Маскарад

Александр Сергеевич Пушкин, чьи пальцы обычно танцевали по бумаге, выписывая ямбы и хореи, в бессилии барабанили по краю дубового стола шефа жандармов. Перед ним сидел сам граф Александр Христофорович Бенкендорф, невозмутимый, как скала, и холодный, как зимняя Нева. — Александр Христофорович, — голос поэта звучал непривычно сдержанно, — я вас умоляю. Одно лишь бумажное свидетельство. Один клочок, удостоверяющий, что я не замышляю свержения власти сию минуту, а, напротив, всей душой жажду укрепить её, обзаведясь законным семейством. Я не могу просить руки Натальи Николаевны, не имея на руках официального подтверждения моей благонадежности? Её матушка, Наталья Ивановна, женщина строгих правил. Она требует гарантий! Бенкендорф медленно поднял глаза от бумаг. Уголки его губ дрогнули в слабой, почти незаметной усмешке. — Александр Сергеевич, — произнёс он, не скрывая иронии в голосе, — ваша благонадежность — понятие зыбкое, как пар из-за рта в морозную стужу. Сегодня вы не хотите свергать власть, потому что влюблены, а завтра, если вам откажут, вы напишете эпиграмму на всю царскую семью и приправите её скрытым призывом к революции. Я не могу выдавать документы на основании сиюминутных порывов, даже поэтических. — Но я даю слово! Честное дворянское! — Ваше честное дворянское слово, Александр Сергеевич, уже фигурирует в семнадцати делах о дуэлях и тридцати четырёх — о неподобающих стихах, — граф постучал пальцем по толстой папке с надписью «Пушкин А.С.». — Успокойтесь. Проявите характер. Женитесь без бумажки. Но Пушкин не успокоился. Он ходил к Бенкендорфу почти месяц. Каждый день, как на службу. Поэт уже начал приносить с собой свежие главы «Онегина» и читать их вслух, чтобы скрасить графу монотонность бюрократических будней. Тот сначала терпел, но потом вежливо звал лакея: — Иван Андреевич, проводите Александра Сергеевича. Он, кажется, заблудился. В последний раз поэта не пустили даже на порог под предлогом того, что «Его Сиятельство уехал на совещание с самим собой». Отчаявшись, Пушкин помчался к Василию Андреевичу Жуковскому, своему другу и наставнику, человеку, который имел возможность говорить и с ним, и с Бенкендорфом, и даже с самим императором. — Василий, спасай! — ворвался он в кабинет Жуковского, сметая по пути стопку книг. — Моя будущая тёща, требует от меня справку о признании моей благонадежности, а Бенкендорф, которому император буквально доверил мою жизнь, смотрит на меня, как на личного врага! Поговори с ним! Он тебя послушает. Как тогда… ну… с ссылкой. Жуковский вздохнул и отложил перо. — Александр, ты требуешь невозможного. Просить у Бенкендорфа документ, удостоверяющий, что ты не опасен — это как просить у кота справку о том, что он не ел сметаны. Теоретически возможно, но маловероятно. Пушкин тихо застонал, хуже затравленного зверя. — Ладно, я попробую, — Василий не удержался и закатил глаза. — Но ничего не обещаю. Твоя благонадежность — дело тёмное и требующее деликатного подхода.

***

Задача оказалась ещё сложнее, чем предполагалось. На следующий день у Жуковского как раз была назначена встреча с императором для обсуждения учебных планов цесаревича. Василий решил, что поймает нужный момент и аккуратно заговорит о женитьбе своего друга. В просторном зале Зимнего дворца в десять часов утра поэта уже ждали. Разговор зашёл о воспитании цесаревича, о литературе, о новых переводах. Лучистое, внимательное лицо Николая, его спокойный, глуховатый голос, жесты — всё это, как всегда, завораживало придворного поэта. Он полностью погрузился в беседу, абсолютно забыв о просьбе Пушкина, о Бенкендорфе, обо всём на свете. Жуковский ловил каждое слово государя, а тот, в свою очередь, смотрел на поэта с мягкой, почти нежной снисходительностью. Вечером того же дня, находясь в библиотеке императора под предлогом выбора книг для обучения наследника, Василий Андреевич почувствовал себя странно смущённо. Николай Павлович, находившийся рядом, спросил: — Вы сегодня какой-то рассеянный, Василий Андреевич. Вас что-то тревожит? Поэт перебирал корешки фолиантов, не видя названий. — Ваше Величество, меня тревожит… судьба русской поэзии. — Опять Пушкин? — угадал Николай, и в его глазах мелькнула усмешка. — Он хочет жениться и стать примерным подданным, но ему мешает… отсутствие официального признания его благих намерений. Император внимательно выслушал и, помолчав, сказал: — Этим вопросом пусть занимается Бенкендорф. Он страж порядка. Но и к нему... можно найти подход. Нужен веский повод. Не мне говорить вам о тонкостях убеждения.

