По завету Зова

      Дух, что ударил по носу Уёна, едва тот вошёл в покои, тотчас заставил его опустить глаза. Вязкая горячная сладость и нечто, не принадлежавшее очагу. Словно только добытая шкура, что внесли в святилище. Сиволапый и плюгавый. Косматый. Чужой. Тому, чьи очи часто глядели пристальнее да яснее прочих, захотелось возыметь слепоту.        Спелись, ишь как крепко. До самого нутра. Он приберёт сползшие шкуры позже, когда опочивальня опустеет, и этот чуждый дух рассеется. Прибирать-то он не окончит до конца своих дней.        Наитие толкало Уёна приласкать горячного лорда, поднести мехов для гайна, но сей службы персты его служить боле не станут. Коль он всё сделал как надобно, выгородил и наставил ярого, любого лорду, почто на душе стало так горько? Горше чада затхлой ворвани, пустее сердца Рассветного сына, у кого нет тропки окромя чужой. Луна тает и вновь растёт, день приходит на смену ночи, вот и его лорд вырос.        Белокурые волны расплескались по всему ложу, так и норовя залезть призванному в нос и уста. Уён сторожко опустился на колени, его ладонь коснулась перстов лорда, что прятались за мехом. Потрепал их маленько, как трепал мальчонке, что всегда был порывист и великодушен, но взывал к солнцу, будто не был от людской плоти и крови. А после, когда молитва утихала, искал ласки, но не размыкал ради неё уст, лишь смотря своими чёрными глазами. Уён почувствовал, как нечто ускользает сквозь его пальцы, и то было не сонное тепло лорда, а безмятежная нега, что он стерёг до последнего.        Одолев желание налюбоваться, он прошептал:        — Мой лорд. Пора явить себя клятве.       — Благих вестей от тебя вовек не дождаться, — пробормотал Минги, завидев лицо прислужника перед своим носом. Зоркости его взгляда не миновала тоска в глазах Уёна.       — Что уж поделать... — отбрехался тот и отвернулся за миг, чтоб взять шкурку умыть лицо лорду.        Горячка согнала с его ланит снежную бледность, дуга густых бровей смягчилась, а очи стали глядеть так пристально и глубоко, что не внимать просьбам делалось немыслимо.        — А… — Уён зыркнул на призванного. До чего же едок его дух сейчас, разожжённый в горниле теплячьей плоти.        — Пущай спит. Толку ему глядеть. Аль у тебя дело для него найдется?       — Что?.. Нет. Не привычен я пока, что не один вы в постели.       — Твоими хлопотами.       Уён усмехнулся, притаив горечь за опущенной головой. Смоченная в воде шкура коснулась пятна зазнобы на вые.       — Я всегда буду прежде о вашем благе печься, светлость моя ненаглядная.        Лорд схватил руку прислужника и вынудил взглянуть в глаза.       — Вижу, мучаешься. Цедишь слова сквозь зубы.       — Полноте. Всех, кто подле вас, багрец снедает.        — Так уж снедает.       На сей раз то была не пустая присказка. Лорд встретил сотни лун с Уёном, чтоб знать, что ноне в нём глаголит не клятый горячный багрец.       — Коли вам угодно будет, расспросите меня, когда ясность возвратится. А сейчас по мою душу томить себя не смейте.        — Праматерь воздаст тебе, сердечный мой друг.       — Как же. Разве что близнятам, что в тенях, труд мой неказистый гож.       — А коли и так? — Минги поднялся с лежанки, и его тело ответило рыхлой ломотой. — Они матушке своей словечко за тебя замолвят.       — Иных забот у них ведь нет, — сглотнув гогот, Уён раскрыл ларь с гребнями да лентами.       — Покуда власы мои не начал терзать, подай мне водицы потеплее, — помяв свои чресла, велел лорд.       — Испить отвар вам надобно…        — Прежде воды.       — Сие мгновение, мой лорд.        Покамест Уён отходил, Минги обратился к лику призванного, что мягко освещал жирник. Пробуждать Юнхо не хотелось, но боле того тяготило коснуться его впалой щеки. Лорд придвинулся так близко, что мог разглядеть чешуйки его обтёсанной ветром кожи, и тихонько втянул дух, что до недавней поры был несмел и лишен резкости. Он будет думать о нём, покуда, восседая на престоле, станет нарекать его. Станет думать о завете, что теперь их связывает. Не о бессердечных клятвах и дрянных одёжах.       — Спит, будто убиенный, — кивнул возвратившийся Уён в сторону Юнхо, который и не думал ворочаться. — Почто вы его так измучили, даже до светёлки не дошагав?       — Не я это! — вздёрнул брови лорд, без вины виноватый. — Сухёка шпыняй.       Прислужник подал питьё и сел подле.       — Доселе меня страшил обряд, — Минги отпил, и вода прошлась облегчением по сухой глотке. — Но сейчас… лунные дни меня тревожат.       — Почто тревожиться? Валяйтесь да лакомства вкушайте. Всю луну.       — Давненько ты так худо не лгал.       — Вам и самому ведомо, что тревогам теперича ни конца, ни края не будет. Сначала за семя, потом за утробу, а после за дитятко. Даже когда ему будет столько ночей, сколько вам сейчас, сердце не перестанет за него радеть. Потому мой вам совет, покуда сами заветы велят вам негу вкушать, не воротите носом своим вострым. А вести дорогу отыщут и средь кручины, и средь отрады, каковы бы они ни были.       — Голову тебе не мутит от премудрости такой?       — Токмо вам она и надобна, — пожал плечами Уён и взялся за гребень, прежде всучив ненавистную чарку лорду.       Минги снедала тошнота от дурного запаха трав да землистой горечи. И лишь надежда на то, что его чрево станет податливее, могла заставить его осушить чарку. На дне её остались коренья, и лорд приметил, что сложились они тонким месяцем.        Колтуны не покорялись костяным зубьям, Уён боролся с ними мягко и неуклонно, подспудно ведая лорду о хлопотах поместья. Когда белоснежные волны наконец сложились в полотно, Уён шустро разрядил его, став плести тугие и мелкие косицы близко к корням, чтоб стерпели они горячные утехи. Когда-то давно его обучили этому ремеслу, но он знатно надёргал лорду волос, прежде чем выучился вести складный узор. Ныне он управлялся почти бездумно, ненароком пущая в голову мысли, что однажды за особливыми косами к нему явится Сан.        Коль то будет день, он сможет уйти в город да отыскать кого, ежели уже того не сделал. А коли почит тогда кто из поместья, да опустеет очаг, то можно и не сдерживать ярого. Сан юн и крепок, наверняка жизнь в нём пробудится. Минувшим днём Уён отдал юному скорняку перья, что достались ему от отца. Хворь пожрала его нещадно, и даже от близости к духу лорда горячка не приходила, оставляя тело глухим к зову плоти, но чутким к зову долга.        Ежели Сан расцветёт, Уён сплетёт ему косы покрепче да не станет неволить. Не уготовано ему доли схватиться за кого да назвать своим, переплетя судьбы во всеувидение. Но обида не томила его собой. Да и тосковать редко находился миг. Такова жисть тех, кому всякий вздох нужно вымаливать службой. И коль польза его в том, чтоб отступить в тень и дать расцвести другим, пущай так. Пущай цветут. Цветку на морозе всегда нужна забота.       Уён дёрнул узлы, чтоб держались крепко, и молвил скрипуче:       — Облачиться нужно… мой лорд.        — А с ним что?       — Волхвы озаботятся. Мне его…       — Не гони пока. Не хочу, чтоб он у очага узрел впервые.       Уён не разумел того порыва, но кивнул и потряс ярого за плечо:       — Призванный. Время наречения.       Глаза Юнхо не могли разглядеть ничего перед собой, и только спустя время перед ним появились два пятна, посветлее и потемнее — слуги и господина.       — Мой лорд… — пробормотал Юнхо, вскакивая на ноги. Негоже призванному в постели быть, коли лорд её уже покинул.       — Погляди на это, — Минги кивнул в сторону, на бережно расстеленную одёжу цвета снежного неба днём, подобной которой Юнхо никогда не видал.        