Если любишь, убьёшь

      Кейго в очередной раз выглянул в окно: никого. Пустынную улицу захудалого района не освещали ни неоновые вывески магазинов, ни фонари, только луна. Ночь выдалась безоблачной, поэтому в лунном свете Кейго надеялся разглядеть того, кого ждал и ради кого снова и снова рисковал своей карьерой и репутацией. Теперь, после смерти Твайса в особняке Гунга и эффектного воскрешения Тойи Тодороки им нельзя видеться. Для этого нет буквально ни одной разумной причины. Они враги и должны встречаться только на поле боя, но никак не в квартире, арендованной под вымышленным именем.       Ключ щёлкнул в замке, и Кейго резко обернулся к двери. Всё-таки пропустил. Он не стал включать свет — слишком опасно. Глаза давно адаптировались к темноте, и он сразу различил знакомый силуэт, возникший в проёме двери. Белые волосы — Кейго всё ещё не привык к их новому цвету — серебрились в лучах мягкого лунного света. Многочисленные скобы, заклёпки, серёжки и весь тот металл, что он постоянно носил на себе, неярко поблёскивал.       Даби. Теперь Кейго знал, что его настоящее имя — Тойя Тодороки, и что он старший сын Индевора, много лет считавшийся погибшим. Знал и то, что он сжёг больше тридцати человек, а больше всего на свете хочет убить того героя, которого Кейго превозносил с детства и уважал до сих пор. Всё это было важно на бесконечных совещаниях героев, в кабинетах Комиссии по безопасности, но не здесь, не в этой крохотной квартирке на отшибе цивилизации, не в объятиях целующего его Даби.       Их потянуло друг к другу сразу, с первой встречи. Поначалу всё было довольно агрессивно: грубый флирт, прокушенные губы, вырванные волосы, синяки, ожоги и царапины. Однако чем дольше продолжались их отношения, тем сильнее Кейго и Даби в них увязали. За тот период времени, который Кейго был шпионом в стане врага, они встречались почти каждый день. Иногда по работе, но гораздо чаще для взаимного удовольствия. Агрессия постепенно сменялась нежностью. Требовались немалые усилия, чтобы помнить о том, что они прежде всего враги, а уже потом любовники. «Ему нельзя доверять, помни об этом», — раз за разом твердил себе Кейго, плавясь в объятиях Даби. Несмотря на богатую шпионажем биографию, это давалось ему непросто. Даби, судя по всему, тоже.       Вероятно, именно поэтому их неожиданное столкновение в штабе Фронта освобождения вышло таким кровопролитным. Кейго не поверил показному равнодушию слов Даби. «Мне всё равно, выживешь ты или нет», как же! За время их знакомства он уже достаточно изучил своего любовника, чтобы понять, что им руководит не здравый расчёт, а ярость из-за предательства человека, которому он всё же начал немного доверять. Даби мог убить его в тот день. Если бы не помощь Токоями, от Кейго остались бы только обугленные кости.       На следующий день Кейго проснулся от запаха дыма, а это было чертовски странно, учитывая, что он лежал на больничной койке в ожоговом отделении. Повернув голову к окну, он увидел знакомый силуэт и вздрогнул от неожиданности. Даби сидел на подоконнике, вытянув длинные ноги, курил и, не мигая, пристально глядел прямо на Кейго. Можно сказать, изучал.       Если бы Кейго мог говорить, то обязательно спросил бы, какого чёрта один из самых разыскиваемых в Японии преступников забыл в больничной палате героя, которого сам же сюда и отправил. К сожалению, говорить он не мог, поэтому Даби получил в лицо кончиком единственного сохранившегося малого пера. Даби стёр кровь со щеки, а потом вдруг поднёс перо к губам и поцеловал.       — Ты же это чувствуешь? — спросил он, ухмыляясь.       Кейго показал ему средний палец. Разумеется, он чувствовал и поцелуй, и тёплое дыхание, и прикосновение рук, поглаживающих перо. Чувствовал так, как будто Даби целовал его самого.       — В следующий раз останусь подольше. Возможно, ты будешь в другом настроении.       Даби опустил перо в карман брюк и вылез в окно. Ещё некоторое время Кейго чувствовал тепло его тела, а потом связь с пером прервалась.       Даби приходил в больницу снова и снова. Пользуясь тем, что Кейго временно не мог говорить, разглагольствовал сам. Болтал о всякой ерунде. Например, о том, что кофе в больничном автомате слишком сладкий для него, «а для птички в самый раз» и оставлял банку на тумбочке. Или о том, что его любимый цвет — красный, как будто Кейго так важно это знать. И, конечно же, теперь он звал Кейго только настоящим именем, никакого геройского прозвища.       Старания Даби по налаживанию отношений не прошли даром: в какой-то момент Кейго поймал себя на том, что больше не злится. В конце концов он знал, на что шёл, выполняя задание Комиссии по внедрению в армию Освобождения.       То, что Даби до конца не доверял герою, пытающемуся втереться в доверие к злодеям, было вполне логично. Даби умён и подозрителен. Со стороны Кейго было крайне самонадеянно думать, что такой человек позволит себя одурачить. Зато стоило бы повнимательнее следить за развешанными по штабу Фронта освобождения видеокамерами, а также собственными словами и поступками. Он не хотел убивать Твайса, ему пришлось так поступить, но для общественности это не имело никакого значения. Герои не должны убивать — и точка. Отныне от репутации Ястреба и Индевора остались одни клочки, прямо как от крыльев после синего пламени. Спасибо Даби и его изобретательным способам мести.       Был ли Даби больным ублюдком? Безусловно. Сказывался ли каким-то образом этот факт на его привлекательности в глазах Кейго? Отнюдь. Иногда хотелось выть от безысходности из-за того, что всё получилось именно так. Почему ему не мог понравиться кто-то другой? Пусть не герой, а обычный человек. Не безумец, который даже не скрывает этого.       Сколько часов они провели вместе, наплевав на приказы своих боссов, на доводы рассудка и стену, которая разделяла героев и злодеев? Воспоминания об этом времени — лучшем в его жизни, если честно — днём Кейго пытался затолкнуть в дальний уголок памяти. Он не хотел бы помнить этих поцелуев, прикосновений, нежности, с которой Даби обращался с ним, и страсти, с которой они занимались любовью. Но он помнил и каждый раз, когда Даби звонил ему и назначал свидание, соглашался без колебаний. Он отвечал на его звонки всегда, даже когда находился на задании рядом с другими героями.       За несколько недель голос вернулся, крылья отросли до такой степени, что Кейго мог нормально летать, и о схватке в штабе напоминали только шрамы на спине и лице. Даби никогда не извинялся за них, да и странно было бы ожидать от него извинений. Злодей есть злодей, его совесть сгорела вместе с настоящим именем. Единственное, что можно было принять за раскаяние — это его привычка зацеловывать шрамы, оставленные пламенем.       Они жили сегодняшним днём: теми часами, а иногда и минутами, что им выпадали наедине. Говорили мало и никогда о важном — планах Все За Одного, Лиге злодеев и прочем. В очередной съёмной квартире или на заброшенном складе они вместе с одеждой словно сбрасывали свои социальные роли и становились обычными людьми без тягостного прошлого и туманного будущего. На собраниях героев, на которых обсуждался план уничтожения Шигараки и его подручных, Кейго по большей части молча улыбался и про себя молился об одном: только бы ему не пришлось сражаться против Даби.       В стране царил хаос, а они любили друг друга на фоне катастрофы.       