Накопление токсинов

Энджел Даст вошел в холл «Отеля Хазбин», и атмосфера изменилась. Улыбка на его лице была слишком широкой, смех – слишком громким, а циничные шутки – слишком быстрыми. Валентино сегодня не кричал. Он был тихим, почти ласковым, что было куда страшнее. Он заставил Энджела часами работать над "идеальной сценой", шепча комплименты о его "гибкости" и "невероятной стойкости", в то время как боль и унижение пронизывали каждый его нерв. Вал, как искусный психолог, знал, что похвала в момент разрушения действует сильнее плети. — Что-то ты, Хаски, сегодня совсем унылый, – Энджел с грацией рухнул на барную стойку, его многочисленные руки заскользили по мрамору. Он говорил легкомысленно, но его глаза, полные искусственного блеска, внимательно следили за реакцией Хаска. – Твой красный хозяин опять заставил тебя играть в 'принеси тапочки'? Хаск, угрюмый, не сразу ответил. Он протирал стакан с таким ожесточением, словно пытался стереть с него не грязь, а собственные воспоминания. Аластор сегодня был не в настроении. — Займись своим делом,– прорычал Хаск, не поднимая головы. В его голосе не было ярости, но чувствовалась глубокая усталость. Он не хотел, чтобы Энджел видел его боль. Он не хотел давать никому, даже Энджелу, право на сочувствие. Энджел почувствовал укол. Он знал, что его шутка попала в самую цель, и это дало ему временное, болезненное облегчение. Сорвать злость на Хаске было проще, чем признаться, что он сам на грани разрыва. — Оу, какой же ты сегодня чувствительный. Может, тебе стоит взять отпуск? Или твой хозяин боится, что без тебя бар рухнет? – Энджел подмигнул, но его розовая шерсть, казалось, стала менее яркой. Хаск, наконец, поднял голову. Его глаза горели золотом и алым. — Ты бы лучше следил за тем, чтобы твой сутенер не сломал тебе все кости. Или ты уже не чувствуешь? – Хаск не кричал. Его голос был тих и убийственно спокоен. Он использовал Вала как оружие, зная, что это пробьёт броню Энджела. Напряжение повисло в воздухе, плотное и ядовитое, как смог. Энджел схватил стакан. Он не мог ответить. Хаск знал, что он чувствует. Он знал, что под этой улыбкой только грязь и усталость. Энджел отвернулся. Он сделал вид, что рассматривает бутылки на полке. Срыв был близко. Он чувствовал, как руки под перчатками немеют, а сердце пропускает удары. В Отеле он мог позволить себе быть... неидеальным, но он не мог позволить себе "развалиться" перед Хаском. Хаск, единственный, кто видел его без маски, но не должен увидеть его крах. — Ты всегда так говоришь, будто у тебя есть выбор, Хаск, – прозвучал голос Энджела. Он говорил тихо, обращаясь к отражению в полированном стекле. – Будто ты можешь просто уйти от Аластора, а я – от Валентино. Мы оба знаем, что это ложь. Мы оба... собственность. В этой фразе не было яда, была только отчаянная, болезненная правда. Это была та самая невысказанная связь, которую они оба упорно игнорировали. Хаск, услышав это, почувствовал, как его собственный гнев растворяется, оставляя после себя лишь тупую боль. Он знал, что Энджел не просто жалуется; он ищет подтверждения, что его боль реальна, что он не сошел с ума от унижения. — У нас всегда есть выбор, Паучок, – ответил Хаск, его голос стал ещё тише, почти неразличимым. – Выбор, как реагировать. Ты можешь продолжать притворяться, что тебе всё равно, и улыбаться, пока Вал высасывает из тебя душу. Или... ты можешь просто заткнуться и быть собой. Хаск достал вторую бутылку, поставил её перед Энджелом. — Ты пришел сюда, чтобы не быть Энджелом Дастом. Так перестань им быть. Энджел медленно опустил руки. Он тяжело выдохнул. Эта фальшивая улыбка стоила ему неимоверных усилий. Он боялся. Боялся, что если он снимет эту маску, Хаск, или кто-либо еще, увидит его истинную, измученную суть и отвергнет. — А ты не боишься, что если я буду 'собой', то тебе станет... противно? – Энджел поднял голову, и в его глазах, наконец, отразилось то, что он скрывал: чистая, бесприютная боль. – Все знают, кто я. Они видят только то, что Вал продает. Хаск подошел ближе. Он положил когтистую лапу на барную стойку, прямо напротив