Пальцы ярого с почтением коснулись диковинного кафтана. Он был из кожи важенки выделки тончайшей. Глухой ворот, просторные рукава. Его единственным украшением была белизна и чистота. Ниже грудей он ширился боковыми швами и так шёл до подколенок. Но швы сии не были прошиты наглухо, и в том была диковина: по краям их множились петельки, пронизанные лентами из дублёной кожи. Со стороны десницы рубаха затянута тесьмой туго, левая же распущена в безмолвном, но красноречивом призыве. Так дух и жар горячки не возымеет преград исходить от тела, и труда не составит примоститься к тепляку — лишь отвести полу в бок, и тесьма потянется следом, обнажая глезну, чресла, а затем и лоно.       — То… одёжа для обряда? — спросил Юнхо тихо, водя пальцами по еле небывалой мягкости коже.        — Требище без завесы. Чтоб всякий углядел, как чрево изнывает, чтоб вздулся пуп.        — Мой лорд… Тщетно спорить, — рука призванного замерла и была отведена от кафтана. — Ноне вы требище. А я его жрец.        — Жрецам не надевают ярма, Юнхо.       — Пусть так. Но… — Юнхо глянул на Уёна. — Когда вы говорите такие слова о себе… о дитяти… разве ж так можно? Одёжи — лишь мех да жилы, а стая глядит на вас каждое утро бажённо. Освободите думы от злобы на бремя. Оно вас не покинет. Обратите сердце к нежности к дитяти. Прошу вас.       — Тебе не уразуметь, — выдохнул лорд, и лик его поник. Ему бы хотелось, чтобы призванный понял, отчего он так ненавидит то, что Юнхо, вестимо, уже успел полюбить. Но верных слов не находилось. Ему никогда не приходилось разъяснять Уёну, почто он желает избегать Зова, покуда можно. И сейчас он взглянул на него с надеждой на подмогу.       — Лорд хочет сказать, что… ты не глядишь на свет глазами тепляка и никогда не взглянешь. Дело твоё короткое и окончится в светлице Праматери. А горести лорда там обретут своё начало.       — Но… как же мне тогда быть, ваша светлость?       — Не глаголить о нежности, покуда полы кафтана распахнуты. Не в силах я говеть, покуда все глазеют, слушают, гадают. А когда ты глаголишь о дитяти… мнится мне, будто ты из тех один, кто за чревом меня не видит, — Минги сжал губы до боли, чтоб слёзы не проступили.       Юнхо, словно его снесло порывом ветра, рухнул на колени. Его нутро покаянно завыло. Как он смеет истязать своего тепляка рыданием, особенно близ горячки.       — Мой лорд… не гневайтесь на меня, прошу вас... — чело Юнхо стало искать касания ладоней лорда. — Скажите, как утешить.       Глядя на них, Уён надивиться не мог тому, до чего ж они склочные. Молвят на одном наречии, а всё без толку.       — Обещай мне снять эту проклятую важенку, едва мы переступим порог светлицы.       — А прежде? Как глядеть на вас у очага? Или не глядеть вовсе?       — Как глядел всегда. Только очей не опускай.       Губы Юнхо отыскали шрамы жертвующего и провели тропку поверх них.       — И не говори за… него. Не смей. Не прежде меня.       Призванный стиснул желваки. Если он, избранный его светлостью для наречения, не разумеет сей боли, то как же быть? Кто развеет ярью слепоту, коли самому лорду нынче нужен провожатый?       Минги устало сверкнул взглядом, и Уён поспешил увести Юнхо прочь, с силой ухватив его за плечи. Тот поднялся с неохотой, не желая отрываться от лобызания ладоней и встречаться с обрядом, укрыть от унижения которого не в силах были даже боги.        Привычный к натопленным покоям и к тяжести духа, что обволакивал как шкура, оказавшийся в тесной комнатушке Юнхо оторопел, словно позабыл напрочь, что был призван из ямы. Едва он вошёл в крошечную комнату шириной в три шага, хлад сразу же начал подбираться к его костям. Здесь пахло сыростью, затхлой землёй и чем-то прогорклым, ворванью ли, что когда-то пролили и не отскребли. Ему дали жирник, где ворвань едва покрывала дно, и велели разуться. Поставив костяную чашу наземь, он стал разматывать шкуры, что служили ему заместо кисов. Он сидит среди хлама, а у очага Уён сейчас облачает лорда в робу, что ему ненавистна, и для стаи то будет одёжей красы чудодейственной. Тяжко уразуметь, почто думы лорда не желают касаться того, о чём Юнхо грезил так сладко, но он и помыслить не мог ослушаться воли хозяина чрева.        