***

На следующий день, ободрённый молчаливым согласием Николая, Жуковский сам отправился к Бенкендорфу. Разговор был долгим, за закрытыми дверями. В конце концов, граф сдался. — Ладно, — проворчал он, — ради вас, Василий Андреевич, и ради спокойствия Его Величества, который, я подозреваю, уже в курсе ситуации. Пусть явится. Но предупреждаю: это не конец. Пушкин, влетевший в кабинет с сияющими глазами, был сбит с толку внезапными условием. — Хорошо, — сказал Бенкендорф. — Допустим, я поверю в вашу благонадежность, Александр Сергеевич, но прежде чем благословить этот… брак, я должен удостовериться в благонадежности самой невесты. Род Гончаровых известен, но я не могу ручаться за благоразумие юной девицы, которая соглашается выйти... за вас. Это вопрос государственной важности. — Что?! — взревел Пушкин. — Вы хотите удостовериться в благонадежности Натали? Она ангел! Она Мадонна! Она… —... потенциальная супруга первого поэта империи, — холодно прервал его Бенкендорф. — Её благонадежность должна быть вне подозрений. Согласны или нет? Пушкин бушевал, но мысль о Натали, о её глазах, о её улыбке заставила его смириться, и он выдавил из себя: — Согласен.

***

С новыми условиями — возникли и новые трудности. Как представить Наталью Николаевну и её грозную мать Александру Христофоровичу? Пригласить их на приём в здание Третьего отделения? Немыслимо. И снова Жуковский, как истинный творец и романтик, нашёл гениальное решение. — Маскарад! — объявил он, хлопая в ладоши. — Устроим маскарад. Пригласим вас, Александр Христофорович, и Александра Сергеевича, и Гончаровых — матушку, Наталью Николаевну и её сестёр. Никто ни о чём не догадается. Для Гончаровых это будет просто светское развлечение, а вы сможете понаблюдать за невестой инкогнито. Бенкендорф, любивший тонкие операции, согласился. Жуковский, довольный, направился поделиться их планом с императором. — Маскарад? — Его Величество задумался, а потом улыбнулся своей редкой, тёплой улыбкой. — Это превосходно! Я тоже иду. Инкогнито. Мне также потребуется ваше общество, Василий Андреевич, чтобы не заскучать. Жуковский поклонился, скрывая вспыхнувшее на щеках волнение.

***

И вот танцевальный зал наполнился масками, шелестом шёлковых платьев и звуками оркестра. Пушкин, в маске демона, нервно искал в толпе Мадонну в голубом — свою Натали. Бенкендорф, в простой чёрной маске и плаще, как тень, скользил вдоль стен, наблюдая, а в нише у огромного окна стояли двое других участников пьесы: один — в костюме средневекового рыцаря, другой — в одеянии скромного древнегреческого философа. Николай Павлович и Василий Андреевич. — Ну что, Ваше… то есть, мой друг, — поправился Жуковский, — как вам зрелище? — Я вижу будущее России, — тихо ответил рыцарь, и его взгляд под маской был прикован вовсе не к толпе придворных, а к лицу придворного поэта. — И оно прекрасно. Александр Сергеевич Пушкин в это время уже танцевал со своей мадонной, и весь мир для него сузился до её сияющих глаз, в которых отражались огни маскарад, который прямо сейчас решал его судьбу.