руки Энджела. Их взгляды встретились. Хаск не отводил глаз. — Мне плевать, что продает Вал, – произнес Хаск, его голос был глухим. – Мне наплевать на твою известность. Мне наплевать на твое кино. Я вижу, что ты пытаешься не сломаться. И я это... уважаю. Ты не обязан быть веселым, Даст. Ты не обязан быть никем. В этот момент, сквозь ярость и боль, Хаск почувствовал, как поднимается эта странная, пугающая теплота. Это было влечение, но не физическое. Это было влечение к его искренности, к его хрупкой, упрямой душе, которая продолжала бороться, несмотря ни на что. Хаск боялся признать, что он чувствует, что ему нужен этот сломанный, но "живой" паук, чтобы не сойти с ума самому. Энджел увидел эту эмоцию. Он увидел в глазах Хаска нечто, что он не видел в глазах никого в аду: признание его боли. И это было слишком. Слишком много для его истощенной психики. Энджел не смог вынести этой близости. Он резко оттолкнулся от стойки, его стул со скрипом отъехал. — Спасибо за выпивку, Хаски,– его голос снова стал резким и циничным, но маска не вернулась полностью. – Но мне пора. Я не могу оставаться здесь и слушать твою... терапию. Он поспешно направился к лестнице. Но у самого основания, его остановил тихий, но твердый голос Хаска: — Ты вернешься. Потому что здесь, ты можешь дышать. И я буду здесь. И мне плевать, в каком ты состоянии, Энджел. Энджел не обернулся. Он просто поднял руку, делая небрежный, прощальный жест, и поднялся наверх. Но оба знали: это не конец. Они оба знали, что их боль снова приведет их к этой стойке, к этой вынужденной, горькой близости, которую ни один из них не мог контролировать и противостоять.

***

Студия Валентино была воплощением неонового ада — бархат, лак и ядовито-розовый свет, который не скрывал, а подчёркивал моральное разложение. Энджел Даст лежал на шелковых простынях, его тело было измучено. Валентино был в эйфории. Он только что завершил "шедевр" — сцену, которая потребовала от Энджела полного эмоционального истощения. Вал, окутанный дымом от сигареты, наслаждался видом своей "звезды", лежащей на грани. — Ты великолепен, Ангел, — голос Вала был бархатистым, но скользким, как масло. Он протянул руку, в которой дымился тонкий, длинный косяк, наполненный самой мощной дрянью Ада — синтетическим порошком, который давал кратковременную эйфорию и гарантированную паранойю. — Награди себя. Ты это заслужил. И давай посмотрим, насколько глубоко ты сможешь погрузиться. Энджел, чья воля была сломлена, а тело просило забвения, взял его. Он сделал глубокую затяжку. Дым был густым, сладким, мгновенно ударившим в голову. Звуки студии, смех Вала, неоновые блики — всё начало расплываться. Он сделал ещё одну затяжку. Ему нужно было, чтобы эта боль ушла. Чтобы он исчез. Следующие часы были калейдоскопом. Вал, сам накуренный, превратился в искаженную, танцующую тень. Он говорил без остановки — о славе, о власти, о том, как Энджел ему "принадлежит". Энджел смеялся, его смех был высоким и истеричным, но в нем не было веселья. Он чувствовал, как его сознание отрывается от тела, как он становится лишь зрителем своего собственного унижения. Валентино, в приступе неконтролируемой ласки, начал целовать Энджела, его губы, пахнущие дымом и похотью, были везде. Энджел не сопротивлялся. Он не чувствовал. Он был пуст. Он просто позволял, чтобы эта яркая, красочная агония продолжалась, пока препарат не перестал действовать, оставляя после себя лишь тошноту и омерзительную ясность. Когда Валентино, наконец, насытился и отпустил его, Энджел едва мог стоять. Он не помнил, как добрался до Отеля. Он просто "материализовался" в холле, его движения были рваными и неточными. Шерсть сбилась, макияж потёк, а глаза были широкими и дикими. В его походке не было ни грации, ни самоуверенности — только лихорадочное желание спрятаться. Хаск сидел за барной стойкой. Он видел много пьяных и обкуренных демонов, но Энджел... Энджел выглядел так, словно его выпотрошили и набили стекловатой. Это не была обычная усталость. Энджел не сказал ни слова. Не подмигнул. Не потребовал выпивки. Он просто прошел мимо, его взгляд был