ближе

Авантюрин знает, что значит терять. Терять дом, терять надежду, терять любимых людей. Авантюрин знает. Он живёт с этим чувством потери уже не первый год. Авантюрин знает, как ощущаются тяжёлые кандалы на запястьях и грубые пальцы на хрупкой шее. Как ощущается боль от безысходности, кислотой разъедающей внутренности. И как эта острая боль превращается в самый настоящий ад. Авантюрин старается не вспоминать. Не вспоминать о том, каково это держать на руках ледяное тело той, чьи нежные прикосновения и ласковые слова до сих пор отзываются теплом в сердце. Он старается забыть, как хрустит на зубах песок и как горяча раскаленная сталь на коже. Он старается забыть, но не забывает собственный истошный крик, раздирающий горло, и гул крови в ушах, когда черные цифры навсегда вырисовываются на шее. Выжить любой ценой — вот, что важно. Он потерял близких. Он потерял себя (его продали, его не может существовать). Других близких больше не должно быть. Другого себя просто не существует. И пусть терять себя всё ещё неприятно и даже больно (во всех смыслах), терять родных — самое страшное, что есть во вселенной. И он не хочет снова попасть в эту ловушку. Он знает: они все умрут, а он останется, потому что так завещала Треокая Гаятра, поцеловавшая его удачей в лоб. И тем страшнее Авантюрину, когда он понимает, что какой-то доктор, временно работающий на КММ, становится для него больше, чем коллегой. Вовсе не очередной разменной монетой и не фишкой на столе, как он привык с тех пор, как стал Авантюрином. Авантюрин знает, что Рацио в нём заинтересован, как бы тот не прятал взгляд и не хмурил брови, как бы тот не пытался замаскировать всё сарказмом и своей душностью. Но вся проблема в том, что Авантюрин знает, что взгляд Рацио не тот сальный, который бросают на него женатые мужчины среднего возраста, когда он заключает сделки, а потом трахается с ними, и не тот приторно-сладкий, которым смотрят замужние женщины в шубах за миллионы кредитов, раздевая его у себя в мыслях. О нет, взгляд Рацио намного хуже. Он не просто хочет его нагнуть, он хочет отдаться сам, он хочет поделиться с Авантюрином чем-то большим, чем телом, он, кажется, хочет его любить. Но Авантюрина нельзя любить. Авантюрин небезопасный. Авантюрин лживый. Авантюрин грязный. Почему Рацио этого не понимает? У Рацио высших образований больше, чем у Авантюрина фишек в рукавах. Зачем. Глупый. Доктор. Так. О нём. Беспокоится. Рацио даже не испытывает отвращения, когда они изредка соприкасаются друг с другом телами (случайные касания делают с Авантюрином что-то, что он не может себе объяснить, как будто пожар на кончиках пальцев и приятное тепло в груди) и душами (пьяные разговоры, и как Рацио вообще терпит его). Более того, Рацио смотрит на него как на кого-то, кого нужно защитить, даже когда безбожно ворчит ему на ухо и показушно уходит. Рацио играет в какую-то свою игру, но почему-то в его острых словах всегда присутствует забота и почему-то он никогда не уходит по-настоящему, даже если поворачивается спиной (полубоком). И это всё не нравится Авантюрину. На самом деле, он может себя защитить, он будет грызться до последнего вздоха в случае опасности, только вот он не сможет защитить Рацио (он будет жалеть, но не сможет, даже если захочет, потому что, кажется, его удача не распространяется на тех, кто ему дорог). Авантюрин боится подпустить Рацио слишком близко, потому что не готов. Не готов терять. И Авантюрин даже не понимает, насколько давно процесс запущен. И насколько Рацио близок к нему и так. (И Рацио хорошо справляется). — Ты бегаешь от меня. Прекрати, картёжник, я