Главные тюрьмы пали, несколько тысяч преступников сбежало. Многие герои ушли в отставку, потому что не справлялись с объёмом навалившейся на них работы и недовольством общественности. Горели города, торжествовали мародёры, Все За Одного готовился захватить Японию. День за днём Кейго вместе с Индевором и Джинсистом занимался расследованием, а в перерывах встречался с одной из главных целей этого расследования и ни слова не говорил об этом героям. Было ли это честно по отношению к ним? Кейго старался об этом не задумываться.       — Мне кажется, мы оба сошли с ума, — сказал он как-то, лёжа в объятиях Даби на футоне в нескольких километрах от того места, где чуть не погибла Леди Наган.       — Жалеешь? — поинтересовался тот, накручивая золотистый локон на палец.       Кейго вздохнул и покачал головой:       — Нет. Просто мне бы хотелось, чтобы всё было немного иначе.       — Мне тоже. Надеюсь, в следующей жизни мы будем на одной стороне, — сказал Даби и прикоснулся губами к его виску.       Следующая жизнь. Да, он прав, на неё вся надежда, даже если на самом деле её не существует.       Сейчас им выпало целых два часа наедине — большая удача. Не нужно было торопиться и любить друг друга впопыхах. Они так и не включили свет, луна позволяла видеть достаточно. Плащ Даби, звякнув металлическим декором, свернулся у ног, как послушный зверь.       Кейго любил этот плащ и частенько примерял его, пока отросшие крылья не начали царапать подкладку. Плащ был длинноват и узковат в груди, пах дымом, но он был частью Даби, и остальное не имело значения.       Подняв руки, Кейго пошевелил по очереди правым и левым крылом, чтобы помочь Даби снять с него футболку. В начале их отношений Даби никогда не раздевал любовника полностью: его раздражала необходимость «выуживать птичку из гнезда». Через некоторое время он наловчился и уже стягивал с Кейго одежду быстрее самого хозяина. Вот и сейчас футболка молниеносно проскользнула вдоль перьев и полетела вниз. Холодный ветер из открытого окна заставил разгорячённую кожу покрыться мурашками. Даби легонько подтолкнул Кейго к кровати и, дождавшись, пока он ляжет на спину, накрыл его собой.       Луна ласкала нежным светом двигающиеся в едином ритме тела. Её луч выхватывал то серёжку в ухе, то ногти, впившиеся в спину под лопатками, то искажённое в сладкой агонии лицо.       За окном выли сирены, кричали люди, заливались лаем собаки, гудели вертолёты. А съёмную квартирку наполняли звуки ритмично поскрипывающей кровати, шлепков обнажённых тел, хриплых стонов и поцелуев. Кто на самом деле сходил с ума: влюблённые или мир, который сделал их врагами?       — Я хочу попросить тебя об одной маленькой услуге, — негромко сказал Даби, когда они, отдышавшись, нежились в объятиях друг друга.       Несмотря на то, как расслабленно он водил кончиками пальцев по лицу Кейго, тот понял, что речь идёт о чём-то важном, и напрягся в ожидании продолжения.       — Скоро новая битва, можно даже сказать — война. И в этой войне мы, разумеется, будем друг против друга.       «Мы не говорим об этом!» — хотелось крикнуть Кейго, но он заставил себя промолчать.       — Скорее всего, мы с тобой видимся в мирной обстановке в последний раз.       Эти слова моментально разрушили атмосферу параллельной реальности, которую они так старательно создавали, находясь наедине. Повисла напряжённая пауза. Кейго закрыл глаза, попытался сосредоточиться на ласкающих руках, но не смог. Перед мысленным взором возникла картина недавнего собрания героев. Всё уже решено. Дата операции по обезвреживанию Все За Одного, Томуры Шигараки и их армии назначена. Все За Одного, со своей стороны, тоже готовился перейти в наступление. Знал ли о его планах Даби, Кейго не представлял. Расспрашивать об этом было и опасно, и бессмысленно. Он вздохнул и серьёзно спросил:       — Чего ты хочешь от меня?       — Ничего невыполнимого, — откликнулся Даби. — Речь не идёт о том, чтобы ты примкнул к нам, помог, передал мне информацию или что-то в этом духе. Я всего лишь попрошу тебя убить меня.       