ощущение.

affection (noun.)

— a feeling of liking or loving someone.

Оказалось, Энджел не то чтобы хотел секса. Нет, в плане, он не стал, типа, асексуальным… это, вообще-то, сложно объяснить, он не особо справлялся с этой задачей даже в собственной голове. Он привык верить, что секс — его страсть номер один в топе из трёх. Остальные две: алкоголь и наркотики — фиксированных мест в топе не имели, лидировало то одно, то другое. Он же не идиот, чтобы трахаться с утра до ночи, направо и налево, и в хвост и в гриву, как говорится, и не любить секс. И даже не мазохист, если за это нет доплаты (обычно есть). Когда Энджел предстал перед выбором — перед своим самым важным, судьбоносным, необратимым и самым ебаным, — он рассудил здраво: трахаться клёво. Ему нравилось чувствовать себя желанным, красивым, сексуальным, популярным в конце концов. Он неплохо вживался в свою роль — да он практически сросся с ней, что уж. Иногда больно, иногда мерзко, иногда просто обидно, но быть не последним, пусть и бесправным, грешником в Аду гораздо лучше, чем быть абсолютно никем. Хотя порой Энджел думал: блять, а вот этим вот «никто», может, не настолько ебут мозги? И другие места. Говоря про секс, да. Секс — это очень просто. Это набор движений, набор реплик. Из раза в раз немного переставляешь детальки — получаешь какой-то новый секс. Энджел знает: он на съемочной площадке играет одну и ту же роль в разных сюжетах уже несколько лет, а никто до сих пор не заметил. Не то чтобы у него был выбор, какой секс у него будет. Он подневольный актёр в первую очередь, он не выбирает сценарии, к сожалению. Даже если Валентино за него выкладывают крупненькую — реально, прям дохуя — сумму, это делают для того, чтобы получить того самого Энджела Даста с экрана. Его главная задача и его мастерство — за первые секунды безошибочно определить, какие покупатель больше любил заголовки под видео: «сладкий твинк течёт для своего папочки» или «наглая шлюха получает по заслугам на лицо». Но Энджел ещё с давних времён своей до-загробной жизни помнит, что обычно всё работает немного иначе. Твой глаз падает на симпатичное личико и фигурку, угощаешь напитком, трахаешь, съебываешь до рассвета. Так делали всякие казановы, да и простые мужики, которым тоже нужно было как-то развлекаться. Энджел пару раз пробовал, но обычно у него были дела и поважнее, да и там в целом на практике не всегда всё так просто, но… короче, суть он знал. Это была огромная проблема в Аду — найти симпатичное личико и фигурку. Энджел пытался, пока не смекнул, что трахаться за бесплатно — хуйня. Ещё и на коктейль тратиться, фу. Ну и у Энджела было много других забот, помимо бесплатного секса. Он и на тусовки ходил, вообще-то, не для того, чтобы его там кто-то трогал руками (и не только руками). Он туда ходил, чтобы его как раз-таки не трогали в его свободное время. Ну не будет же он в свой свободный вечер лежать в тихой гримёрке и думать о всяком? Не его вариант, не-а. И когда Энджел впервые ощутил то… ощущение, скажем так, он не смог его декодировать. Он такого ещё не испытывал на своей памяти. Это начиналось в груди, но не там, где сердце, а прямо между рёбрами, глубоко внутри. Тянуло свои щупальца к желудку и падало вниз живота, пускало корни по конечностям, подрагивая на кончиках пальцев, и вдаряло в голову так, что там и мыслей-то стройных порой не оставалось. Это было не опьянение, не приход, не ломка, не афродизиак и даже не отравление. Оно появлялось спонтанно и непредсказуемо. Энджел пытался его ловить, но оно было подобно бабочке, что