Юнхо сжал кулаки. Глянул на упрямо трепещущий огонёк жирника и прикрыл глаза.       — Великая праматерь… укажи мне путь. Ибо мне боле не ясно, куда ступать. Взор мой затуманен, а уста без зла ранят...       Молитве не суждено было сложиться дале — за стеной стали слышаться удары дунгура, а за ними прилил гул голосов. Сердце Юнхо невольно стало колотиться следом за стуком колотушки из моржового клыка. Ежель ничего этот обряд не изменит: ни чувства, что они не прятали от взора богов, ни предназначений, от коих они никогда не были свободны, отчего ж стало боязно… Ярую грудь стянуло тревогой, а ноги напрочь отнялись от холода.       — Призванный, — зычно молвил Уён чужим гласом. — Тебя избрал Призывающий Солнце. Явись для наречения.       С покорным кивком Юнхо покинул каморку, едва не ударившись о её низкий свод. За спиной Уёна стояли волхвы, разодетые для празднества в длинные робы, с коих ниспадали несметные нити кожаной тесьмы, что делали духовников бестелесными и прятали за собой шаги.       — Прими знак своей доли.       Морщинистые руки протянули узду, что лорду предстоит надеть на своего избранного, дабы завладеть его яростью по завету Зова. Грубо выделанные ремни легли в ладони Юнхо тяжело, зубы на их концах всё перестукивались, встревая в стройный бой дунгура, словно ярость их хозяев осталась в них. Девять зубов девяти зверей, девять духов на девять лун. Самый здоровый знамо принадлежал медведю, а иные богослов не был научен различать.       Покуда они шли к гриднице святого очага, Юнхо, окружённый волхвами, глядел себе в ноги. Однажды его уже вели этими ходами, токмо за спиной его тогда были стражи да всё норовили толкнуть копьём спину того, кто посмел отречь призванное их лордом солнце. До чего причудливо кружит его тропа: тогда он не ведал, что помиловавший его лорд вновь станет дожидаться Юнхо у очага, теперича чтоб наречь своим. Тогда он думал о смерти. А ныне несёт ярмо, облачившись в которое, он зачнёт жизнь.       Стан лорда был скрыт медвежьей шкурой, что липла к телесам, снедаемым горячкой. За жаром собственных щёк Минги едва мог ощутить что-то кроме. Губы, по обыкновению подёрнутые синевой, ноне чесались не выгрызенными поцелуями. Косы его были сплетены туго, словно пышный венец. Шаг был тяжёл, а взгляд лежал поверх голов. В нём зрело пламя, беспомощное в своём отчаянии. Его дитя никогда не будет стоять в одиночестве супротив всего града.       Смятение недавней смерти исчезло словно пороша, унесённая ветром, и стая встретила лорда довольным галдежом. Минги грузно опустился на престол. Ему б остаться стоймя, чтоб не так явственно ощущать томление плоти, но горячному надобна опора. За его спиной пыхал очаг, сдабривая жар нутра жаром извне. Уёна рядом покамест нет, а стая давно уже завела радостно причитающую песнь, дожидаясь шествия волхвов под бой дунгура, что сольёт все души в одну. Лорд и сам ей частенько подпевал, когда счастье приходило в поместье с чадом али солнцем. Ноне ж он не желал её слышать.       Сан от нетерпения пел особенно горласто да покачивался из стороны в сторону, то и дело задевая своими плечами Сухёка. Тот хоть и силился хранить суровость вида, памятуя тяготы былого Зова, но всё ж тоже цвёл изнутри от духа зарождающейся жизни, что своей сладостью ворошил даже его стылые чресла. Спиной учуяв, не иначе, юный скорняк резво обернулся к ходу и спустя миг там появились волхвы, крашеная тесьма на одеяниях которых трепетала, будто языки буйного пламени. Её верно выделывали отцы его отцов.       