Кейго резко распахнул глаза, оттолкнул ласкающую его руку и уселся на кровати. Даби улыбнулся ему с таким невинным видом, как будто попросил списать домашку.       — Если это шутка, то не смешная, — мрачно сказал Кейго, скрестив руки на груди.       — Я и не шучу.       — Тогда ты псих.       — А ты только что это понял?       Даби широко ухмыльнулся своей безумной улыбкой. В его ярко-голубых глазах блеснули решимость и отчаяние.       — Я — герой, я не убиваю людей, — заявил Кейго и сразу же пожалел о своих словах. Даби раскопал его прошлое, он прекрасно знает о том, какие приказы выполнял герой Ястреб, работая на Комиссию по безопасности. И это не считая того, что он собственными глазами видел смерть Твайса.       — Я прошу тебя об этом именно потому, что ты уже убивал. По крайней мере, это первая причина, — задумчиво проговорил Даби и замолчал.       — А вторая? — не выдержал этой паузы Кейго.       Даби вдруг прильнул к нему и поцеловал. Глубоко, отчаянно, как будто прощался и хотел напоследок ощутить всю сладость и горечь этого последнего поцелуя.       — Ты любишь меня, — прошептал Даби, глядя Кейго прямо в глаза. — Вот вторая причина, по которой ты меня убьёшь.       — Чертовски логично.       Кейго заставлял себя говорить с сарказмом в голосе, потому что по глазам Даби, по их обжигающе ледяному пламени понимал: он не шутит.       — Как ты уже понял, я ненавижу своего папашу Энджи Тодороки. И я сделаю всё, чтобы сдох он и вся его проклятая семейка.       — Твоя семейка.       — Ага. И поэтому я сдохну вместе с ними.       Они сидели так близко друг к другу, что почти касались носами. Взгляд Даби гипнотизировал, но Кейго заставил себя оторваться от его глаз и посмотрел в окно.                          Несколько минут прошло в молчании, потом Даби встал и медленно оделся. Порывшись в карманах, вытащил оттуда красное перо, которое, по-видимому, носил с собой всё это время, поцеловал его и положил на стол. Кейго следил за его движениями и не шевелился. Часы на стене тикали невыносимо громко, а, может быть, это кровь стучала в ушах.       — Если всё пойдёт по плану, твоя помощь не понадобится, — проговорил, наконец, Даби. — Но если нет… если ему придёт в голову держать меня в какой-нибудь капсуле жизнеобеспечения, или в коме, или другим искусственным способом продлевать моё существование, тогда убей меня. Не позволяй ему сделать меня овощем.       — Почему ты не хочешь дать отцу шанс искупить вину?       — У него для этого есть другие дети. Добрые. Прощающие. Нормальные, — последнее слово он произнёс с горьким смешком, но тут же заговорил прежним спокойным тоном: — Ты бы дал своему отцу шанс искупить вину таким образом?       — Это разные вещи, Даби, не сравнивай! Мой отец был уродом, каких поискать. Твой — просто ошибался. Он не бил тебя, не издевался, не закрывал дома без права выйти на улицу.       — Ну да, мой всего лишь забыл о существовании своей неудавшейся марионетки, когда я перестал его устраивать.       Кейго тяжело вздохнул и покачал головой. Убедить Даби в чём-либо было невозможно, он всегда и во всём поступал по своему. Вот и сейчас его лицо выражало непоколебимую решимость. Зная о характере Тойи от его родителей, Кейго понимал, что такое упрямство не побороть. Он будет настаивать на своём, даже если сам пострадает от этого.       — Я не хочу никого убивать. Больше — нет. И ты не станешь исключением, — тихо, но твёрдо сказал Кейго. Это единственное, что он мог сделать.       Даби долго молча смотрел на него, потом подошёл к входной двери. Последнее, что услышал Кейго перед тем, как он растворился в ночи, было:       — Если любишь, убьёшь.       