прикован к полу. Хаск видел на его шее и запястьях свежие, не замаскированные укусы и следы пальцев. — Энджел, – окликнул Хаск, его голос был напряжен. Энджел дернулся, но не остановился. Он поднялся по лестнице, его шаги были слишком быстрыми для его состояния. Хаск почувствовал знакомый укол в груди. Он знал, что это не просто "хреновый день". Это была та точка, когда защитный механизм перестает работать, и существование становится невыносимым. Энджел никогда не возвращался настолько сломленным. Хаск, игнорируя своё нежелание двигаться, налил в стакан любимый Энджелом мятный ликёр и поставил его рядом со своей бутылкой виски. Он знал, что сейчас Энджелу не нужна болтовня Шарлотты или цинизм Вэгги. Ему нужно было то, что они разделяли: мрачное, молчаливое понимание. Хаск поднялся. Его инстинкты, которые он так долго подавлял, кричали о тревоге. Он взял стакан и медленно, нехотя, направился к комнате Энджела.

***

Энджел был в углу. Он дополз до дальнего угла своей комнаты, где стены сходились, и свернулся в клубок. Вся та синтетическая дрянь, которую он принял, теперь обернулась против него, отравляя сознание. Его голова гудела. Он чувствовал, как потолок комнаты, который должен быть плоским и стабильным, начинает изгибаться, дышать. Розовые, плюшевые стены комнаты превратились в липкие, шевелящиеся коконы, готовые его поглотить. Прощу, хватит, Нет. Омерзительно. Не надо.. Прекратите! Мне больно. Я так устал... Нет, Нет, Нет, Нет, Нет, Нет. — Нет ! — он тряс головой, но ватные мышцы не давали ему полностью пошевелиться. — Ты жалкий! Ты просто ничто, Энджел! — Голос Вала, пропитанный ядом, звучал в его голове. Но теперь это был не просто голос. Это было ощущение — горящие прикосновения, фантомная боль, которая заставляла его дёргаться. Его глаза были широко раскрыты, фиксируясь на несуществующих тенях. Он пытался дышать, но грудная клетка сдавливалась. Клаустрофобия в собственном теле. — Я... я устал... я не могу больше... я не игрушка... Вал, отпусти... – бормотал Энджел, его голос был высоким, лихорадочным. Он чувствовал себя, словно его внутренности выворачивают наизнанку. Препарат, взаимодействуя с его истощением и травмой, запустил острый психоз. Он чувствовал себя погребенным заживо. Розовая, плюшевая обивка комнаты, призванная создавать уют, теперь казалась влажным, липким мясом, которое дышало и смыкалось вокруг него. — Ты думаешь, ты можешь сбежать? Ты застрял, Ангел. В своей лжи, в своей похоти. Ты задыхаешься в собственной грязи! Голос Валентино. Он был повсюду, смешиваясь с его собственным внутренним голосом. Это были не просто слова; это были фантомные прикосновения, которые заставляли его дергаться, как будто его снова привязывали к студийному оборудованию. —Нет! Вал, нет! Не трогай меня!— Энджел начал царапать свои руки, не чувствуя боли, пытаясь сбросить невидимые путы. Его глаза, широко раскрытые, видели, как розовые стены покрываются темными, нефтяными пятнами — это была грязь Студии, которая просачивалась в его убежище. Вина — Она обрушилась на него, как лавина. Вина за то, кем он стал, за то, что он вынужден делать, за то, что он предал свои последние остатки достоинства. Ты хотел этого. Ты сам продал себя за блеск и популярность. И не смей теперь плакать о своей судьбе. Энджел почувствовал, как горячие, жгучие слёзы начали течь по его щекам, смывая остатки макияжа. Он ненавидел эти слезы. Слезы были слабостью. Но он не мог их остановить. Он начал бормотать, прижимая лоб к коленям. — Прости меня! Прости меня, прости меня, я не хотел... я не хотел быть таким! Я не хотел быть этой... вещью! Я так устал, Я устал.. я устал. Его тело скрутило в судороге рыданий. Это был не плач, это был животный вой, приглушенный синтетическим дурманом. — Я не могу! Я не выдержу.. Я в аду, но это... это хуже! Ад — это не огонь, это... это бесконечность... это видеть, как ты гниешь заживо и ничего не можешь сделать! — Он задыхался, его рыдания сотрясали всё тело. Усталость была не физической, она была усталостью души. Ему хотелось, чтобы его сердце остановилось, но как прискорбно не было