случайно залетела в настежь открытое окно: красиво, радостно, но мимолётно. Быстро исчезало. Энджел его чувствовал, когда Хаск передавал ему стакан с выпивкой, и они слегка соприкасались пальцами. Когда Хаск оставался за баром чуть ли не до утра, чтобы убедиться, что Энджел вернулся с работы. Когда Хаск усмехался над каким-то очередным подъёбом, и этот короткий смешок на мгновение, на миллисекунду, перетекал в едва уловимое мурчание. Когда Хаск говорил какую-то приятную хуйню, типа, «Вал уёбок», или «Эндж, тут джин на дне остался, хочешь допить?», или «Хочешь поговорить?» и делал голос тише и мягче. Короче, да, это был Хаск. Никаким иным образом это ощущение не появлялось. Энджел не совсем тупой (ну кроме того раза, когда решил не читать условия контракта полностью), он сложил два плюс два. Хаск ему приятен, с Хаском хочется проводить время, Хаск вполне ему симпатичен и, помимо всего прочего, он вызывает странную реакцию в теле. Следовательно, Энджел хотел его выебать. Им надо было просто разочек переспать — Энджел решал этим все проблемы на протяжении многих лет. Хаск не был проблемой, но Энджел просто не мог найти иного объяснения для себя, почему он так тащится по его голосу, по его глазам, по его словам. Его так не ломало с тех пор, как он ещё при жизни подсел на геру. Просто он неосознанно хотел трахнуться с Хаском. Вот и всё. И он намекал. И он флиртовал. И — блять! — он говорил об этом прямо несколько раз. Да много раз! Ответом Хаска всегда был настолько непоколебимый и чёткий — даже если выражался всего лишь в закатывании глаз — отказ, что Энджел не на шутку терялся. Он же не мог быть настолько плох? Неужели он настолько потерялся в своём блядстве, что единственные, кого он может привлечь, это дрочеры, которые наяривают на ролики, где его ебут впятером? Будучи уже сильно пьяным, Энджел не сдержался, когда на его очередное предложение разделить ложе (только не подумайте, что он так и сказал, у него не было таких слов на уме после шота текилы и четырех лонг-айлендов без колы), Хаск просто молча отвернулся. — Ёбаный блять, да что не так?! — воскликнул он, нетрезво всплеснув руками так, что его пятый лонг-айленд мог и не дожить до своей очереди. Хаск повернулся к нему боком, искоса кидая многозначительный взгляд. — У тебя голос блядский, когда ты пиздишь, — сухо отозвался он. Энджел импульсивно стукнул кулаком по барной стойке. — И что это вообще значит?! Хаск как был невозмутимым, так и остался. Отодвинул стакан чуть дальше от Энджела, выдерживая паузу, видимо, формулируя мысль, и наконец сказал: — Голос у тебя заламывается, когда ты хуйню свою начинаешь. У меня уши вянут. Сказать, что от таких откровений Энджел был в ахуе, — ничего не сказать. Серьёзно, он потом в своей комнате один сам с собой минут сорок вслух разговаривал, пытаясь понять и услышать, что у него там с голосом происходит. Чувствовал себя идиотом — пиздец. Энджел был уверен, что секс с Хаском — единственный бесплатный секс, который ему бы понравился. Ох, он многое рисовал в своих фантазиях. Он хотел, чтобы Хаск так сильно кайфовал, что не мог бы сдерживать мурчание. Он хотел уткнуться лицом в шею Хаска и дышать-дышать-дышать только в таком положении. Он хотел почувствовать тяжесть его веса на своём теле — ему почему-то казалось, что это будет очень комфортно, как утяжелённое одеяло. Он хотел почувствовать, как его шершавый язык проводит вдоль шеи. Он хотел узнать, каким Хаска делает возбуждение. Его голос становится выше или, наоборот, ещё ниже, ещё гуще и пленительнее? Он любит мягче