, что волнует Гоуста, — остывающее тело Джонни, которое после пробуждения никогда не будет прежним.       Скоро ему понадобится кровь. Много крови. И Саймон должен сделать всё, чтобы его Джонни не страдал от превращения так, как страдал когда-то он.       Когда Саймон с самым крупным из двух недавно убитых иракских солдат наперевес вернулся, Джонни уже пришёл в себя. Он нашёл его задыхающимся, скребущим удлинившимся ногтями по бетону и совершенно, абсолютно невменяемым. Его голубые глаза, потускневшие от выворачивающего наизнанку голода, смотрели сквозь полуприкрытые веки не на него — на труп.       Но стоило Гоусту скинуть тушу перед его лицом, Соуп почему-то отпрянул в сторону, словно обжёгшись огня.       — Это что за хуйня? — просипел он не своим голосом, трясясь как умирающий лист и впиваясь пальцами в плечи в жалкой попытке справиться с переполняющими внутренности эмоциями.       Его тело, на секунду замершее поодаль, дёрнулось, словно хотело приблизится к источнику пропитания, клыки неаккуратно вонзились в нижнюю губу, готовые впиться в размякшую плоть, но Джон продолжил усилием воли ползти прочь от желанного и необходимого. Внутри него боролись две сущности, и каждая намеревалась одержать победу.       — Твой первый голод, — ответил Гоуст спокойно, пиная носком ботинка безжизненное тело навстречу, — А это — твой первый приём.       Но Джон оказался не рад. Запах крови наполнял небольшое пространство комнаты, и Соупа начинало трясти сильнее с каждым новым вдохом. Он выл, и скулил, и скрёб ногтями, но отказывался слушать инстинкты по непонятным для Гоуста причинам.       Теперь он, измазанный кровью своей и чужой, с развороченной зубами Гоуста сонной артерией, над которой разлился чёрно-багряный синяк, весь взмокший и скрюченный приступами боли, выглядел просто отвратительно.       И прекрасно одновременно. Этот Джон МакТавиш, чёртов сержант с самооценкой выше Эвереста и принципами размером с Тихий океан.       Это же естественно для них — отдаваться воле голода, пока организм не сочтёт себя достаточно насыщенным живительной сильной. Пока эта порция не сгниёт в артериях и вампирская сущность не потребует ещё. И ещё, и ещё, пока тело не модифицируется окончательно.       Но сейчас этот недоумок продолжает воротить нос от одного упоминания крови, словно, не выпей он её, процесс ещё можно будет обратить вспять.       Только это — навсегда. Зато терпение Гоуста — вещь на удивление хрупкая. Сержант всегда любил его испытывать, но когда он, изнемогая от боли и нужды, добровольно отказывается от подношения, Саймон не может просто так стоять в стороне и ждать.       Приходится брать всё в свои руки.       Высасывать кровь из трупа гораздо тяжелее, чем пить её, бьющую фонтаном из проколотых артерий под силой заходящегося сердца. Этот процесс тратит примерно четверть той силы, которую вампир может получить из спавшихся сосудов. Набирая полный рот крови из шеи араба, Саймон невольно задумывается, что Джонни бы сам не справился: слишком слабый, обессиленный изнурительным метаморфозом, он нуждался бы в помощи Гоуста в любом случае.       И Гоуст — его прародитель, обрёкший бедного сержанта на муки в угоду собственному эгоизму, — обязан ему помочь.       Кровь во рту тяжёлая, вязкая, раздражающая рецепторы языка знакомым вкусом и предвкушением. Не проглотить её — настоящее испытание, но Саймон не позволяет ни единой капле стечь в пищевод. Это не его обед.       Джонни, извивающийя на сыром бетоне словно в наркотической ломке, не сопротивляется, когда Гоуст слишком резко и неаккуратно волочит его по полу, опирая спиной о стену. Сейчас он слишком слаб и вымучен, но Гоуст, предугадывая исходы, бесцеремонно седлает его бёдра, с усилием сжимая их коленями. Обездвиживая.       Кровь дурманит разум, и Саймону приходится действовать быстро и нисколько не лестно, словно перед ним безликий боевой товарищ, нуждающийся в помощи, а не его Джонни. Одна рука цепляется за спутавшийся могавк на затылке, дёргает назад и вниз до вырвавшегося из груди слабого скулежа и откровенно открытой истерзанной шеи; вторая ложится на подбородок, грубо давит пальцами на колючие впалые щёки, вынуждая подчиниться и открыть рот.       Саймон нависает над ним, примеряется, прежде чем разомкнуть губы. Густая кровь медленно, словно мёд, стекает по языку, растягивается патокой между ними, пока не касается языка Джонни. Тот вздрагивает в его руках, воет протестующе, цепляется каменными пальцами в предплечье, прорывая ткань рукава острыми ногтями, и тянет, дёргает, пытаясь освободиться и сомкнуть челюсти. Кровь капает на заднюю стенку глотки, стекает вниз в пищевод, срывается на губы, подбородок, оставляя неаккуратные подтёки на шее, стоит Соупу снова дёрнуться.       