После такого разговора Кейго не мог оставаться в этой квартире в одиночестве. Забрав перо, оставшееся до встречи со Всемогущим время он бродил по ночным улицам. Низко опустив голову, Кейго вспоминал о чутких пальцах, с нежностью перебиравших красные перья, о губах, оставлявших влажные дорожки на шее и груди, о глазах, таивших в себе целое море боли и одиночества.       Давным-давно, ещё ничего не зная о родстве Даби с Индевором, Кейго наивно попытался убедить его бросить всё, пока не поздно, и уехать из Японии. Он и сам был готов бежать с ним, чтобы быть не по разные стороны, а вместе. Ни от кого не прятаться и не ждать неизбежного конца. Даби в ответ рассмеялся и назвал его фантазёром.       — «Долго и счастливо» — это не про нас, дурачок. Я уже давно мёртв, меня держит здесь только необходимость отомстить кое-кому. И ещё ты. Без тебя моя так называемая жизнь была бы куда скучнее.       Кейго не понравился этот диалог, и он больше не заводил разговоров на эту тему. Но сейчас, бродя по полуразрушенному городу, он осознал истину, которая всё это время маячила перед носом, но он отказывался её замечать.       Даби хотел умереть.       Во время пожара в лесу Секото Тойя Тодороки в каком-то смысле действительно погиб. Его тело подлатали, но душу уже было не спасти. Новая личность по имени Даби пылала лишь ненавистью к отцу и жаждой мести. После исполнения того, что он считал своим долгом, он и сам должен был умереть. Кейго хотелось бы этому помешать, но он знал, что любые попытки образумить Даби обречены на провал. Его можно посадить в тюрьму, можно ввести в искусственную кому, но нельзя заставить полюбить жизнь снова. Эта мысль приводила в отчаяние.

***

      Когда во время битвы со Все За Одного в наушнике раздалось бодрое «Шото победил Даби», Кейго перестал дышать. Перед глазами всё поплыло. Он словно сквозь слой ваты услышал, как Все За Одного разглагольствует об отношениях Героя номер один с собственными детьми, а потом, повернув голову, заметил остановившийся взгляд Индевора. Жив ли Даби? Наверное, в ту минуту этот вопрос занимал их обоих, несмотря на то, что битва с врагом была в самом разгаре.       Эта мысль жгла на переферии сознания и в тот момент, когда Кейго спасал учеников от Все За одного, и когда Индевор нанёс врагу несколько сильнейших ударов и, казалось, выиграл бой. И отпустила, только когда Кейго своими глазами увидел Даби, выходящего из портала. Выглядел он чудовищно: схватка с Шото не оставила на нём живого места. Они встретились взглядом всего на миг, но этого хватило, чтобы заставить Кейго содрогнуться от ужаса.       Даби сохранил кровь Твайса и вместе с Тогой устроил парад Грустного человека. Несмотря на то, что героям теперь приходилось сражаться с бесконечными клонами Бубайгавары, Кейго не мог не восхищаться дальновидностью и хитроумием Даби. Его никогда нельзя было недооценивать.       Кейго, наконец, понял замысел Даби, когда увидел огромный синий шар в небе над Гунга. Он собирался умереть и унести на тот свет всех, кто находился в радиусе поражения. Прежде всего, конечно, своего отца. Сам Кейго тоже находился в радиусе поражения; он ощущал жар, исходящий от парящего в небе Даби. Даже если бы он хотел оказаться подальше отсюда, то не смог бы: Все За Одного украл «Крылья ярости», а на своих двоих Кейго с такими ранами способен был разве что стоять, но не идти. Кроме того, нужно было защищать раненых детей от клонов Твайса.       «Может быть, и хорошо, что мы умрём вместе», — невесело подумал Кейго, беря в руки меч. — «По крайней мере, мне не придётся убивать тебя самому».       О том, что случилось после, Кейго узнал уже в больнице, от Джинсиста. Сам он помнил только вспышки в небе, гигантский ледяной купол и полчища парящих Твайсов. Потом багровая пелена застила глаза, и он потерял сознание.       