Старейшина духовников указал босому призванному, что не подымал глаз, на место перед престолом, а сам стал между сыном божьей крови и тем, кого он избрал, чтобы продолжить свой великий род. Для седовласого Стража завета, в миру Чевона, то было наречением третьего колена, и всякий раз Праматерь испытывала его службу, будто святая кровь могла произрождаться только средь препон. Дед лорда давал сплошь пустые Зовы, покуда не понёс от городского, наречённый его сына погиб до сносей, заколотым в порыве ярости, а теперь Чевон поведёт в светлицу опальника, хоша в яме лорда ждал видный богослов, пригожий и здравствующий, наученный покорности Праматери и её кровинке, что ходит по снегу. Кто сгинет скорей, чем молвит лорду дурное али подымет руку. А теперь старейшине подавать лорду жилу, чтобы он предал того ночи.       Глухой удар посоха заставил всех замолкнуть, оборвав благую песнь на полуслове.        — О Призывающий Солнце, — взгляд каждого в гриднице взмыл к лику лорда. — Признаёшь ли ты сего ярого избранным для своего лона?       — Признаю, — Минги расправил плечи так, что из-под медвежьей шкуры показался ворот важенки.       — Берёшься ли ты принять его семя для чадородия?       — Берусь.       О милостивая Праматерь.       — Отрекаешься ли ты от прочих призванных, предавая их ночи согласно Завету?       Глас лорда не колеблется ни на миг.       — Предаю. По Завету.       По гриднице прошёлся благоговейный трепет избавления от пришлых душ. Страж завета обратил свой взор на призванного, не потрудившись избавить его от презрения. Предавший богов и братьев-духовников избран вмешаться в род священной крови… Неисповедимая Праматерь явила милость лорду и разожгла в нём горячку, неужто она благословит и семя отступника? Что станет он шептать божьему сыну в ночи?       — Ярый, наречённый избранным, клянёшься ли ты служить лону своего лорда, отдать ему семя и дух свой?       Юнхо опустился на колени. Его голос был смиренен, но он вознёсся к своду гридницы звоном.       — Клянусь, — сглотнув, он своевольно продолжил, подняв свои ясные глаза на лорда. — Клянусь жизнью, что отдам за своего лорда. Клянусь духом, что отозвался.       Он не мог иначе. Брови Уёна, что стоял теперь в тени позади престола, вздёрнулись. Пустая ярья голова. Но никто кроме прислужника не посмел возмутиться — ежели лик лорда не дрогнул, никто не скривит лица и хулы не помыслит. Обаче духовники могут и попомнить.       Минги сошёл с возвышения, и каждый его шаг раздавался в тишине так, будто снова застучали в дунгур. Он подошёл к Юнхо и положил ему на голову руку, а другую протянул вперёд. От касания к жёстким и клокастым власам ярого Минги стало чуть покойнее. Юнхо безропотно вложил в господскую длань ремни узды, коснувшись горячей кожи всего на мгновение.       Следом узда ловко миновала его голову и стала затягиваться вокруг шеи. Зубы всё стучали, покамест Юнхо покорно ждал, когда последняя костяная пряжка сомкнётся на его спине. И даже после того не посмел подняться с колен.       — Теперь ты под защитой очага. Кто посягнёт на тебя, тот посягнёт на стаю, — дух лорда на мгновение сделался едким до кашля. Вдох в груди Сана благоговейно замер, будто это его нарекли. Сердце снедало ощущение божественного. Так Праматерь любила Праотца.       Старейшина поднёс к челу лорда курильницу, чадившую густым, как пар, дымом, что вползал в ноздри и щипал очи. Ни Минги, ни Юнхо не слышали, как он бормотал оставшиеся слова благословений и молитв о чадородии. Они глядели друг на друга через клубы дыма, лорд в распахнутой важенке и его коленопреклоненный ярый, а духи их томились от невозможности коснуться.       Вход в светлицу Праматери завешен плотно, гул голосов и бой дунгура, под который их вели сюда, отсечён. Тишина, что хлынула в уши, казалась мороком, напитанным раскуренными травами. Своды светёлки были расписаны солнечно-жёлтыми маками и ягодами морошки, от вида которых во рту тут же с обилием собиралась слюна.       