Джонни принимает его дар неохотно. Брыкается, пытаясь скинуть тяжёлое тело с бёдер, рычит и воет, словно его сердце пронзает сотня обжигающих пуль, но Саймон знает, как на него это действует на самом деле.       Это завораживает и пьянит. То, как тело Джонни под ним напрягается с каждым вынужденным глотком, крепнет, перекатывает набирающими силу мышцами, вынуждая его, Саймона, продолжать эту извращённую кормёжку, пока вся кровь не перетечёт из одного рта в другой. Словно родитель, кормящий новорождённого, ещё неокрепшего птенца.       Он отстраняется, стоит последней капле сорваться с губ. Клыки Джонни становятся длиннее, готовые вонзиться в любую плоть, из которой можно выкачать кровь; его тело, прежде напряжённое и безвольное, начинает расслабляться, успокаиваться с лёгкой подачки присмиревшего голода; он больше не хрипит от боли, не бьётся в агональном приступе судорог, не сопротивляется и не пытается вырваться.       Саймон знает — это ненадолго. Раззадоренный кровью организм очень скоро потребует ещё, и у него есть жалкие минуты, чтобы подняться и кинуть Соупу в руки труп, который теперь он сможет осушить сам. Гоуст задал направление, обеспечил первым приёмом пищи, но вампир — в инстинктах охоты и неумолимой жажде, заточённой в пульсирующих клыках, требующих плоти.       Однако для Джонни этого глотка оказывается слишком мало.       Стоит Саймону убрать руку с его лица, как тот моментально подрывается, дёргается вперёд слишком быстро и неожиданно, впечатываясь ртом в его губы. Гоуст теряется в этом прикосновении, интимном и незнакомом, пытается отпрянуть, отстранить Джона от себя, но тот только рычит на его сопротивления, впиваясь пальцами в шею и продолжая агрессивно целовать.       Нет. Не целовать.       Вылизывать его.       Влажный язык проходится по его сомкнутым губам размашисто, жадно, собирая остатки крови и посылая по телу импульсы. Джонни дрожит на каждом прикосновении, тихо скулит, приникая ртом к сбегающим по подбородку дорожками, сам размазывает кровь по его лицу, неаккуратно и грязно, чтобы прильнуть ещё ближе, в очередной агрессивной ласке, стремясь не упустить ни единого подтёка.       Ему мало. Так чертовски мало.       Он пытается протолкнуться языком сквозь сжатые губы, чувствуя, что там, внутри, ещё есть то заветное и необходимое, чего так жаждет пульсирующая сила внутри него. Скулёж сменяется утробным рычанием, когда не получается, не поддаётся, а кровь там, на холодных слизистых продолжает манить и влечь, вынуждая срываться на жалкие стоны.       Саймон не понимает, почему Джонни так липнет к нему. Рядом, всего в метре от их сплетённых тел, лежит сосуд, заполненный кровью. Он сам чувствует её, дремлющий внутри голод дёргает носом в его сторону, но для Соупа словно не существует никакого трупа в этом замкнутом пространстве.       Возможно, смешавшийся с общим пространством запах сбивает его ещё несозревший нюх, и он думает, что источник не где-то там, а прямо перед ним. Потому что отчаянные попытки пробраться в рот Саймона сменяются обречёнными укусами. Зубы вонзаются в мякоть нижней губы остервенело, и этот первый сакральный для вампира укус заставляет Джонни сильнее вжаться в тело Гоуста и задрожать с ещё большей амплитудой. Саймон знает, как по первой болят клыки, как сильно они ноют без плоти, в которую можно вонзится и замереть, отдаваясь пульсации потревоженных мышц вокруг зубов.       Джонни пользуется его лицом как игрушкой для прорезывающихся зубов. Он вгрызается, и присасывается, и слизывает проступающую кровь, собственную, ещё циркулирующую внутри Саймона после обращающего укуса. Стоны удовольствия сменяются жалобным скулежом, когда раны на губах, лишённые впившихся клыков, быстро затягиваются благодаря ускоренной регенерации. Соупу приходится начинать всё по новой.       Терпение Гоуста надламывается на очередном царапающем движении зубов. Он с непомерным усилием отстраняется, отворачивает голову, открывает рот, чтобы прикрикнуть, вразумить, вернуть в бренную реальность, где его сержант, потерявший голову, пытается сожрать своего лейтенанта, в котором нужной крови не больше, чем в нём самом.       