Пока Джинсист монотонно рассказывал ему о ранениях героев и невероятном чуде — никто не погиб, Кейго несколько раз порывался пошевелить крыльями — инстинктивный жест, к которому он привык с детства — и каждый раз с досадой останавливал себя. Нет больше причуды, нет больше героя Ястреба. Остался только Кейго Таками: обычный человек с целыми руками и ногами, но с дырой в груди. Его сердце взорвалось в ту ночь в небе над Гунга, вместе с Даби.       — Химико Тога погибла, — негромко сказал Джинсист, заставляя Кейго вскинуть голову и посмотреть на себя. — В итоге, из Лиги злодеев умерли только она, Все За Одного и Томура Шигараки. Можно считать своеобразной удачей, что все остальные выжили.       — А как же Даби? — хрипло спросил Кейго. Он вытянулся в струну и вцепился перебинтованными пальцами в покрывало, ожидая ответа, словно приговора. Он видел взрыв в небе собственными глазами. Даби не мог остаться в живых.       — Шото успел спасти его и остальных, протянул им нить помощи. Тот ледяной купол — его рук дело. Тойя Тодороки получил страшные ожоги от собственного пламени, обуглился почти до состояния скелета, но его поместили в капсулу жизнеобеспечения в строго охраняемую больницу для опасных преступников. Я слышал, как Индевор договаривался об этом с Цукаути. После выписки он собирается навещать старшего сына каждый день и разговаривать с ним. Невероятно, что Даби всё ещё жив, правда?       Кейго нашёл в себе силы только молча кивнуть. Ему хотелось кричать, плакать и смеяться одновременно. Слёзы подступали к горлу. Кейго почувствовал, что ещё немного, и у него начнётся истерика. Под предлогом плохого самочувствия он выпроводил Джинсиста из палаты, зарылся лицом в подушку и завыл.       «Если любишь, убьёшь», — прозвучало в голове. Эти слова били больнее ударов Все За одного. Больнее всего, что Кейго когда-либо испытывал.       Из Даби вышел отличный предсказатель: его действительно заставили жить. Если, конечно, такое существование можно назвать жизнью. Кейго понимал Индевора, его желание напоследок пообщаться с сыном и попросить у него прощения, но знал и то, что Даби это не нужно. Попытки отца помириться скорее разозлят его, чем растрогают. К сожалению, время воссоединения семьи было безвозвратно упущено.       Кейго сопоставлял историю Тойи Тодороки с собственной и понимал, что у них много общего. Вся разница между ним и Тойей состояла в том, что Кейго повезло чуть больше. Причуда не уничтожала его изнутри, а, наоборот, спасала и давала надежду на будущее. Именно из-за «Крыльев ярости» он попал под опеку Комиссии по безопасности, где жил припеваючи в то время, как Тойя выживал в полном одиночестве и сходил с ума. Если бы сейчас отец явился к Кейго и попытался наладить отношения, он бы просто развернулся и ушёл, чтобы не иметь с этим человеком ничего общего. Даби не мог развернуться и уйти. Помещённый в капсулу в охраняемой больнице, он больше не имел возможности управлять своей жизнью и телом. Кейго не хотел вновь становиться убийцей, но Даби был прав: он слишком любил его, чтобы позволить так издеваться над ним.       Справившись с собой, Кейго вновь уселся на больничной койке. Его взгляд упал на перо, лежавшее на тумбочке и хранившее ещё тепло рук Даби и след его поцелуя. Каким-то чудом оно пережило битву и уцелело. Кейго взял перо и принялся крутить его в руках, обдумывая план дальнейших действий.       Первым делом предстояло узнать, где держат Даби, и сделать это таким образом, чтобы ни Индевор, ни Цукаути ничего не заподозрили.       Едва оправившись от ранений, Кейго выписался из больницы, забрал рабочий ноутбук и вернулся обратно якобы для того, чтобы навестить выздоравливающих друзей и учеников. Среди полезных вещей, которыми его снабдила Комиссия по безопасности, были программы слежения. Кейго улучил момент, когда Индевора увезли на процедуры, и скачал такую на его смартфон. Теперь он мог отслеживать перемещения Героя номер один. Подумал о том, стоит ли установить прослушку, но решил, что не выдержит разговоров Тойи с отцом.       