или жестче? Энджелу было сложно представить, чтобы Хаск любил жестче. У Энджела были причины верить, что это был бы его лучший секс. Во-первых, он любил прикосновения Хаска. К этому откровению он пришёл, только уже будучи какое-то время в Отеле: сам по себе он обожал обниматься и тискаться, но после работы терпеть не мог, когда его трогали. Он хорошо относился к Чарли, но его косило, когда она хватала его за плечи или поддерживающе хлопала по спине. Энджел любил всем сердцем Черри, но даже её руки на своём теле он не очень хотел ощущать какое-то время после съемок, и она, стоит сказать, будто чувствовала это, — лишний раз за него не держалась. И когда он возвращался, весь убитый, в Отель, Хаск его не трогал. Но он заносил свою руку за плечо Энджела и… ждал. Его ладонь оставалась висеть в паре сантиметров от его тела, ожидая разрешения прикоснуться. Первый раз Энджел не понял, что вообще от него нужно, пока Хаск не объяснил (он как-то огрызнулся, но смысл Энджел понял). Он по инерции сказал, мол, да, конечно, а потом понял: у него реально кто-то спросил, можно ли трогать его тело. Ощущение его тогда сковало надолго, и оно не прекращалось всё то время, что Хаск молча приобнимал его за плечо, ненавязчиво поглаживая. Иногда Энджелу казалось, что это формальность, что он не имеет права сказать «нет». Иногда Энджел ради эксперимента — скрывая волнение и боязливость, — молча мотал головой, и Хаск действительно убирал руку. Черри тогда не могла ему распиздеть такие подробности о бытовой эксплуатации Энджела Даста: они ещё не общались. Однако Хаск так делал всегда, абсолютно всегда: и когда практически не знал Энджела, и когда он не просто перестал отказывать, но и начал сам придвигаться поближе и всем своим видом требовать его прикосновений. И Энджелу было хорошо. Вот просто и без нюансов — хорошо. Хаск был тёплым, мягким, уютным, хоть иногда от него и несло спиртягой (но и Энджел после рабочего дня не розами благоухал, что уж). И если Энджел ничего особо не говорил, то и Хаск не настаивал. Было достаточно чуть-чуть постоять в этих полу-объятиях, чтобы Энджел поймал себя на мысли, что он не жалеет, что проснулся утром. Как же ему было бы охуенно, если бы Хаск его трогал больше, да? Во-вторых, он Хаску доверяет. Это… без комментариев. В-третьих, его тянуло к Хаску ну просто, блять, невыносимо. Энджел был уверен, что настолько сильно он мог в своей жизни скучать только по душу и сну. Хаск уже был в ряду базовых потребностей. День считался абсолютно ебаным, если в нём не было Хаска. Просто пересечься в холле утром и вечером — уже хорошо. Но ещё лучше, когда они напиваются в хлам и смеются с какой-то настолько тупой хуйни, что на утро как-то даже стыдно становится. Энджел заметил, что с Хаском он стал чаще смеяться. С ним прикольно даже просто… быть. Сидеть за барной стойкой, пока он занят своими делами. Необязательно разговаривать, трогать или смотреть. Энджел часами скроллил ленту, будто и не обращая внимание на Хаска, но на деле до безумия млея от того, как он живёт свою жизнь в его молчаливом присутствии. Энджел успокаивал себя мыслями о Хаске. Что бы с ним ни происходило днём, вечером он вернётся к Хаску. Какое бы дерьмо ни приходилось переживать ночью — утром будет Хаск. Энджел крутил всё-всё это в своей голове слишком долго. Эта теория секса с Хаском тянулась так неспешно, что, можно сказать, придумал её один Энджел Даст, а донашивал уже совершенно другой Энджел Даст. Он с первой — возможно, со второй — их встречи понял, что уложить в постель именно его будет