И этим совершает ошибку. Джонни удивительно быстро смекает, поворачивает его голову обратно одним лёгким движением и внедряется языком меж его приоткрывшихся губ. Стон, слишком откровенный и громкий, гудит внутри него, передаётся дрожью рёбер Саймону, когда Соуп, слишком увлечённый вылизыванием его рта, притирается к нему ближе. Его язык, скользкий и напористый, проходится по ребристому нёбу, шёлковой поверхности щеки, пробирается в ямку под нижними зубами, чтобы собрать оттуда кровавую слюну с особым, ни на что не похожим звуком, и, наконец, сплетает их языки вместе.       Отныне Джонни мёртв. Он не может дышать, ему придётся научиться набирать воздух в лёгкие, чтобы говорить, его сердце больше никогда не забьётся в бешеном ритме, окажись он на поле боя или один на один с лейтенантом. Его кожа сковывает суставы холодом даже сквозь ткань перчаток.       А его рот, этот язык блядский, раскалён как адовый котелок. Он оставляет ожоги на нежных слизистых, согревает его, Саймона, язык, сплетаясь с ним во влажном танце, выбивает все мысли из головы и разум из равновесия.       Настолько, что Гоуст не сразу замечает, что Джонни начинает о него тереться. Его член, твёрдый и крупный, проходится по паху Саймона медленно, вальяжно, как что-то естественное и само собой разумеющееся. Он не контролирует себя, слишком увлечённый крохами крови в чужом рту, но Гоуст, ощущающий каждый его толчок своим не к месту заинтересованным членом, понимает, что это заходит слишком далеко.       Резкий толчок в плечи, и Джон, успевший снова вгрызться в его губу, с глухим стуком прикладывается затылком о стену. Он не успевает разомкнуть челюсти, и его клык разрывает податливую мякоть, вынуждая Саймона сорваться в хриплый мат и шипение.       В глазах напротив — безумие, помноженное на вожделение. Джонни смотрит мутным взглядом на рваную рану на губе, тянет голову вперёд и высовывает язык, чтобы собрать им шарики вновь темнеющей крови, но Гоуст не даёт ему даже приблизиться.       У них есть проблема посерьёзнее.       Нет тайны в том, что молодые вампиры, особенно долго находящиеся без подкрепления, возбуждаются при первом контакте с кровью. Их организм ещё не умеет воспринимать её как пищу, зато эйфория, которую она приносит вместе с ярким вкусом и вязкой текстурой на языке, ощущается как доза в вену.       Афродизиак в чистом его виде.       Только что поступившая в организм кровь, которой следовало бы растечься по телу и напитать каждую пульсирующую клетку, устремляется прямиком в член, вынуждая вампира изнемогать от возбуждения. Проигнорировать его нельзя — кровь скапливается там, подгоняемая сокращающимися мышцами тела, и застаивается, не имея возможности разлиться по телу самостоятельно.       Саймон и сам проходил через это. Один, на всё том же сыром кладбище, не ведая, что с ним происходит, он был вынужден использовать бедро только что убитого смотрителя, потому что руки не могли справиться с возбуждением сами.       Джону в этом плане повезло больше.       Гоуст ждёт, когда рана на губе затянется грубым шрамом, чтобы не искушать Соупа, и только после ослабляет хватку на его плечах. Джонни ожидаемо льнёт к нему, но Саймон больше не позволяет приблизится к своим губам: отворачивает голову и занимает рот снимаемой с ладони перчаткой. Соупа это не останавливает: он прижимается лицом к открывшейся шее, с усилием втягивая носом воздух, точно пытаясь распробовать запах его кожи.       Саймон знает, что сейчас он пахнет Джоном. Тем, у которого ещё полчаса назад билось сердце и горели глаза азартом боя и предвкушением сражений.       Перчатка летит куда-то на пол под дразнящее царапание неуёмных клыков на шее. Пальцы расправляются с пряжкой ремня быстро и методично, почти срывают хлипкий язычок молнии в нетерпеливом порыве, чтобы приспустить, оттянуть, освободить.       Клыки всё-таки вонзаются в его шею аккурат над тем местом, где ещё сто лет назад бился пульс.       Эта зона — самое чувствительное в теле вампиров. Точка, где устанавливают связь. Причина, по которой он сейчас может ходить, разговаривать, сражаться и держать автомат в руках крепко и основательно. Хриплый стон невольно срывается с губ, и Гоусту приходится собрать всю силу воли, чтобы не позволить телу обмякнуть и рассыпаться в ногах того, о ком он обязался заботиться.       Он ждёт, пока волна дрожи не ослабнет, пока дымка перед глазами не рассеется, а шум гудящей крови не стихнет, сменяясь тихими краткими стонами под ухом. Трясущимися пальцами Саймон проводит по шее Джона, такой же чувствительной и беззащитной, размазывает не попавшую в рот кровь по ладони, смешивает её с подтекающей из проколов собственной кровью и, наконец, опускает руку на чужой член.       