хочу поговорить. Рацио бесцеремонно преграждает ему путь в его собственный номер в отеле. Рацио серьёзнее обычного. А Авантюрин сегодня в стельку. Снова. У Авантюрина вторую неделю душевная боль неясной этиологии, иррадирующая в сердце. Авантюрин почти месяц отталкивал Рацио, чтобы в итоге тот приблизился ещё сильнее и встряхнул его одним предложением. Слишком близко. Отлично, Авантюрин, так держать. Тактика не работает, когда Рацио находится на расстоянии вытянутой руки. Тактика, вообще, честно сказать, отстойно работает. Но он должен. Он твёрд в своём решении не пустить Рацио к разбитому сердцу и растоптанным мыслям. Нельзя. Ни в коем случае. Тем более не тогда, когда он пятый день спит максимум три часа, и третий день работает исключительно на адреналине, кортизоле и сэндвиче с тофу. Серьёзные вопросы требуют серьёзных решений. — Нет, док, говорить нечего, иди спать, — криво хмыкает Авантюрин и сдвигает в сторону настырного доктора, чувствуя, как всё сгорает внутри до тла. У Авантюрина по расписанию ещё одна бутылка коньяка в холодильнике, а завтра крупная сделка с представителями Пенаконии и то, что Рацио здесь, может помешать его планам. Потому что Рацио в их рабочих отношениях буквально и фигурально — единственный голос разума на двоих. Разум Авантюрина искалечен из-за искалеченных чувств, так что сил думать и разбираться у него нет. Рацио стоит у двери со сложенными на груди руками и мрачным взглядом, пока Авантюрин возится с ключами. Авантюрин знает, что Рацио больно, когда он так его выгоняет. Особенно учитывая, что это их первая встреча за месяц, который Авантюрин намеренно от него убегал (после слишком хорошей рабочей поездки на Панклорд, где они вдвоём больше отдыхали, залипая в видеоигры, чем работали, и Авантюрин почувствовал, что привязался слишком сильно). Но Авантюрин поставил себе цель. Не подпускать никого, особенно ЕГО. Глупый гений Рацио всё портит. Авантюрин постоянно напоминает себе, что люди — это лишь ресурс, которым он волен распоряжаться по ситуации. Но это бесполезно. Бесполезно, потому что Рацио не ресурс (никогда им не был и никогда не воспринимался так). Рацио это что-то бесценное, такое дорогое сердцу. Это кто-то, приносящий капельку стабильности и тепла в его искалеченную и неправильную жизнь. Возможно, человеческая жизнь давно стоит копейки для Авантюрина (и жизнь Авантюрина тоже, бедняк всегда цепляется за последний грош своими поломанными трясущимися пальцами), но дороже, чем жизнь и благополучие Рацио для него ничего не существует. Если он не может защитить то, что ему ценно, приходится поступать иначе. Приходится защищать иначе. Поэтому приходится прятать. Поэтому он молча заходит в номер. И поэтому его руки дрожат так, словно его вот-вот накроет истерика. Авантюрин знает, что мир небезопасный и что Рацио нужно оберегать. Авантюрин — это хаос, хорошо спрятанный под сверкающим золотом и хитрыми ухмылками. Авантюрин пытается защитить Рацио от себя (только никогда не спрашивает, нуждается ли в этом сам Рацио). Поэтому поступает так. Все их моменты сближения — мгновения слабости Авантюрина, трещины в сверкающей броне, прикрывающей мягкое сердце и ноющую душу. И сколько бы раз Авантюрин не выставлял Рацио, и сколько бы раз тот не отворачивался, в спину всё равно прилетает тихое «спокойной ночи», когда Авантюрин громко хлопает дверью перед носом Рацио. Так что Авантюрин выполняет свой план, допивая коньяк, а потом лезет на стену от того, как всё сжимается внутри. И не ожидает, что утром следующего дня на середине столь важных переговоров он позорно упадёт в обморок.

