Чужое детство

Сначала — удар. Я даже не успеваю понять, откуда он. Короткая вспышка — я шагаю с тротуара, свет фар находится слишком близко, кто-то орёт, кажется, я тоже. Резкий скрежет тормозов, нелепая мысль о том, что не успеваю дописать отчёт, и потом — Боль. Рвущая, обрывающая дыхание, как будто всё тело сложили пополам и бросили о стену. Я не вижу машину, не вижу улицу — только расколотый белый свет, хруст металла и собственное бессильное «чёрт», которое даже не успевает сорваться с губ. И тьма. Не та, что за закрытыми веками, — вязкая, густая, с полной невозможностью двинуться или подумать больше одной мысли «всё, это конец». Время сжимается в тугой узел и исчезает. Нет ни «до», ни «после». Только провал и пустота. Я вдыхаю воздух рывком, как после долгого нырка. Горло царапает, в груди пусто и тяжело. Я вскакиваю… нет, пытаюсь вскочить, но тело меня не слушается: руки слабые, лёгкие, как будто не мои, ноги запутываются в грубой простыне, и я просто приподнимаюсь на локтях. Подо мной пружинит узкий матрас. Под головой — плоская подушка, пахнущая порошком и чем‑то старым, застоявшимся. В нос резко бьёт чужой запах: смесь сырости, дешёвого мыла, застиранного белья и детского пота. Я моргаю. В темноватом помещении медленно проступают контуры — металлические спинки кроватей, серые пятна на облупленных стенах, тёмные силуэты, шевелящиеся на соседних койках. Я жив? Мысль звучит настолько нелепо, что я почти хихикаю, но выходит только хрип. Грудь всё ещё привычно ждёт боли, удара, а вместо этого — странная лёгкость, слабость и… маленькость. Это нелепое слово первым приходит в голову. Я опускаю взгляд на свои руки. Узкие, тонкие запястья, кожа бледная, почти прозрачная, жилки просвечивают. Пальцы слишком короткие. Ногти обгрызены, на костяшках небольшие ссадины, как от недавних ударов. Не мои руки. Я шевелю ими — осторожно, будто трогаю чужую вещь. Сгибаю пальцы, сжимаю кулаки. Суставы щёлкают тихо, послушно. Всё работает, но ощущение — странное: как будто я влез в чужую одежду, на два размера меньше, и не могу нормально вдохнуть. Я откидываю простыню. На мне — выцветшая пижама с пуговицами, слишком широкая в плечах и короткая в штанинах. Ткань грубая, колючая. Ноги — худые, колени острые. Ступни маленькие. Я вытягиваю их, шевелю пальцами ног, чувствую прохладный воздух и шершавость простыни. Я ребёнок. Это слово встаёт в голове спокойно, без восклицательного знака. Просто факт. Я подношу руку к лицу, трогаю щёку — кожа гладкая, ни щетины, ни привычной утренней шершавости. Под пальцами — небольшой выступ скулы, тонкая кожа. Я касаюсь головы — короткие, жёсткие волосы, стрижка «под машинку», отрастающая неравномерно. Я пытаюсь сесть. Тело послушно поднимается, но центр тяжести другой, ниже; я почти заваливаюсь вперёд. Высота тоже другая: мир как будто поднялся на десяток сантиметров. Металлическая спинка кровати нависает выше, чем должна. Я осторожно ставлю босые ступни на пол — он холодный, с какой‑то липкой шероховатостью. Линолеум? Старый, протёртый до матового блеска. Тишину режет чей‑то сиплый детский вздох. Справа кто‑то сопит, слева ворочается матрас, поскрипывает металл. Я оглядываюсь. Комната вытянутая, узкая. Вдоль стен — ряды одинаковых металлических кроватей с решётчатыми спинками. На некоторых ещё лежат дети: свёрнутые калачиком, распластанные звёздочкой, укрывшиеся до носа. Одеяла серые, одинаковые. На окне — тяжёлые шторы, пропускающие полосами блеклый утренний свет. Сквозь щели видно белое небо и что‑то серое, размытое снаружи. Стены когда‑то были, наверное, бежевыми, сейчас — унылый, ободранный цвет, с пятнами и трещинами. Воздух пахнет старым зданием: сыростью, пылью, хлоркой. Где‑то очень осторожно гремят трубы. Я провожу ладонью по тонкому одеялу. Всё