Коллекция

Переезд в Серебрянку должен был стать новым началом для Алисы. Уютный, пропитанный дождем и тишиной городок, обещал покой после шумного мегаполиса, который выдохся до головной боли и огней, сливающихся в бесконечные полосы. Сняв небольшую комнатушку на окраине, пахнущую старой древесиной и яблоками, она первым делом решила найти библиотеку. Карта на телефоне показывала путаницу улочек, и в конце концов Алиса сдалась, устав блуждать, и села на первой же остановке, надеясь, что автобус хоть куда-нибудь да довезет. Холодное железное сиденье пробирало до костей даже сквозь джинсы. Она ждала десять минут, погруженная в созерцание мокрых крыш, когда на пустынную дорогу вырулил автобус. Не старый, не новый, а какой-то... вневременной. Его цвет был неопределенно-матовым, а фары смотрели на мир с тусклым, почти сонным равнодушием. И главное — его номерного знака она не видела, да и маршрута такого на табло не было указано. С шипящим вздохом открылись двери. Изнутри хлынула волна густого, теплого воздуха, пахнущего пылью, старой одеждой, забвением и чем-то еще — сладковатым и тревожным, как запах увядающих экзотических цветов. Автобус был забит до отказа. Люди в нем были странные: кто-то оживленно беседовал на непонятном языке, чьи слова звучали как шелест сухих листьев; кто-то смеялся слишком громко и без причины, и смех этот был похож на лай; а пожилая женщина в лиловой шляпке с поникшим пером настойчиво предлагала соседу купить у нее сушеных пауков, перебирая их длинными пальцами в кружевных перчатках. Алиса почувствовала легкую тошноту, но мысль о том, чтобы ждать следующего, неизвестно как долго, заставила ее шагнуть внутрь. Двери захлопнулись с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Она проехала всего две остановки, вжавшись в сиденье и стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, устремленным в никуда. И вдруг автобус резко дернулся, словно врезавшись в невидимую стену. Алиса инстинктивно зажмурилась, ее пальцы впились в потрескавшуюся кожу сиденья. Когда она открыла глаза, в салоне была мертвая, гробовая тишина, звонкая и плотная. Автобус был пуст. Ни шумных пассажиров, ни водителя. Только разбросанные на сиденьях смятые программы какого-то забытого цирка и все тот же сладковатый, тошнотворный запах, теперь отдававший одиночеством. Сердце Алисы заколотилось, отдаваясь в висках тяжелыми ударами. Она выскочила на улицу и оказалась перед массивным зданием из темного, почти черного камня, которое впивалось острыми шпилями в низкое свинцовое небо. Вывеска, висящая на ржавых цепях, гласила: «Музей Памяти и Фобий». Двери, похожие на вход в склеп, были приоткрыты, словно ее ждали, и из щели струился желтоватый свет. Внутри пахло затхлостью, ладаном и временем, которое здесь истекло и застыло. Воздух был густым и неподвижным, им было тяжело дышать. —Добро пожаловать, дитя мое, — раздался из полумрака голос, бархатный и глубокий, словно звук виолончели. К Алисе подошел высокий, худой старик в безупречно сидящем, но явно старинном сюртуке. Его движения были плавными, манерными, а речь звучала так, будто он сошел со страниц романа о викторианской аристократии. —Я хранитель сего скромного собрания. Герцог... — он сделал небольшую, театральную паузу, давая титулу повиснуть в воздухе, — де Л'Омбр. Он повел ее по залам, где пыль висела в лучах света от редких ламп, как микроскопические звезды в пустоте. Он указывал на экспонаты, которые выглядели как самые обычные, хоть и старые, вещи: треснувшее зеркало в потертой раме, отражавшее лишь мрак; детская кукла с одним стеклянным глазом и прорехой на щеке, из которой торчали опилки; потертый до дыр ковер с замысловатым, но стершимся узором; канатная лестница, уходящая верхним концом в потолочную тень. — Это страх семилетней девочки перед своим отражением, — говорил он, указывая на зеркало, и его пальцы едва не касались поверхности, но не делали этого. — А это — ужас десятилетнего мальчика, уверенного, что кукла по ночам шепчет ему угрозы. Коллекция требует уважения. Каждый предмет здесь — чья-то застывшая паника, крик, обращенный в материю. В его словах была изысканная театральность, но за каждым «прекрасный», «уникальный», «восхитительный» крылась холодная, бездонная глубина, затягивающая, как трясина. Алисе стало не по себе, по спине пробежали мурашки. Она пробормотала что-то о необходимости уйти и почти выбежала из музея, не оглядываясь, на ходу жадно глотая свежий, холодный воздух. На улице был тот же безмятежный вечер, а автобусная остановка стояла пустая и безмолвная. На следующий день Алиса проснулась с одной мыслью: ей все это приснилось. Но тягучее, неприятное чувство в груди, словно проглоченный комок ледяной ваты, говорило обратное. Решив доказать себе, что это был лишь странный сон, она снова пошла на ту же остановку. И снова пришел тот автобус. На этот раз пассажиры были еще страннее. Их лица казались размытыми, не в фокусе, а голоса звучали как наложение множества записей, где смешались детский смех, старческий кашель и животные рыки. Одна женщина, сидевшая у окна, на секунду повернулась к Алисе, и та увидела, что у нее нет глаз, только гладкая, бледная, как воск, кожа. В музее Герцог де Л'Омбр встретил ее с легкой, почти