Вой и сомкнувшиеся судорогой челюсти над сонной оглушают. Гоуст размазывает импровизированную смазку по налившейся, бордово-синей головке, собирает в эту смесь капли предэякулята, чтобы распределить её по бархатной коже ствола.       Его член такой же горячий и пульсирующий, как скользящий по шее язык, когда неудовлетворённый рот молодого вампира снова вгрызается клыками в шею, ниже затягивающихся проколов. Каждый укус — волна боли и экстаза, отдающая скручивающими импульсами внизу живота.       Но собственное возбуждение волнует Гоуста в последнюю очередь.       Он сразу берёт быстрый темп. Хлюпающий звук трения смешивается со скулежом Джона и стонами Саймона в одну пошлую, извращённую какофонию. Соуп подмахивает ему бёдрами, неаккуратно, словно теряя равновесие, вцепляется пальцами в его закрытый тканью член, чтобы надавить грубо, помассировать нескоординированно, вырвать из горла такой же сдавленный и отчаянный рык вожделения.       Вампиры — существа выносливые, но когда дело касается чего-то плотского и человеческого, их тела, больше не предназначенные для размножения таким путём, быстро достигают пика, чтобы не задерживать ценный ресурс там, где он боле не нужен.       Джонни содрогается всем телом, воет в его шею, растерзанную и запятнаную чернильным подобием крови, вибрирует чем-то, засевшим глубоко в груди, но резонирующим с таким же огромным и живым — внутри Саймона. Это вместо с сжавшейся в спазме рукой на члене доводит до края и его.       Они сидят так, слипшись телами, неопределённо долго. В их восприятии время течёт иначе, и то, что для смертных целый час, для вампиров ощущается как минута в нескончаемом потоке существования.       Член Джона в его руке остывает, сам он, так и не снявшийся клыками с шеи Саймона, не шевелится, словно оргазм ввёл его в состояние гибернации. Гоуст вытирает испачканную руку о штанину и убирает член Соупа обратно, приводя его в относительный, недолговечный порядок.       Это своего рода попытка в человечность, поэтому для них это — не первый заход.       — Эй, — шепчет он в макушку, надавливая на плечо с недвусмысленным призывом отстраниться. В ответ расслабившиеся челюсти снова напрягаются в немом протесте. — Джонни, мне нужно убедиться, что ты в порядке.       Клыки, точно с неохотой, выскальзывают из зудящих проколов, длительное время не имевших возможность затянуться. Тело, до того неподвижное в его руках, шевелится, выпрямляется с опорой на плечи Гоуста, и Джон, наконец, смотрит на него ясным, сознательным взглядом.       Весь перепачканный кровью, растрёпанный и изнурённый, он выглядит просто очаровательно.       — И как? — выдыхает он хрипло, снова забыв набрать побольше воздуха для голоса.       — Просто отвратительно.       Пока Соуп не научится разговаривать по новому и не придумает сотню новых шуток и подкатов, связанных с новым статусом, Саймон, похоже, сможет насладиться неделями тишины. Но это — слишком большая цена за спокойствие.       — Мне жаль, что так вышло, — говорит Гоуст и, словно в трансе, проводит тыльной стороной оголённой ладони по его заляпаной щеке. Холодной и безжизненной.       Он будет скучать по старому МакТавишу, пышущему жаром и жизнью из каждой щели.       — А ты знаешь способы, как развести мужчину на секс, — неожиданно юморит он. Блёклая, но искренняя улыбка ложится на его окровавленные губы самым ярким отпечатком из прошлой жизни.       Точно. Его не сломит ни собственная смерть, ни жизнь, завязанная на голоде и ослепляющих инстинктах. Это же Джон МакТавиш.       Его Джонни.       — Оставлю его для тебя, — кивает он в сторону недолюбленного обеда, поднимаясь с коленей опешившего, явно недовольного сержанта. — Кусаться ты уже умеешь.       Маска снова закрывает нижнюю часть лица, и Гоуст не удерживается от соблазна поскрести ногтями по только что затянувшимся ранам на шее.       — А ты?       — А я принесу нам ещё.       Присматривать за молодым вампиром — дело не из лёгких. Особенно если этот вампир — Джонни, способный высосать все соки даже из себе подобного.       Выходя за пределы комплекса на поиски новых жертв, Саймон чувствует, что ему тоже не помешало бы подкрепиться.       Джонни скоро понадобиться ещё кровь. Им обоим. Пока Соуп не сможет охотиться сам, Саймон позаботится о нём.       Он сделает всё, чтобы его птенец больше не чувствовал голод.

***