Врачи выписали Индевора через неделю. Каждое утро из этих семи дней Кейго просыпался с мыслью о ещё одних сутках мучений Даби. Его обгоревший труп снился по ночам, просьба убить преследовала ежечасно. Но вот, наконец, этот день настал: программа показала локацию Индевора в необычном месте. Стандартные карты обозначали здесь светло-серое здание без опознавательных знаков, но с огромным забором. Военные карты, которыми также располагала Комиссия по безопасности, говорили, что это секретная тюрьма с функцией принудительного поддержания жизни злодеев.       На следующее утро Кейго уже взирал на крепкие стены этой тюрьмы в соответствующем маскараде: парике, гриме и линзах. Пожалуй, это был единственный раз, когда отсутствие крыльев стало плюсом — такую приметную деталь под одеждой не спрячешь.       Попасть внутрь оказалось проще, чем рассчитывал Кейго. Вероятно, из-за того хаоса, который всё ещё царил в тюрьмах и в стране в целом. Он представился курьером, вырубил открывшего ему дверь охранника, нашёл в подсобном помещении форму местного персонала и, переодевшись, окончательно перестал напоминать самого себя.       Чтобы найти капсулу, в которой держат Даби, Кейго пришлось поплутать по тёмным коридорам, прислушиваясь к разговорам, которые вели между собой служащие. С перьями, конечно, подслушивать было намного сподручнее, но Кейго не зря столько лет обучался шпионажу. Он и без причуды умел определять расстояние до объектов и количество людей в помещениях.       В конце концов он вышел в большой белый зал, центральное место в котором занимало нечто, закрытое затемнённым ударопрочным стеклом. Кейго скорее почувствовал, чем догадался, что именно там спрятана капсула жизнеобеспечения. Он нашёл Даби.       Справа от стекла за столом с мониторами сидел человек в такой же форме, как у Кейго.       — Эй, привет! — бодро воскликнул Кейго.       Человек в форме обернулся и удивлённо спросил:       — Вы кто?       — Новенький, прислали из соседней префектуры. Говорят, вы тут зашиваетесь.       — Есть такое, не спим почти, — ответил служащий и словно в подтверждение своих слов широко зевнул.       — Ну вот, для этого я здесь! Заменю тебя, посижу тут. А ты иди поспи. Не знаешь, во сколько его навещают? — Кейго непринуждённо кивнул в сторону капсулы. Теперь он отчётливо видел её очертания.       — Через три часа его отец приедет.       — Тогда поставь будильник, потом заменишь меня. А пока всё равно ничего важного не происходит. Не сбежит же он в самом деле, — фыркнул Кейго.       После недолгого спора уставший служащий уступил. Он показал Кейго мониторы, демонстрирующие пульс, частоту дыхания и сердечную деятельность заключённого-пациента, а также панель, переливающуюся десятком разноцветных лампочек. Здесь располагалось несколько регуляторов, ручек и один огромный рычаг, имевший всего два положения: «Включить» и «Выключить».       — Главное, ничего там не трогай, — напутствовал его служащий, уходя. — Если какая-то лампочка погаснет или замигает, разбуди меня.       — Обязательно! Приятных снов!       Оставшись в одиночестве, Кейго смахнул с лица дежурную улыбку и подошёл к панели. Один из регуляторов обозначал положение капсулы. Кейго повернул его, и сразу вслед за этим поднялась капсула, являя единственному зрителю то, что осталось от Даби. Кейго приблизился и невольно приложил ладонь в перчатке к стеклу.       