слишком реально. Слишком чётко. Я чувствую каждую неровность ткани, слышу далёкое капанье воды в коридоре. Если это сон, то он чересчур качественный. Где‑то внутри начинает подниматься паника, тугая, вязкая. Я стараюсь разложить всё по полочкам. Факт первый: я умер. Это не кажется. Тот удар, тьма — всё было слишком концентрированным, чтобы быть чем‑то иным. Факт второй: сейчас я дышу. Дышу легко, без боли. Сердце бьётся ровно — непривычно быстро. Факт третий: тело не моё. Слишком маленькое. Руки, ноги, голос… Я аккуратно произношу: — Алло… Звук вылетает тонкий, высокий. Чужой. Горло дрожит. Голос в комнате разрезает воздух, как хлыст: — Подъём, давайте, живее! Я вздрагиваю. Голос женский, хрипловатый от утра, с привычными повелительными нотками. Я понимаю каждое слово — смыслы приходят сразу, автоматически, но в то же время в них есть чужии интонация. Я ловлю себя на том, что язык — английский, но мозг переводит без усилий, прямо на ходу. Как будто у меня в голове встроенный переводчик. Дверь скрипит, и в комнату врывается холодный свет. Кто‑то резко дёргает за шторы, и окно раскрывается во всю ширину. Серый день льётся внутрь, оживляя пыль в воздухе. — Встаём! — та же женщина. — Через десять минут завтрак. Она проходит между кроватями, тяжело ступая. Я поднимаю взгляд. Ей, наверное, около сорока с хвостиком. Волосы русые, стянуты в тугой пучок у затылка, несколько прядей выбились и прилипли к лбу. Лицо усталое, с мелкими морщинками у глаз и рта, но не злое. Глаза блеклые, внимательные, как у человека, который слишком много лет подряд каждое утро пересчитывает детей. На ней простое тёмное платье до колен и нечто вроде фартука. Ноги в толстых колготках и стоптанных туфлях. Она не выглядит чудовищем. Она выглядит человеком, который давно устал, но продолжает делать свою работу на автомате. Она походя трясёт за плечи ближайших детей: — Просыпаемся, быстро, быстро. Встаём, заправляем кровати, умываться. Не притворяемся, я всё вижу. Сосед справа, мальчик лет… семи? восьми? — коренастый, с растрёпанными светлыми волосами, — недовольно шаркает ногами, садится, трет глаза. Кто‑то дальше всхлипывает, кто‑то зевает. Общий гул просыпающейся детского общежитиия. Женщина — она, без сомнения, какая‑то воспитательница — останавливается у моей кровати. Смотрит сверху вниз. Я чувствую на себе этот взгляд, привычный, оценивающий: в порядке ли, цел ли, не болею ли. — Оливер, — произносит она. — Ты чего такой? Вставай, живо. Оливер. Имя бьёт по голове почти так же резко, как недавний удар машиной, только без боли. Я моргаю. Внутри — смешение. С одной стороны, я знаю: это не моё имя. Моё — совсем другое, тяжёлое, родное, с русским «р» посередине. Я даже почти успеваю его подумать… и в тот же момент где‑то в глубине памяти вспыхивает картинка. Коридор. Узкий, пахнущий краской и мокрыми сапогами. Меня — маленького — ведут за руку. Крупная ладонь сжимает моё запястье слишком крепко. Передо мной — та же женщина, только чуть моложе, с менее уставшим лицом. Она наклоняется, говорит что‑то мягким, но деловым тоном. Я понимаю каждое слово, хотя не вслушиваюсь, потому что страшно: всё чужое, двери, запахи, дети, которые мелькают в дверных проёмах. «Оливер, вот твоя кровать. Здесь ты будешь спать. Это будет твой шкаф. Видишь? Запомнил?» Я вижу себя со стороны, как в кино: маленький мальчик с худым лицом и большими глазами, кивает, сжимая в руках потрёпанную сумку. Внутри у него пусто и липко от страха. Картинка гаснет так же резко, как загорелась. Я снова в настоящем, на жёсткой кровати, под тусклым утренним светом. Женщина — мисс… имя всплывает само, как подпись под фотографией: мисс Браун. Так её зовут. Я это точно знаю, хотя никогда раньше не видел. «Мисс Браун сердится, когда мы долго копаемся