непросто. На всё, на что обычно Энджелу говорили «Да», «Да!», и «Да-да-да!», Хаск говорил «Нет», «Нет!» и «Бля, отъебись, а?». Флирт менялся, реакции менялись. Даже формулировки в голове Энджела менялись. Он всё чаще думал не «Надо его выебать и успокоиться», а «Он такой смешной, я бы с ним ебался», «С ним так хорошо, я бы ему отсосал», «Я его обожаю, я бы объезжал его всю ночь, нет, неделю». И Хаск оказался в его постели. Реально. Это была хуёвая ночь (нет, не с Хаском, не спешите с выводами). Хаск всегда с порога понимал, когда Энджел просто в прямом смысле заебался, а когда его от души пиздили. Он говорил, что это видно по походке, плечам и особенно по глазам. — Ты сегодня совсем плох, — на выдохе заключил Хаск. Он проигнорировал театрально-возмущенное и шутливое «Эй!», которым Энджел машинально пытался разрядить атмосферу, и сразу потянулся к бокалам. — Я принесу тебе в комнату. Что хочешь? Энджел был готов разрыдаться от чувства благодарности. А Хаск ещё говорил, что идея доставки алкоголь в номер хуёвая и он на это не подпишется! — Текила, — и напоследок уточнил: — В хайболе! Хаск прыснул. Энджелу было ебано. Он обессиленно рухнул на кровать, позволив себе на мгновение прикрыть глаза — нужно было держать себя в сознании, а не то он вырубился бы раньше, чем текила попала бы в его организм. Его дверь всегда отвратительно скрипела. Хаск не был частым гостем у Энджела, поэтому не знал об этом: это сразу стало понятно, когда на его попытку тихонечко зайти в комнату, дверь издала ебаный громкий скрип, и Хаск машинально выругался. Энджел, потратив свои последние силы на то, чтобы перевернуться на другой бок, лицом ко входу, устало улыбнулся. Хаск забавно перешагивал через небрежно откинутые на пол шмотки, прищуриваясь от темноты. — Нашёл время пить текилу, — пробубнил Хаск, протягивая ему запрошенный хайбол. Энджел выдавил из себя изможденный стон, будто это Хаск и заставлял его пить текилу. — Пиздец, я думал, я сдохну. — Без текилы? Очаровательное тихое «угу» было заглушено стаканом и жадными глотками. Энджел вливал в себя текилу, как воду, даже когда уже было физически больно глотать от того, как алкоголь обжигал горло и язык. Он поморщился, протягивая стакан обратно, вытирая влагу с губ тыльной стороной ладони. Текила упала в пустой желудок тяжёлым камнем, и на мгновение показалось, что она вот-вот попросится обратно, так что Энджел не спешил убирать руку ото рта. Хаск нахмурился, отставляя хайбол на заваленную всяким хламом тумбочку. Он присел перед кроватью, поднимая на Энджела взгляд, наполненный таким искренним волнением, что сердце щемило от нежности. — Надеюсь, ты не попросишь добавки? — невесело усмехнулся Хаск. Энджел мотнул головой и, когда, вроде бы, необходимость сблевать его миновала, завалился на спину, тяжело — тяжелейше — вздыхая. Он потёр кулаками глаза, размазывая остатки туши. Хаск следил за его движениями слегка сконфуженно. Комната Энджела его сама по себе, наверное, смущала, но и состояние самого Энджела, как бы, не меньше. — Ты сейчас вырубишься, — заключил Хаск. Он поднялся на ноги, забирая стакан. — Давай, я попрошу тебя завтра до двух не трогать. — Хаск, — жалобно позвал его Энджела. Ну не прям «жалобно». Он наверняка выглядел пиздец жалким, но, во-первых, позагоняется из-за этого как-нибудь потом, а, во-вторых, его голос звучал устало и тоскливо, с примесью страха, что Хаск уйдёт. — М? — он уже потянулся к двери, так что его рука застыла в опасной близости к ручке. Энджел приподнялся на локтях, кидая на Хаска такой наполненный