осознание, он не мог умирать, потому что, он и так умер. Он бился в агонии, чувствуя, как его сознание трещит по швам. В этот момент дверь скрипнула. Хаск вошел. Он увидел своего друга, свернувшегося в углу, полностью погруженного в психоз. Его розовая шерсть казалась грязной и тусклой в полумраке. Слезы, стекающие по его щекам, были невидимым, но доказательством его краха. Это было зрелище, от которого сжималось сердце. Хаск, игнорируя собственную боль и страх, поставил стакан мятного ликера на пол. Он опустился на колени, его движения были медленными, осторожными, как будто он подходил к дикому, раненому зверю. — Энджел. Посмотри на меня, – голос Хаска был низким и ровным, якорь в хаосе. – Это я. Хаск. Ты слышишь меня? Сконцентрируйся на моем голосе. Энджел медленно поднял голову. Его глаза были безумными, нефокусированными. — они смеются... Я вижу тьму. Мне страшно...– прошептал Энджел, его голос был полон паники. — Я знаю, что ты видишь тьму. Но я здесь. Я реальный,– Хаск протянул руку. Он не коснулся Энджела, а просто положил свою когтистую лапу на пол, рядом с его дрожащей рукой. – Смотри. Я не шевелюсь, я здесь. Это просто комната. И ты можешь дышать. Сделай вдох. Медленно. Энджел посмотрел на стакан ликера, затем на лапу Хаска. Он сделал рваный вдох. Глаза его, полные нефокусированного безумия, наконец, нашли глаза Хаска. Синтетическая дрянь и истощение сделали его уязвимым, как никогда. Вся его защита, что он долгое время строил, разрушилось в прах. Он посмотрел на Хаска, и его следующая фраза была не просто словом. Это был крик его души, воплощение всей его агонии: — Хаск... я... я так боюсь... Это было не бормотание. Это был обнаженный, первозданный ужас. Хаск замер. Он видел в глазах Энджела не страх перед Валом, не страх перед смертью или болью. Он увидел страх потери себя. Тот самый ужас, который он сам чувствовал, когда Аластор напоминал, что его душа — лишь собственность. В этот момент, сквозь ядовитый туман психоза, Хаск понял. Он понял, что Энджел боится не того, что Вал превратит его в нечто, что уже не сможет чувствовать боль или даже ненависть. Полное, окончательное обезличивание. Хаск почувствовал, как его собственные внутренние цепи, наложенные Аластором, сжимаются. В его памяти вспыхнул момент, когда он, Хаск, продал свою душу за ничтожную власть. И он вспомнил, как Аластор смотрел на него — как на вещь. — Нет, нет, нет, нет... – Энджел начал трясти головой, его дыхание стало прерывистым и рваным. Он задыхался, пытаясь оттолкнуть фантомные образы. – Я не боюсь... я боюсь, что... что он вынет меня оттуда! Что я буду просто... куклой! Красивой, розовой куклой, которая только смеется и стонет, но внутри... внутри там будет ничего! Он заплакал, и его слезы были горячими, неистовыми. Рыдания сотрясали его тело, он хватал ртом воздух, словно тонул. Хаск не мог оставаться на месте. Эта агония была слишком реальной, слишком родственной его собственной. Он знал, что если Энджел сейчас окончательно сорвется, его мозг может не восстановиться. Хаск медленно, игнорируя свой страх перед близостью, подполз к Энджелу. Он не стал говорить. Слова были бессильны против психоза. Он протянул обе когтистые лапы и аккуратно, но крепко обнял Энджела, прижимая его дрожащее тело к своей груди. Это было неуклюжее, неловкое объятие двух существ, которые давно забыли, что такое физический комфорт без сексуального или властного подтекста. — Тихо. Я здесь, – прохрипел Хаск, прижимая голову Энджела к своему плечу, стараясь создать якорь в этой буре. – Он не достанет тебя. Здесь нет этого урода. Ты не кукла. Ты тот, кто хочет свободы. Ты упрямый. Ты злой. И ты здесь, со мной. И я не дам тебе стать ничем. Хаск чувствовал, как Энджел цепляется за него, как его острые когти впиваются в его мех. Энджел рыдал ему в плечо, и в этом звуке был весь ужас Ада, вся боль унижения. Хаск держал его крепко, и в этот момент, в этой мрачной, интимной близости, он понял, что его собственные чувства к Энджелу выходят далеко за рамки дружбы. Он нуждался в его борьбе так же сильно, как Энджел нуждался в его присутствии.