***

Яшма даёт ему отпуск в неделю и насильно запихивает в какой-то санаторий для душевнобольных. Или не она. Или это не санаторий. Авантюрин помнит только боль в затылке и голос Рацио. А дальше тьма и песок, который он видит в кошмарах. Очнувшись на больничной койке, Авантюрин чувствует слабость. Авантюрину кажется, что его накачали чем-то, иначе почему у него нет практически никаких эмоций, а усталость и медлительность застывают на кончиках пальцев. Всё тело ощущается ватой, а мозг растекшимся по полу желе. Авантюрин пытается заигрывать с медсестрой, которая приходит к нему спустя какое-то время после его пробуждения, но выходит, откровенно говоря, паршиво. У него и правда совсем нет сил, даже на это. Даже на своё самое базовое общение с людьми. Ну и чёрт с ним! Он оставляет попытки заговорить и медсестра сама ему объясняет и даже не выглядит как-либо задетой его жалкой попыткой в флирт, наверняка привыкла. — Вы находитесь в медицинском отсеке санатория с психотерапевтическим уклоном на Пир-Поинте, госпожа Яшма велела Вам отдыхать здесь всю неделю и тщательно следить за здоровьем. С завтрашнего дня начнутся процедуры. Авантюрин хочет выругаться, и обычно он так и делает, но. Но слова застревают в глотке, и он просто устало кивает и отворачивает голову от медсестры. Единственное переживание, на которое находятся силы: состоялась ли в итоге сделка, пока он был в отрубе и как сильно он облажался с тем, что позволил своему организму подвести его в такой важный момент. Он размышляет какое-то время, а потом ему просто становится всё равно. И почему-то его снова клонит в сон.

***

В следующий раз он просыпается от звука почти невесомого перелистывания страниц. Он не сомневается в том, кто посетитель, но он не слишком настроен на разговор. Авантюрин чувствует себя, кажется, лучше, хотя всё ещё хреново. Особенно из-за того, что он опять оттолкнул Рацио и по его рассчетам тот бы отстал дней на пять-шесть, если б не вот это обстоятельство в виде потери сознания. Авантюрин так не хочет снова его отталкивать, он устал. В эту самую секунду он даже согласен с доком, ему надо перестать бегать. У Авантюрина тоже в конце концов есть лимит. Авантюрин может отрицать что угодно в обычные дни, но не может, проспав примерно сутки из-за своего глупого хронического переутомления, просто физически не может. Возможно, это лекарства, из-за которых раскис его мозг, или это его мозг, раскисший из-за лекарств. Но он так сильно рад, что Рацио здесь. Он бы едва вывез, но теперь точно вывезет ради него. Даже если будет молчать и уныло пялить в стенку, не в силах имитировать своё чрезмерное поведение. Невозможно заполнить бокал до краёв, когда в бутылке осталось всего три капли. Рацио выглядит как всегда безупречно, даже с небольшими синяками под глазами. Рацио явно переживал. И Рацио явно (хотя сам он точно так не считает или считает) пришел, чтобы позаботиться о нем. И именно поэтому Авантюрин хочет, чтобы он молчал. Авантюрин знает, что если Рацио скажет хоть слово, Авантюрин посыпется. По крайней мере сегодня и по крайней мере сейчас, когда он так истощен и так сильно нуждается в том, что ему могут дать. Авантюрин не сможет натянуть свою маску, криво улыбнуться и оттолкнуть вновь, потому что он эгоистично хочет Рацио рядом. Просто он так же эгоистично не хочет его терять. Но сейчас ему очень плохо, его голова всё ещё сплошной комок ваты от того, сколько он спал под лекарствами. И Рацио— Рацио сразу замечает, что он проснулся и какое-то время они играют в гляделки. Авантюрин молится, молится, чтобы Рацио молчал дальше, иначе треснувшая броня окончательно рассыпется к чертям. Он так слаб, а его