отеческой улыбкой, но глаза его оставались неподвижными и внимательными, как у старого портрета. —Я знал, что вы вернетесь. Любопытство — сильный магнит, куда более цепкий, чем страх. Позвольте показать вам нечто... особенное. Он подвел ее к небольшой витрине из потемневшего стекла, где на бархатной подушечке лежала обугленная деревянная планка. —Страх огня. Очень яркий, очень... чистый. Прикоснитесь. Почувствуйте жар, остывший в дереве. Алиса, движимая непонятным ей самой импульсом, похожим на зов бездны, протянула палец. В момент прикосновения ее тело дернулось, как от удара током, и мир взорвался белым светом. Стены музея исчезли, растворились в мареве жара. Теперь она стояла на шатком, прогибающемся полу горящего высотного здания. Дым, едкий и черный, ел глаза, жар обжигал кожу, а в ушах стоял оглушительный гул пламени и треск рушащихся конструкций. Какой-то молодой человек, с перекошенным от ужаса лицом и безумными глазами, схватил ее за руку. Его пальцы были липкими от пота и копоти. —Бежим! — закричал он, и его голос сорвался на визг. Они бросились через рушащиеся коридоры, где с потолка сыпались искры и куски штукатурки. Пол под ногами провалился с оглушительным грохотом, и Алиса на секунду зависла над бездной, видя далеко внизу игрушечные улицы и крошечные машины. Они ворвались в следующую комнату, но пол там уже был охвачен огнем и трескался, как тонкий лед. Парень оступился, его крик, полный абсолютного, конечного отчаяния, пронзил воздух. Алиса инстинктивно потянулась, чтобы схватить его, но вместо этого ударилась коленями о холодный, шершавый каменный пол. Она снова была в музее. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди, в легких будто все еще был едкий дым. Герцог смотрел на нее с безмятежным, клиническим интересом. —Интенсивно, не правда ли? Реальность чужого страха всегда такая... живая. Настоящая. Третья поездка в том автобусе стала настоящим, беспросветным кошмаром. Люди внутри уже почти не походили на людей. Их силуэты дрожали и расплывались, как отражения в воде, тени искажались, отбрасывая на стены невероятные, чудовищные очертания. А звуки, которые они издавали, были лишены всякого смысла, словно это были голоса из миров, где не было ни света, ни гравитации, ни времени. Алиса сидела, не дыша, сжавшись в комок, всем существом понимая, что движется к чему-то необратимому, к точке невозврата. В музее Герцог де Л'Омбр встретил ее не в сюртуке, а в темном, похожем на монашескую рясу одеянии, которое поглощало свет. Он был взволнован, его длинные пальцы беспокойно перебирали складки ткани, а глаза горели странным, лихорадочным огнем. —Они ждут нового гостя, — говорил он, водя ее по залам, где тени, казалось, сгущались и внимательно следили за ними. — Коллекция должна расти. Она живая, ты понимаешь? Она требует пищи. И томление ее велико. Он остановился и повернулся к ней. Его лицо изменилось, став одновременно и старше, и вневозрастным. —И знаешь, дитя мое, ты станешь идеальным дополнением. Его голос раздвоился: поверх бархатного, вежливого тона прорвался другой — скрипучий, металлический, полный древней, нечеловеческой жажды, голос самой пустоты. Алиса попятилась, холодный ужас сковал её разум. —Нет... Я не... — О, но ты уже здесь, — его голоса слились воедино, обретя ужасающую, диссонирующую гармонию. — И ты принесла его с собой. Твой самый глубокий страх. Тот, что ты носишь в себе с детства, как зародыш. Тот, что шепчет тебе по ночам. Он достал из складок одежды небольшую картину в простой деревянной раме. На ней была изображена лишь темная, беспокойная вода, без горизонта, без неба. — Нет! — крикнула Алиса, но было поздно. Пол ушел из-под ног, растворился в ничто. Ледяная, соленая, как слезы, вода сомкнулась над ее головой с оглушительным гулом. Она была в открытом океане. Бескрайнем, бездонном, без единого признака земли. Со дна, из непроглядной тьмы, поднимались чудовищные, неясные тени, а волны были высоки, как горы, и обрушивались на нее с грохотом тысячелетий. Это был ее страх, тот самый, что не давал ей даже заходить в воду глубже пояса. Страх темной воды, бесконечности, беззащитности и того, что скрыто в морских пучинах. Она захлебывалась ледяной соленой водой, пытаясь удержаться на плаву, но силы покидали ее, ноги стали тяжелыми, как свинец. Из черной, беззвездной глубины медленно, неумолимо, поднялась огромная, всезаполняющая тень. Кит. Его пасть, огромная, как пещера ведущая в небытие, раскрылась. Последнее, что увидела Алиса, прежде чем окончательная, всепоглощающая тьма поглотила ее, — это белые, как надгробия, стены пасти, смыкающиеся вокруг. В тихом, пыльном зале Музея Памяти и Фобий Герцог де Л'Омбр смотрел на новую картину, теперь висевшую в изящной резной раме из черного дерева. На ней была изображена хрупкая, одинокая фигурка девушки, тонущая в бушующих, маслянисто-темных волнах, а из глубины на нее надвигалась исполинская, почти мифическая тень кита. Он провел длинным, бледным пальцем по свежей, еще влажной краске, с беззвучным удовлетворением кивнул и повесил картину на единственное свободное, будто заранее подготовленное место в зале «Страхи Стихий». А на остановке в Серебрянке снова села ждать автобуса девушка с картой в руках. Она искала библиотеку.