неподдельной мольбой взгляд. — Не хочешь… остаться потусить? — неловко выдал он. Хаск издал тихое «хах». — Такая себе тусовка, Эндж. И на том можно было бы и закончить, но, благо, Хаск каким-то образом умел читать мысли. Знал язык глаз. Иначе почему он так часто говорит, что у Энджела всегда всё по глазам понятно? Хаск цокнул языком — без осуждения, скорее по привычке. — Ладно-ладно. Губы Энджела — искусанные, с остатками помады, чуть припухшие — сами растянулись в улыбке. Он сдвинулся в сторону, освобождая половину кровати и призывно похлопал по ней ладонью. Хаск, как истинный джентльмен, отряхнул свои брюки и только после этого опустился на постель, нарочито близко к краю. Между ними было достаточно расстояния, чтобы Энджел даже не почувствовал, как под Хаском слегка прогнулся матрас. Фактически, в этот момент Хаск и оказался в его постели — гештальт прикрыт, — но он был так далеко, что, даже вытянув руки, Энджел бы не дотянулся до него. Молчание повисло по-настоящему тупое и бесполезное. Энджел чувствовал себя так, будто ввязал Хаска в какую-то бредовую затею (хотя это привилегия Аластора), когда попросил его составить ему компанию. Когда они так же молчали в баре, это было спокойнее. Хаск всегда был занят чем-то монотонным, разбавляющим неловкость. А в тишине спальни, на одной кровати, один-на-один, они будто оказались полностью обнаженными друг перед другом. Вряд ли прошло дольше пяти минут, но по ощущениям прошла целая вечность, прежде чем Энджел повернул голову, устремляя свой взгляд на профиль Хаска. Его флегматичный взгляд скользил по потолку — можно было заметить, как лениво двигались его зрачки туда-сюда. — Хэй, может… — Да, если хочешь. Неожиданность и молниеносность ответа заставила Энджела прыснуть — защитная реакция. Он ведь даже не договорил, а Хаск уже всё понял. Реально мысли читает, что ли? Хаск придвинулся ближе, и Энджел тут же раскрыл руки, приглашая его обняться. Да, чёрт возьми, да. Ему это нужно было. Хаск обвил его руками с такой теплотой и заботой, что Энджел моментально почувствовал себя защищённым от всего. Он без стеснения сжался в объятиях Хаска, прильнув к нему всем телом, настолько тесно, насколько получалось. Он прижал его к себе всеми конечностями и уткнулся лицом между плечом и шеей, притихая. То самое ощущение накрыло его вновь настолько сильно, что хотелось всхлипнуть. Он слегка вздрогнул, притираясь к телу Хаска ещё сильнее, пусть и вжиматься теснее было уже некуда. Они и так лежали, будто склеенные. Даже тянущая мерзкая боль в теле унялась. Если кошки действительно лечат, то Энджелу явно повезло найти себе котёнка покрупнее. Этой мысли он улыбнулся. Сколько там оставалось до рассвета? Часа полтора? Он бы отдал что угодно, лишь бы у него были хотя бы эти полтора часа спокойствия. Лишь бы он мог размеренно дышать в унисон с Хаском, укачиваясь на его мерно вздымающейся груди; лишь бы ощущать тяжесть его руки на себе. Наверное, если бы в этот момент кто-нибудь заглянул в комнату, то и не сразу бы разглядел Энджела за Хаском. Он так доверчиво спрятался в его объятиях, что со стороны двери были видно только его длинные ноги, которыми он мог только сплестись с ногами Хаска. Даже засыпать не хотелось. Если он упустит все эти ощущения, всё это тепло, всю эту безопасность из-за сна, он себе не простит. Хаск внезапно дёрнулся, вытягивая шею и откидывая голову. — Если собрался целовать, то давай уже. — Чт-? — Энджел запрокинул голову, распахивая глаза в искреннем смятении и непонимании. — Чё? Выразиться яснее не получилось. Хаск шумно