молитвы никто не слышит. Рацио рядом ощущается как вода в пустыне, такая нужная и такая желанная, но тело не справится, если выпить много. В случае Авантюрина пара глотков убьёт его. — Авантюрин, — тихо выдыхает Рацио. Это звучит настолько нежно, насколько возможно, так по-доброму, что— — Надеюсь, ты знаешь, что ты придурок. Рацио такой Рацио. Он кладет книгу на подоконник, поднимается с кресла и подходит к кровати, наклоняясь чуть ближе, чтобы смотреть в глаза. Аванюрин залипает. Авантюрина только что снова выставили глупцом. Но Авантюрин, наверное, впервые видит эти глаза так близко, и он совсем не обижается. Потому что эти прекрасные глаза похожи на закатное солнце, они похожи на ярчайшие планеты в космосе, и они похожи на дом. Дом, который он потерял. И дом, который, не осознавая, обрёл. — Если ты думаешь, что то количество коньяка, которое ты выхлебал на голодный желудок и те жалкие пара часов в сутки, что ты спишь, это отличное решение всех проблем, то сейчас я тебе по пунктам расскажу, где ты не прав. Во-первых— — Рацио, — Авантюрин просто закрывает ему рот рукой. — Помолчи, — выдыхает, прикрывает глаза и спускается этой рукой до пальцев Рацио. Рацио молчит. Рацио смотрит ошарашенно, не верит своим глазам. Авантюрин никогда себе такого не позволял. Авантюрин зарекся флиртовать с Рацио, намекать ему хоть на что-то, особенно с помощью прикосновений, чтобы лишний раз не нервничать самому и не нервировать его. Авантюрин знает, что то, что он делает — это слабость. Чувства — это слабость. Но сейчас он позволяет себе. Он позволяет себе побыть уставшим и разбитым. Он так решил. Он хочет Рацио, давно хочет, а ещё Рацио по крайней мере можно доверять больше, чем на шестьдесят процентов, что по меркам Авантюрина достаточно много. Просто потом, после этой минутной слабости придётся оттолкнуть сильнее, чем раньше. Но это потом. А сейчас он дотрагивается осторожно, трепетно. Авантюрин не знает, откуда внутри него столько нежности, когда он почти всегда жесток, но он так хочет, так— Это пожалуй, единственное, что он хочет. Мысли стихают. Авантюрин сплетает их пальцы и ни на секунду не отрывает взгляда от Рацио. Тот на удивление всё ещё послушно молчит и смотрит так, как может только он. Авантюрин тянет их руки себе на грудную клетку. И ему хорошо. Спокойно. Рука Рацио теплая и тяжёлая. Рука Рацио удерживает его на месте. Авантюрин так сильно хотел бы не быть тем, кто он есть. Он бы так сильно хотел делать это постоянно. Он бы хотел любить Рацио до звёздочек. Так, как в тех легендах, что рассказывала ему в детстве сестра. Когда два человека сливаются душами и прикрывают друг другу спины. И— Авантюрин может о таком только мечтать. А о том, что он свободной рукой притягивает Рацио к себе и мягко целует, он предпочтёт забыть. Пусть это будет сладкий сон после планеты грёз. Потому что когда он придет в себя окончательно, он придумает тысячу аргументов, почему это был сон. И позже они, конечно же, поссорятся. И в чем Авантюрин сомневается, а Рацио точно нет, это в том, что после этого глупого санатория, они снова поцелуются. И Рацио будет прав, потому что он голос разума. Рацио подойдёт к нему вплотную, прижмёт к стене, оставляя при этом пространство для побега, и поцелует. Так, чтобы Авантюрин поверил, что он сможет быть рядом. Что он сможет защитить его от мыслей, а себя от жестокого мира Авантюрина. А пока что у Авантюрина отпуск-больничный, вот этот момент, отпечатавшийся на сетчатке, и маленький тлеющий огонёк надежды. Надежды, что он выйдет победителем, а рядом будет стоять Рацио и крепко прижиматься к нему плечом. И может быть, на этот раз удача распространится на них двоих.