Всё тело Даби было перебинтовано и жёстко зафиксировано. Даже если бы он захотел пошевелиться, механизм не позволил бы ему это сделать. Большую часть лица скрывала маска, но глаза и рот, лишённый губ, оставались открытыми. Дыхание было очень тяжёлым и прерывистым. Кейго каждой клеточкой чувствовал эту боль: и физическую, и душевную. Даби заперли здесь, принудили к жизни, каждая лишняя секунда которой давалась страшными мучениями. Ему даже не дали возможности заткнуть уши, чтобы не выслушивать отца, которого он ненавидел.       — Жестоко, — вслух сказал Кейго.       Мертвец открыл глаза. Их яркая голубизна ещё отчётливее сияла на фоне почерневших останков и гроба, который по ошибке называли капсулой.       — Ты… пришёл, — c видимым усилием проговорил Даби, узнав Кейго по голосу, и зашёлся сухим кашлем.       — Ты уверен, что всё ещё хочешь этого? — на всякий случай уточнил Кейго. Кто знает, вдруг вчерашняя встреча с отцом что-то изменила.       — Да. Там панель... рычаг, — прохрипел Даби.       В глазах Даби больше не было ни решимости, ни безумия, только усталость. В который уже раз Кейго спросил себя: почему, ну почему они не встретились раньше, когда были детьми, и когда им обоим так нужна была поддержка? Почему жизнь так не справедлива?       — Крылья… где они? — вдруг спросил Даби.       — Теперь я беспричудный, спасибо Все за Одного.       — Мне жаль.       — Знаешь, — проговорил Кейго после секундного молчания, — я тоже надеюсь, что в следующей жизни мы будем на одной стороне.       Даби вздрогнул; монитор, демонстрирующий его пульс, показал увеличение показателей. Он волновался. Несмотря на близость долгожданной смерти, усталость и невыносимую боль, он волновался от таких простых слов.       — Я тоже… люблю тебя.       Это было уже слишком. Они никогда прямо не признавались в чувствах, потому что осознавали всю обречённость этой любви. Это была одна из негласных договорённостей в их отношениях, но сейчас, на пороге смерти, все правила перестали иметь значение. Пелена слёз мешала Кейго видеть чётко, но он всё равно различал два ярко-голубых сияющих глаза, смотрящих прямо на него. Голос дрогнул, когда он попросил:       — Закрой глаза, мне так будет легче.       Даби исполнил его просьбу и проговорил:       — До встречи… в следующей… жизни… Кейго. Прощай.       — Прощай, — ответил тот.       Подойдя к панели, он глубоко вдохнул и рванул рычаг вниз.

***

      Поскольку Кейго сразу после остановки сердца Даби вернул рычаг в прежнее положение, и никто не видел его, кроме охранника и сонного служащего, которые молчали ради собственной безопасности, смерть Тойи Тодороки была признана несчастным случаем.       На церемонии прощания Кейго не отпускало чувство неправильности происходящего. Индевор настоял на том, чтобы поставить рядом с гробом портрет тринадцатилетнего Тойи: без ожогов и скоб, в школьной форме. Именно таким его хотела запомнить семья: чистым, невинным мальчиком, который мечтал стать героем.       Рэй и Фуюми плакали навзрыд, Индевор тоже промокал глаза платком. Нацуо сурово сжимал челюсти и хмурился. По лицу Шото трудно было прочитать эмоции, но в своей речи он жалел о том, что у него не было возможности узнать старшего брата получше.       Кейго пришёл лишь для того, чтобы отдать дань уважения бывшему Герою номер один. Казалось, только он понимал, что эти похороны — повод не для грусти, а для радости. Праздник в честь того, кто так хотел уйти, и кому, наконец, позволили это сделать.       На алтаре в доме Кейго благовония курились рядом с настоящим портретом, а не той идеальной картинкой, которой родственники отгородились от преступлений Даби и его боли. Это была единственная фотография, которую Кейго сделал, пока Даби спал у него на коленях. Его лицо было умиротворённым, глаза закрытыми. Рядом с фотографией лежало спасённое красное перо. Формально Кейго убил любимого человека, но если бы Даби с портрета мог говорить с ним, он сказал бы только одно слово.       Спасибо.