Минги присел на ложе, что занимало едва ли не всю светлицу, и сжался, умостив подбородок на коленях. Не от холода — его, напротив, терзал небывалый жар, такой, что пот ручьями тёк по хребту. Он не видел сложенных шкур подле ложа, не видел чаш с водой и отваром, не видел жирников, слёз земли и куколок праматери, которые спела ему стая. Он пусто зрел перед собой и даже слезы проронить не мог. Внутри собрался ком, что он не мог ни сглотнуть, ни вытолкнуть из себя, а тот всё ширился и отторгал собой думы, чувства и тело. Будто и нет Минги вовсе. Будто не уготовано ему места в этой светлице.       Юнхо стоял у завесы, всё ещё сжимая в руках узду, что Уён ослабил, невзначай коснувшись его спины, прежде чем втолкнул за завесу.       — Мой лорд... — начал он еле слышно.       — Исполняй своё обещание! — раздался сиплый рёв в ответ.        Минги схватился за полу робы и рванул, что есть мочи. Прочное шитьё не поддалось — Сухёк орудовал иглой на совесть. Лорд рванул снова, но тесьмы лишь затянулись крепче.       Он поднял взор на Юнхо, и тот не узнал в нём своего лорда.       — Помоги... — выдохнул он.       Ярмо было брошено наземь, и мех настила проглотил лязг зубов. Переступив с пренебрежением, Юнхо ринулся вперёд и схватил лорда за запястья, чтобы тот перестал суматошно затягивать швы.       — Тише. Худо себе делаете. Позвольте мне.       Разведя ладони лорда, он присел на колени и начал распускать тесьму на боку, от подколенки до самой груди. Сначала с правой стороны, а потом уж ту тесьму, что свободно тянулась до сердца. Теперь лорд дрожал в короткой исподней рубахе, что всюду липла. Минги обхватил себя руками и сжался пуще прежнего, даром что светёлку натопили донельзя щедро.       — Давайте гайно устроим вам, — прошептал Юнхо, следуя вопящему наитию своего нутра. — Лягте пока. А я мигом управлюсь.       Минги не ответил, но дал себя уложить. Юнхо оставил поцелуй на горячей щеке и отвернулся к стопке шкур, что схоронили для ложа светлицы. Присмотрелся к той, что была с длинным ворсом. Хорошо б скатать её да подстелить под спину, в ложбину поясницы, чтоб поубавить тяжесть. Мысли о чужой спине сменились осознанием, что на его собственную спину навалилось тело, делясь нестерпимым жаром, что его обуял.       — Мой лорд?..       Руки Минги обхватили его под грудью, щека легла на шею. Юнхо замер, держа мех в охапке, не ведая, как поступить, чтоб лорд пуще не раскручинился.       — Дайте постелю и лягу обымать тотчас, — наконец молвил он, будучи согнутым крюком. — В гайне мягонько будет.       Лорд смолчал, лишь ткнул носом туда, где рубаха ярого тоже вымокла от пота.       — Настил стылый… а мы босые, мой лорд.       Юнхо попытался высвободиться, но Минги лишь крепче сцепил ладони. Ярый вздохнул. Опустил песца наземь, так и не свёрнутого, и повернулся к лорду лицом. Его руки тотчас легли поверх рук Юнхо.        Минги смотрел на него глазами, в черноте которых пропали зрачки. Губы сохли, искусанные в подкравшемся беспамятстве, и на нижней запеклась крошка крови. А за его спиной даже не свито гнездо. Такое соитие боги чадом не наградят. То известно всякому сызмальства — долг ярого устроить гайно своему тепляку и лелеять горячного до третьего дня, покуда не настанет пора молить Праматерь о благословении.       И тогда взор Юнхо упал в дальний угол светёлки. Там, среди кулей с сушёными ягодами и свёртков со съестным, лежал он. Ворот из кишок, вычищенных до незримости и сплетённых в тугой обруч. Чтоб горячный ярый не оставил непрошенной метки, подло связав себя с божьей кровью.       — О милостивая Праматерь, — выдохнул Юнхо.       Лорд прояснился в лице, но следить за взглядом наречённого не стал.       — Что стряслось?       — Ворот, — Юнхо уже не видел лика лорда перед собой, не чуял жара ладоней, лишь этот проклятый обруч занимал все его мысли. — Мы забыли... Я забыл.       Он подался вперёд, на миг запамятовав, что лорд держится за его руки. Тот его не отпускал.       — Куда?       — Ворот.... — Юнхо кивнул головой в сторону угла. — Надеть надобно. Немедля. То беспечно… мы как отроки неразумные, да простит нас Праматерь.       Юнхо сделал шаг, но Минги не выпускал его запястий, не позволяя и шевельнуться. В лорде силы было с лихвой и без горячки.       — Пустите, — попросил Юнхо. — Мой лорд. Пустите, я надену.       — Не пущу.       — Пока я не утратил силы мыслить ясно. Умоляю вас.       Минги оглядел его мутным взором.        — А ежели такова моя воля?       Дыхание наречённого оборвалось. Прежде чем он сумел что-либо измыслить, его губы прошептали:       — Нельзя…       — Ты снова мне перечишь. Я велю тебя наказать.       — Секите. Но в вороте. Лорд сжал руки Юнхо сильнее, что-то под его пальцами двинулось, и ярому стало больно.       — Мой лорд…        Вновь долгий, неясный взгляд. Лорд медленно разжал персты. Юнхо тут же ринулся схватить воротник, пахнущий солью и смертью. Вернулся к ложу, усадил на него лорда.       — Подымите чело маленько, — велел он таким голосом, будто молил о самой непростительной на свете милости.       Лорд повиновался. Надутые губы вытянулись в недовольную черту. Юнхо обернул полосы вокруг его шеи, похолодевшими перстами затянул узел. Убедился, сунув палец меж кишками и кожей, что ворот не давит сверх меры. Выправил из-под него чудное ожерелье из зубьев и пригладил его, кончиком перста пересчитав подвесы.       — Вот так, — выдохнул он.       И только тогда позволил себе посмотреть на лорда, коего он сберёг от самого себя. От того зверя, что сидит у него меж животом и грудиной, и ярмо для которого было сброшено без оглядки. Минги поднял руку, провёл вдоль ворота и поморщился. Тонкие мутно-белые полосы обвивали его шею от подбородка и крались к плечам.       — Мерзость, — сказал он, улёгшись, — я как пёс в упряжи. Вяжут по рукам и ногам, ещё и нагой, аки животина.       — Это забота. Порой лишь неволей мы можем уберечь. Когда не втолковать иначе, — ответил Юнхо, глядя, как босые пяты исчезают в мехах.       — Стели скорей. Спине жёстко.       — Серчаете на меня?       Лорд отвернулся.       Споро разложив припасённые меха, за чем Минги изредка поглядывал, Юнхо, чтобы занять руки, завернул ярмо в важенку и снёс в злосчастный угол. Слова вертелись на языке, да всё не те. Когда он повернулся к ложу, лорд неуклюже лёг на живот и скрыл свой лик в мехах. Дышать в шкуру наверняка сыро и жарко. Он тихо сел на край лежанки и всё не мог оторвать взгляда от изгиба спины, что резво перетекал в налитое гузно. Рубаха его ничуть не скрывала, и ярому пришлось сжать кулаки, чтоб не схватиться за то, чего касаться дозволения не было.       — Мой лорд, я…       — Я не желаю слушать твоих извинений, — раздалось из мехов.       — Взгляните на меня.       — Сего я тоже не желаю.       — Отчего же? Рожа у меня крива? — Юнхо забрался на лежанку с ногами и тоже зарыл их шкуре.       — Рожа твоя вечно говорит всякое, от чего внутри всё наизнанку лезет.        — Я замолкну, коли так.       Наречённый закинул ногу на ногу и выдохнул, отведя рубаху от шеи из-за горячной духоты. Ни одно из наставлений Уёна, что он мог упомнить, не годилось. А он бы непременно управился и с воротом, и с обидой в два слова. Глаза ярого невыносимо тянуло к средоточию сладости, от которой дышать становилось всё тяжелее. Стоило Юнхо чуть шевельнуть пальцами, как к ним приливали воспоминания о мягкости господской кожи. О лёгком пушке и влаге, что крала себе блеск жирника. Улёгшаяся тишь делала сии грезы ощутимее стократ, поработив все прочие думы. Быть может, зря его избавили от узды.       — Ведомо мне, куда ты глядишь, — пробормотал Минги спустя время. — Дух выдаёт. Тронь.       — Вы боле не сердитесь?       — Сержусь, — ответил лорд со смирением отбушевавшего отрока и чуть шевельнул стёгнами. — Но… ежели мы станем медлить, не будет у меня ни наследника… ни того, на кого я смею сердиться без страха потерять.