***

Они сидели в углу, в тишине, нарушаемой лишь судорожными рыданиями Энджела. И в этот раз, Хаск не отдернул руку. Он просто держал. Потому что, если Энджел потеряет себя, Хаск потеряет единственного, кто видел его без его собственного цинизма. Их страх был общим. И их спасение должно было быть общим. Энджел трясся в объятиях Хаска, его разум был изорван на части. Галлюцинации усиливались: стены текли, воздух был густым и маслянистым, а фантомный голос Валентино звучал как тысячи игл, пронзающих мозг. Он чувствовал, как теряет связь с реальностью, как его личность распадается. — Не могу... найти... где я... — Энджел бормотал, его зрачки судорожно дёргались, пытаясь за что-то зацепиться в этом хаосе. —Я лечу! Я падаю... Вал наслаждается, Хаск, он смеется! Хаск чувствовал его агонию. Он знал, что слова бессильны. Энджел не мог "поверить" в реальность; он должен был её "почувствовать". Хаск ослабил объятие одной рукой и, преодолевая свою неприязнь к любой эмоциональной близости, прижал руку Энджела к своей груди, прямо над сердцем. — Слушай меня, Не смотри. Не слушай. Просто почувствовуй.— Голос Хаска был низким, рычащим, но невероятно сфокусированным, прорезая вихрь психоза. Энджел, задыхаясь, сфокусировался на этом давлении. Под его дрожащими пальцами Хаск почувствовал плотность меха, затем рёбра и под ними — неистовый стук. Сердце Хаска колотилось бешено, перекачивая отравленную кровь. Это был неспокойный, тяжёлый ритм, но он был постоянным. — Оно... оно стучит... слишком быстро...— прошептал Энджел, его пальцы слегка сжались. — Но оно стучит. Понимаешь? Это не иллюзия. — Он прижал Энджела ближе, заставляя его слушать не только рукой, но и ухом. Близость была болезненной, но необходимой. — Это мой ритм, Энджел. Это моя реальность. И ты сейчас в ней. — продолжил Хаск, тихо, не нарушая нарастающее умиротворение. Энджел сосредоточился. Внутренний шум, крики Вала, искаженные стены — всё это начало отступать под натиском этого физического, бьющегося факта. В этом бешеном, но неумолимом ритме Хаска, Энджел нашел свой единственный якорь. Он не чувствовал своего собственного тела, но чувствовал тело Хаска. В этом судорожном, но "живом" биении сердца был неоспоримый порядок. Это было доказательство существования, доказательство того, что он не развалился на осколки, пока есть кто-то другой, кто всё ещё борется. Слезы Энджела полились с новой силой, но теперь это были слезы не только отчаяния, но и "спасения". Он вцепился в мех на груди Хаска, его когти царапали, но Хаск не обращал внимания. Он просто держал, позволяя Энджелу впитать этот ритм жизни. Хаск чувствовал, как этот акт отдачи, этот акт спасения, опустошает его, но и наполняет одновременно. Он держал не просто друга или соседа по несчастью. Он держал того, кто, сам того не зная, держал "его" самого на плаву. Сердце Хаска билось не только для себя. Оно билось, чтобы дать ритм сломанной душе Энджела.

