Нужна

Нью-Йорк жил своей нескончаемой суетой. Он был огромным, бесконечным, будто края у него не существовало. В этом городе казалось легко потеряться, но ещё легче – потерять кого-то важного. Огромном городе каждая улица дышала своей историей, а тысячи студентов ежедневно стремились к знаниям – среди них и две девушки, такие разные, что казались сотканными из противоположных вселенных. Уэнсдей Аддамс и Энид Синклер учились в одном университете. Уэнсдей училась – на факультете криминальной психологии, а Энид – на журналистике и медиа. У Аддамс была своя квартира – мрачная, строгая, выдержанная в тёмных тонах. Её личное пространство выглядело почти аскетично: чёткие линии, ровные поверхности, порядок, в котором каждая вещь имела своё место. Особенно выделялся кабинет – полки с чёрными книгами, рабочий стол, на котором никогда не было ничего лишнего. Уэнсдей любила ранние утренние часы, когда город только собирался проснуться и оставлял её наедине с размышлениями. Синклер снимала квартиру. Ее квартира была яркой, живой, словно отражала темперамент хозяйки. Энид собирала вдохновение отовсюду – от светящихся вывесок ночных улиц до разговоров с баристой в её любимой кофейне. Они учились в одном университете. Факультеты разные, но несколько курсов у них были общими: «Этика расследований», «Коммуникативные практики», «Социальная психология», «Теория информации». И почти всегда они сидели по разные стороны аудитории, будто между ними стояла невидимая линия, которую никто не решался пересечь. Но эта линия становилась всё тоньше. Энид жила шумно и ярко – не потому что хотела выделяться, а просто потому что так была устроена. Но в последнее время её настроение становилось тише, мягче. Энид часто замечала Уэнсдей. Не потому, что та была странной – хотя была, – а потому, что среди всех студентов именно она выглядела непоколебимой, сосредоточенной, сильной. И это притягивало ее. Она часто смотрела на вход в аудиторию, ожидая увидеть одну единственную фигуру. Уэнсдей же делала вид, что занятие интересует её больше, чем всё остальное, писала конспекты, не поднимая глаз. Но когда Энид поднимала руку, спрашивала или шутила с преподавателем, взгляд Уэнсдей на секунду задерживался на ней – как будто что-то внутри неё мягко отзывалось. Аддамс ловила себя на том, что блондинка засела у нее в голове, искала среди толпы студентов, в коридоре, в аудиториях, на улице. Это ее раздражало, это стало проблемой, это мешало, не давало сосредоточиться на одном, мысли перескакивали с темы на тему, будто кто-то беспорядочно листал страницы в её голове. Стоило ей хоть на секунду отвлечься – образ голубоглазой блондинки вспыхивал снова. Она ловила себя на том, что автоматически поднимает голову, когда слышит знакомый смех где-то в конце коридора, что задерживает взгляд у окна, если на улице видит светлую макушку, что вслушивается в шум аудитории, надеясь – или же боясь? – услышать ее голос. И запах. Запах девушки всё усугубляло. Он будто преследовал ее. Цитрусовый, теплый, свежий, как только что разрезанный апельсин. Аддамс впервые уловила его, когда блондинка проходила мимо в коридоре, быстро, спеша куда-то, даже не задерживаясь у ребят, которых она знала. Но запах остался – заполнил пространство, втянулся в память, заполнил лёгкие, словно отметив ее особенным знаком. С тех пор этот аромат вспыхивал в самых неожиданных местах: иногда – в столовой, когда мимо проходила девушка с подносом. И, иногда – в аудитории, где Энид только что сидела, оставляя лёгкий, едва уловимый след, от которого Аддамс машинально задерживала дыхание. И чем сильнее она старалась выбросить это из головы, тем назойливее этот запах возвращался, будто напоминал: «Ты ищешь её. Даже когда делаешь вид, что нет.» Это раздражало ещё сильнее. Запах цитрусов стал частью проблемы – тем самым мелким, но упорным штрихом, который мешал Аддамс окончательно абстрагироваться и сосредоточиться на чём-то другом. Это начинало действовать на нервы. Аддамс никогда не позволяла себе такой роскоши, как отвлекаться из-за кого-то. Тем более на человека, с которым едва обменялась парой фраз. Это было не логично, неправильно, непрактично. И всё же – неизбежно. Каждый раз, когда она входила в аудиторию, взгляд сам собой пробегал по рядам, прежде чем она успевала приказать себе «не смей». Каждый раз разочарование неприятно тянуло внутри, если блондинки там не было. И пусть она называла это раздражением… на самом деле это было чем-то гораздо сложнее. Чем-то, что Аддамс пока не хотела признавать. Энид даже не заметила, как влюбилась в девушку, она множество раз избегала, пряталась, но брюнетка была везде: в столовой, в библиотеке, в коридорах, на улицах. Но блондинка замечала что она ищет её взглядом везде, ее темную макушку среди