вздохнул. — Ну, а что ты мне так сопишь в шею, а? — буркнул он и едва-едва ослабил объятия, будто предполагая, что Энджел захочет отстраниться. Энджел похлопал ресницами, раскрыв рот, но так ничего и не сказав. В плане, ничего, кроме «А-а-а…». — Ты мне предлагаешь не дышать, типа? — всё-таки выдал он. Хаск снова шумно вздохнул, нахмурившись. — Нет, ну… ляг тогда по-другому, ёбаный рот! Энджел рассмеялся. Он мягко отпрянул, откидываясь спиной на кровать совсем рядом. — И не только он! Хаск тоже неизбежно хехнул с шутки. Он сложил руки на груди и повернул голову к Энджелу, встречаясь с ним взглядами. — Тебе, типа, приятно, когда дышат в шею? Он спросил это машинально и бездумно, а Хаск вспыхнул. Энджел до этого ни разу не видел, чтобы он краснел. Да ещё и настолько, чтобы это было видно в темноте. Он неловко покашлял перед тем, как ответить: — Типа. — Ого, — Энджел вдумчиво закивал. — Клёво. Его уставшие мозги только через время додумались до того, что он всё это время лежал и триггерил его эрогенную зону. Сначала он поджал губы от странного волнения, накрывшего его после этого осознания. А потом поджал ещё раз, сдерживая себя от пошлой шутки про петтинг. Хаск вздохнул в третий раз, ещё громче и тяжелее, и сам прильнул к Энджелу, деликатно и осторожно обнимая его, его дыхание опалило пух на груди, а в следующее мгновение он улёгся на него щекой. Мурашки пробежали по спине, и Энджел невольно ахнул. — Что? — сконфуженно спросил Хаск, приподнимая голову. Энджел взглянул на его взволнованное лицо. Он чуть-чуть начал его понимать: у него тоже многое читалось по глазам. По бровям, по губам, даже по ушам. Его голос мог звучать насколько угодно уверенно, но его брови были изогнуты, глаза раскрыты, ушки опущены — он правда был неравнодушен. Энджел хихикнул от умиления и — всё того же, всё неизменного — ощущения. От потрепал его по макушке и вернул голову туда, где лежала. — Всё хорошо. Хаск на пару секунд поднял на него глаза, выражая лёгкое недоверие, но больше не дёргался. Энджел крепко прижал его к себе, мягко и почти невесомо почёсывая за ушком. Они лежали в одной кровати. Хаск прижимал Энджела к матрасу весом своего тела. И после того, как Энджел раздразнил его эрогенную зону, он принялся делать то же самое с ним в ответ (вряд ли в полной степени отдавая себе в этом отчёт). Он тихо-тихо мурчал от того, как пальцы Энджела бережно перебирали, играясь, мех. Энджел прикрыл глаза, отдаваясь всецело своему ощущению и приятной, томной, ненавязчивой неге, растекающейся по телу. И, блять, это было приятнее, чем секс. Чем любой секс, который был у Энджела когда-либо. Ему ничего не мешало воспользоваться интимностью момента. Прошептать что-то нежное и чувственное, положить ладонь на щёку Хаска и притянуть его к себе для поцелуя. Приласкать шею уже со знанием своего дела, нырнуть рукой под брюки, потереться пахом о пах. Нет никакой особой хитрости в том, как ебаться. Не было момента лучше, чем сейчас, когда они оба открытые, доверчивые, расслабленные. Но то ощущение, которое изводило Энджела, было несексуальным, его природа и химия зиждились на чём-то ином… Энджел правда не хотел бы секса. Не хотел секса с Хаском. Не хотел секса с Хаском конкретно сейчас. У него наконец-то действительно был выбор, который он самостоятельно сделал. Его желания и потребности были гораздо глубже, чем какой-то стояк. И преданно, и страстно, и доверчиво, и отчаянно, и вожделенно, и нежно, и ласково, и благодарно, и вообще, блять, по-всякому он хотел не секса, а Хаска. Но точно не секса, как оказалось.