***

Через несколько минут судороги Энджела ослабли. Он всё ещё дышал рвано, но его взгляд стал чуть более сфокусированным. Он больше не видел двигающихся стен. Он видел Хаска. И он слышал. Слышал стук. — Ты... ты не ушёл, – прошептал Энджел, его голос был едва слышен, но он был настоящим. — Нет,– ответил Хаск, его голос был хриплым. – Я здесь. Я не уйду. Держись за это. И Энджел держался. Держался за стук сердца, за тепло, за запах старого виски и карт, который в этот момент был единственным, что связывало его с реальностью. Дыхание Энджела постепенно выровнялось, хотя всё ещё оставалось поверхностным и быстрым. Эйфория от наркотического средства сменилась изнурительной, тяжёлой астенией, и психоделические образы медленно отступили, уступив место серой, мрачной ясности. Он оставался прижатым к Хаску, его хватка была уже не судорожной, а просто отчаянно цепляющейся. Хаск не двигался. Его рука покоилась на спине Энджела, его поза была всё ещё напряжена, но уже не из-за страха, а из-за усталости и невысказанного потрясения. Он чувствовал, как Энджел постепенно возвращается, и ждал этого момента. — Я... я не знаю, что произошло, – прошептал Энджел, его голос был глухим. Он не пытался поднять голову или отстраниться. Это было первое, что он сказал после того, как вернулся из бездны. — Ты рухнул, – ответил Хаск, констатируя факт. Он не стал приукрашивать или лгать. — Ты принял слишком много дряни, и твоя голова не выдержала. Это был психоз. Острый. Энджел сжал зубы. Он почувствовал омерзительную горечь во рту — похмелье от синтетической дряни и вина за собственную слабость. — Он был прав. Валентино был прав. Я — бракованная партия, – Энджел отвернулся, уткнувшись лицом в мех Хаска, но уже не плакал. Хаск глубоко вздохнул, его тело слегка дрогнуло. — Он не был прав. Он просто хищник, который использует твою боль, чтобы контролировать тебя. Он хочет, чтобы ты так думал. Хаск медленно, очень осторожно, отстранился, чтобы увидеть лицо Энджела. Энджел был бледен, его яркая розовая шерсть казалась тусклой. Глаза его, теперь снова сфокусированные, были полны стыда. — Убери... убери этот ликер, – попросил Энджел, указывая на стакан на полу. Хаск кивнул. Он взял стакан и отставил его подальше, за дверь. Когда он вернулся, он не сел в угол. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене, и жестом пригласил Энджела сделать то же самое. Энджел медленно выполз из угла и прислонился к Хаску боком. Их тела соприкасались. Это была непривычная, но необходимая близость. — Я... я на самом деле боюсь, Хаск, – тихо произнес Энджел, впервые произнося эти слова в здравом уме. – Я боюсь не смерти. Черт возьми.. я и так умер! Я боюсь, что однажды, когда Вал будет делать это, я ничего не почувствую. Ни гнева, ни боли, ничего. Я боюсь, что он... отнимет меня у меня самого. Хаск закрыл глаза, переваривая эту исповедь. Он понимал этот страх. Это был его собственный страх перед Аластором – страх, что его душа перестанет быть его, а станет лишь инструментом для радио-демона. — Я знаю, – прохрипел Хаск. Он не говорил много, потому что слова не имели значения. Хаск протянул руку и нашел одну из верхних рук Энджела. Он нежно, почти по-отечески, погладил его лапу. — Я здесь, – сказал Хаск. – И я буду здесь. Пока ты борешься. И если ты почувствуешь, что ты превращаешься в 'ничего', ты придешь сюда. Ты будешь стучать в мою дверь. И ты будешь цепляться за меня. И я не отпущу. Это было обещание. Страшное, невысказанное, которое шло гораздо дальше дружбы или вынужденного соседства. Хаск не знал, что это такое, но он знал, что не может позволить Энджелу утонуть. И он знал, что Энджел, цепляясь за него, давал ему самому причину держаться на плаву. Энджел молчал. Он принял это обещание. Он не сказал "люблю", он не сказал "спасибо". Он просто прижался к Хаску сильнее, вдыхая его запах — запах виски, карт и старой, усталой души, которая решила взять на себя бремя его спасения. В эту ночь, два сломленных демона нашли убежище друг в друге. Их отношения были построены не на романтике, а на общем, болезненном ангасте и невысказанном обещании, что они не позволят своим владельцам забрать их души окончательно. Они стали последним оплотом друг для друга.