Зритель

Солнце в тот день было не просто ярким — оно было карающим, белым, стерильным, как лампа в операционной, под которой вскрывают гнойники. Оно заливало мостовую раскаленным золотом, выжигая дотла все полутона, всю спасительную недосказанность, оставляя миру лишь голую, режущую глаз, неоспоримую правду. И Хару, вжавшийся спиной в шершавый камень арки, в этой единственной полоске спасительной, могильной прохлады, чувствовал себя не просто лишним — он ощущал себя грязным, темным пятном, ошибкой в коде этого сияющего, ликующего дня. Он был зрителем в дешевом ряду, вынужденным смотреть, как перед ним, в слепящих лучах полуденного прожектора, разыгрывается финал пьесы, в которой ему не досталось даже роли статиста. Они шли — Руи и Хён, — и они были почти невыносимо прекрасны, словно сошли с полотна, которое нельзя трогать руками. Их белоснежные, летящие одежды отражали свет с такой неистовой силой, что вокруг них дрожал, вибрировал неземной ореол, отделяющий их от остальной реальности непроходимой стеной. Ревущая, восторженная толпа фанатов, тянущая к ним руки, казалась морем грешников, пытающихся коснуться подола святых, но Хару видел не это. Он видел не коллег. Не участников одной группы. Он видел единый, неделимый организм. Он видел, как Хён, с царственным безразличием игнорируя крики толпы, уверенно вел Руи сквозь этот людской шторм. Его рука — та самая рука, которую Хару привык видеть сжимающей микрофон или небрежно листающей сценарий, — теперь покоилась на талии Руи. И этот жест не был ни защитным, ни случайным, ни даже нежным. Он был феодальным. Он был небрежным, ленивым, но в этой расслабленной тяжести ладони, в том, как уверенно пальцы Хёна сжимали тонкую ткань рубашки, проступало столько неоспоримого, врожденного права, столько спокойной уверенности хозяина, который просто касается своей, по закону принадлежащей ему драгоценности, что у Хару перехватило дыхание. Горло сдавило спазмом ледяной, тошнотворной, черной ревности, от которой на зубах появился привкус желчи. А Руи... Руи сиял. Он не просто улыбался фанатам своей фирменной, чуть отстраненной улыбкой айдола. Он цвел. Он казался существом, которое питается этим прикосновением, которое существует только благодаря тяжести этой чужой руки на своем бедре. Он принимал это касание не как дар, а как нечто само собой разумеющееся, как гравитацию, как вторую кожу, без которой он просто рассыплется на части. В памяти Хару, словно ядовитые вспышки, пронеслись кадры их «общего» времени — тот бесконечный, выматывающий марафон репетиций, потных залов, ночных перелетов, где они часами существовали в одном спертом, душном пространстве. Какая жалкая, какая убогая это была иллюзия близости! Там, под стерильным светом ламп, они были партнерами, деталями одного механизма, и Хару, глупец, собирал эти крохи — случайный взгляд в зеркале, соприкосновение потных плеч, передача бутылки с водой, когда их пальцы встречались на пластике на долю секунды. Он носил эти жалкие, ворованные секунды в себе, как нищий носит в кармане найденный медяк, считая его сокровищем. Но сейчас, под этим безжалостным солнцем, вскрывшим истинное положение вещей, вся его тайная казна превратилась в пыль, в мусор, в злую насмешку. И в этот миг, словно чтобы добить его окончательно, Хён, повинуясь какому-то своему, внутреннему, недоступному для понимания Хару импульсу, наклонился. Он не просто сказал что-то. Он вторгся в личное пространство Руи так глубоко, так интимно, что у Хару потемнело в глазах. Губы Хёна почти коснулись светлых волос, шепча что-то, предназначенное только для одного слушателя во вселенной. И Руи рассмеялся. Это был не тот выверенный, звонкий смех для ток-шоу. Это был тихий, низкий, настоящий, открытый звук — звук человека, который абсолютно, безоговорочно счастлив. От этого смеха его плечи вздрогнули, и он, инстинктивно, слепо ища опоры, еще плотнее прижался боком к Хёну, льнул к его руке на своей талии с такой естественной, такой сокрушительной, собачьей преданностью, что смотреть на это было физически больно. Хару, стоявший в своей спасительной и проклятой тени, понял. Он понял всё. Пазл сложился, и картинка, которую он увидел, уничтожила его. Тот вопрос, который он так долго, так мучительно, ночами, глядя в потолок, задавал сам себе — было ли то чувство, что он выстроил в своем воспаленном воображении, то, что он так бережно, как больной цветок, лелеял в темноте, любовью? — наконец-то получил свой ответ. Неважно. Это было абсолютно, катастрофически неважно. Потому что то, что было у них там, на свету, было плотью и кровью, реальностью, отлитой в бронзе. А то, что было у него — лишь сном, лихорадочным, стыдным бредом сумасшедшего, от которого он только что проснулся, обнаружив себя в пустой, холодной комнате. Он медленно, стараясь не издавать ни звука, не дышать, чтобы не осквернить своим присутствием этот чужой праздник жизни, отступил еще глубже в черную пасть арки. Он закрывал за собой эту последнюю, тяжелую, мучительную дверь. Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в сумраке переулков, и его спина была прямой, как у человека, идущего на казнь. Его никто не заметил. Никто не обернулся. Его в их мире не существовало. И его никогда не найдут.