людей, которые куда-то спешили. Она не могла посмотреть в глаза Аддамс, боялась, боялась, что та увидит ее влюбленность, а если уже увидела? Что тогда? Энид думала, что же такого в той странной девушке её зацепило – в той, что почти не разговаривает, молчалива и смотрит на всех своим спокойным, рассудительным взглядом. Может, дело было в контрасте? В том, как рядом с мрачной, собранной Уэнсдей она чувствовала себя чуть более живой, чем обычно? Может, дело было в её присутствии – тихом, но почему-то ощутимом. Или в запахе, который едва уловимо тянулся за Уэнсдей: хвойный, еловый, прохладный. Этот аромат был таким сдержанным, как и она сама, но цеплялся за память, оставался в мыслях, не давал им сбиться, словно мягкое напоминание о её существовании. Энид ловила себя на том, что замечает ее чаще, чем надо. И чем больше она думала, тем яснее понимала: её зацепила не странность Уэнсдей, а то, как странно действовала на неё сама Аддамс. Энид знала, что к ней подходили парни, однажды даже увидела, но, на удивление, брюнетка просто прошла мимо, когда юноша о чем-то говорил, выставив его полным придурком. Проходили дни, и вот, ноябрьский поздний вечер. Уэнсдей сидела в библиотеке, у нее давно прошла практика, а вот у Энид нет, она металась туда-сюда, чтобы успеть все: курсовую, практику. Аддамс видела, как та ушла без ничего, а на улице был уже холодный ветер и ливень. Дождь был резким, сильным, холодным. Энид возвращалась с практики поздно, вымотанная и промокшая до ниточки, и случайно встретила Уэнсдей у входа в университетскую библиотеку. –Ты выглядишь так, будто пережила три урагана, — сказала Уэнсдей хладнокровно, но в голосе слышалась нотка тихой тревоги. Почему она беспокоилась о девушке, с которой не разговаривала? Она не знала ответа, может, знала? Но не хотела принимать его. Энид улыбнулась, хотя губы дрожали. –Ты опять бежала по дождю, — сказала Аддамс, недовольно сжав губы. – Абсолютно нерационально. –Ну, мне нужно было успеть.. я должна была принести материалы для курсовой, — устало усмехнулась Энид. –Ну ничего. Материал стоил того, чтобы бежать в дождь... Энид не поднимала взгляда на Аддамс, почему? –«Подними же взгляд.. просто посмотри», — думала брюнетка, –Мне плевать на твои материалы , — сказала она тихо. –Ты вся дрожишь. — Уэнсдей медленно подошла ближе и накинула ей на плечи свое темное пальто. Энид подняла глаза. В её взгляде было столько несказанных слов, что даже Нью-Йорк стал казаться тише. –Мне не.. —начала блондинка, но ее сразу же перебили. –Надень, — сказала Уэнсдей немного мягче. –Иначе завтра на паре ты не появишься. Она отвела взгляд, добавив почти шёпотом: – А я привыкла, что ты там сидишь. Энид замерла. На секунду ей показалось, что мир стал тише, как будто шум Нью-Йорка растворился. – Зачем ты так заботишься? — спросила она шёпотом. Уэнсдей вздохнула – глубоко, как будто всё, что она сдерживала, наконец прорвалось. –Потому что.. — она замолчала на секунду, затем она подняла взгляд, а потом произнесла честно , без защиты: –Ты нужна. Искала тебя в других, но нужна мне лишь ты. Энид замерла. Сердце будто упало, а потом поднялось к самому горлу. –Правда?.. — едва слышно. –Как солнце и луна, ты мне нужна. Как для безумца наказание, как цветку нужна вода, — говорила Уэнсдей, словно появилась смелость для признания. –Как свет – ночи. Брюнетка сглотнула, будто каждое слово давалось трудно. –Ты нужна мне как воздух, Энид. Энид почувствовала, как по щекам бегут слёзы – тихие, освобождающие. Она не плакала от грусти. Она плакала от того, что долгие месяцы одиночества наконец нашли ответ. –Я так долго хотела это услышать, — прошептала она. – Ты даже не представляешь, насколько. Аддамс осторожно коснулась ее руки – неуверенно, почти боясь. Но Энид крепко сжала ее ладонь. –Возьми меня к себе на один миг... — прошептала Синклер. –Если это будет миг с тобой, я буду продлевать его столько, сколько смогу. Поцелуй был таким осторожным, будто обе боялись нарушить хрупкое равновесие между ними. Уэнсдей приблизилась едва-едва, словно проверяя, не отступит ли Энид. Их дыхания смешались, тёплые, неровные. И когда их губы всё-таки коснулись друг друга, прикосновение оказалось почти невесомым — мягким, робким, как лёгкий вдох. Никакой спешки, никакой смелости. Только два человека, которые будто бы боялись сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть момент. Поцелуй длился всего секунду – тёплый, нежный, трепещущий. Так целуют, когда ещё не уверены, можно ли сильнее, но уже не могут удержаться, чтобы не попробовать хоть так, совсем тихо. И в шумящем городе, среди миллионов людей, две абсолютно разные девушки стояли под одним навесом, держась за руки так, будто нашли друг друга на самом краю земли. И три слова на губах у Аддамс: –Ты мне нужна.