У вампиризма свои последствия

Поздняя ночь. Ночное небо было усыпано мириадами слегка мигающих звёзд, которые, казалось, передавали какое-то послание, непостижимое для человеческого разума. Лунный свет, бледный и призрачный, едва пробивался сквозь плотные шторы в спальню Линча, заставляя его прикрыть лицо рукой, пытаясь продлить ускользающий сон. Но не все могли позволить себе тонуть в мире Морфея. Пока одни наслаждались сновидениями, кто-то другой кусал подушку, пытаясь сдержать странные, мучительные боли. Они разрывали его изнутри, жгучие и спазматические, заставляя выть, словно раненый зверь, которого подстрелили. Тело пробирала крупная, неконтролируемая дрожь, будто он гудящий от напряжения механизм, готовый сломаться. Его собственные руки плотно обнимали истощённое тело, судорожно сжимаясь, будто он пытался удержать что-то ускользающее изнутри или насильно заставить невыносимую агонию прекратиться. — Ыхх… больно… — проскулил Джон в подушку, пока из уголка глаза медленно потекла одинокая капля, опускаясь и быстро впитываясь в промокшую насквозь от слюны и пота ткань. Но вдруг тело ослабло, напряжение спало, заставляя отпустить подушку. Ноги будто сами собой поднялись с дивана и, почти бесшумно, как тень, приблизились к спальне Линча. — Что я творю?.. — пронеслось в голове Джона, но уже через секунду его снова согнуло от боли, заставляя глухо вскрикнуть, чуть ли не падая на дверь. Та же, в свою очередь, всё же поддалась от легкого толчка, открываясь. Глаза Джона, что горели во мраке, как два сапфира, увидели заветное, манящее счастье. И, будто дикий зверь, выпущенный из клетки, он бросился к Линчу, но с каждым шагом он словно тонул в собственном сознании, как в вязком болоте. Это замедляло его шаг, заставляя прокусывать губы до крови, лишь бы не позволить себе приблизиться вплотную к источнику необъяснимого влечения. Вскоре ноги и вовсе ослабли, и тот свалился у края кровати, протягивая дрожащую руку в сторону приятеля, будто пытаясь схватиться за него, как за последнюю спасительную надежду. Но эти порывы были тут же подавлены волной жгучего стыда и невыносимой вины за собственное необъяснимое поведение, так что, сжав ладонь, Джон собирался вернуть руку к себе, бессильно уткнувшись лицом в край кровати. — Джон? Ты что тут делаешь? — раздался сонный мужской голос, будто сам архангел спустился с небес, чтобы исповедовать законы Библии. — Линч… — промямлил Джон, сжимаясь сильнее, стараясь подавить ломку, даже не понимая, от чего она. Но когда Линч в заботливом, осторожном жесте коснулся головы Джона, всё стало пугающе ясно. Джон, как озверевший, вцепился клещом в его руку, жадно внюхиваясь в неё, будто голодный пёс в кусок свежего мяса. Это заставило журналиста дёрнуться, пытаясь вырвать руку, но его сопротивление прекратилось почти сразу, сменившись непониманием и лёгким смущением, когда его друг, всё ещё сидя на коленях перед кроватью, начал тереться щекой о его ладонь, что-то неразборчиво скуля. — Джон, залезай хотя бы на кровать, объяснишь, что случилось, — приподнимаясь на локте, неловко сказал Линч, пока Джон будто только и ждал его команды. Он, будто по команде, рывком запрыгнул на кровать, уткнувшись в грудь Линча. Он жадно вдыхал терпкий, металлический запах крови, что исходил от друга. Это заставило внутреннюю дрожь ослабнуть, а его собственное тело обмякло, превращаясь в мёртвый груз на груди Линча. Он медленно погружался в сон, наконец-то подавив в себе этот дикий, непонятный инстинкт, оставляя журналиста наедине со смущением, растерянностью и глубоким переживанием за друга, чьё обычное поведение вдруг обернулось чем-то до жути необъяснимым.