утром», — всплывает другой обрывок. Та же комната, только чуть более ободранная. Я — опять маленький — натягиваю на себя свитер, а она уже в дверях, щёлкает языком, и желудок у меня переворачивается от страха опоздать к завтраку. Я моргаю. Эти воспоминания не мои. Я никогда не жил здесь. Я… Я помню другую утреннюю спешку: тёмное окно московской квартиры, запах кофе на кухне, торопливое мытьё кружки, шкаф с серыми рубашками. Троллейбус, забитый людьми, запах мокрых курток зимой. Офис с серыми стенами, мерцающие экраны, начальник с вечным «надо бы побыстрее». Я помню, как возвращаюсь вечером, с пакетами из магазина, как сажусь за компьютер, лениво переписываюсь в чате, как думаю, что завтра наконец разберусь с тем отчётом… И потом — тот переход через дорогу. Две линии памяти идут рядом, не споря. Одна — моя, длинная, тянущаяся с детства, с песочницы и бабкиных пирожков, с дворовых игр и русских букв. Другая — обрывочная, пятнами, как фильм, перемотанный вперёд: пара картинок, пара звуков, несколько коротких ощущений. Холодный коридор приюта. Железная кровать. Голос мисс Браун. Страх, когда гаснет свет. Запах каши по утрам. Я сижу, сжавшись, и чувствую, как внутри поднимается не паника даже, а какая‑то сухая, звенящая пустота. Получается, я не просто проснулся в чужом теле. Я проснулся в чужой жизни, и эта жизнь уже успела начаться до меня. — Всё в порядке? — спрашивает мисс Браун. Сейчас она говорит спокойно, без раздражения. Я понимаю смысл, но в голове звук слов всё ещё чуть отстоёт от значения — как будто я смотрю фильм с дубляжом. Я заставляю себя посмотреть ей в глаза. — Да, — отвечаю я. Голос всё такой же тонкий, но на этот раз не дрожит. Слово слетает с губ слишком легко, будто я произносил его сотни раз. И, наверное, так и было — до меня. Она кивает, коротко, деловито. — Тогда вставай. Кровать заправь — и в умывальник. Она уже отворачивается, идёт дальше. Я остаюсь сидеть ещё на секунду, потом машинально — вот именно так, машинально — хватаюсь за одеяло. Руки сами делают привычные движения: разгладить, подогнуть край, натянуть простыню, поправить подушку. Я просто наблюдаю изнутри, как моё новое тело выполняет знакомый ему ритуал. Идёт это подозрительно ловко для того, кто «только что очнулся». Чужая память не делится со мной своими секретами. Она не спорит, не тянет одеяло. Она просто даёт готовые схемы действий: сюда посмотреть, сюда шагнуть, как повернуться, чтобы не задеть соседнюю кровать. Я чувствую это как киноленту, которая крутится где‑то в глубине головы и подсказывает, когда нажать на паузу, когда — на «старт». Это странно, но… полезно. Прямо сейчас — очень полезно. Я встаю. Пол холодит ступни, в пятки будто вонзаются мелкие иголочки. Глазомер снова обманывает: до соседней тумбочки рукой подать, но она кажется чуть выше, чем привычные мне столы. Я делаю шаг, другой. Ноги двигаются неуверенно, но не так уж и плохо, мышцы помнят. Не мои, но — помнят. Кто‑то толкает меня плечом, проходя мимо к двери. Мальчик, рыжеватый, в такой же выцветшей пижаме, бурчит что‑то недовольное. Я улавливаю смысл автоматически: «Давай быстрее, а то опять очереди не будет». И снова — английские звуки, русский смысл. В голове шевелится мысль. Я умер. Это факт. Я проснулся — вот здесь, среди чужих детей, в чужом теле, в странном приюте, где по утрам командует женщина по имени мисс Браун. Меня зовут Оливер, по крайней мере, для всех вокруг. У этого тела была своя маленькая история, обрывки которой теперь болтаются у меня в голове, как чужие фотографии в семейном альбоме. Я — всё ещё я. Я помню свою прежнюю жизнь, своих родителей, университет, работу, то раздражающее чувство, что вся жизнь как‑то проходит мимо. И теперь, судя по всему, получил второй шанс, о котором я никогда не просил и точно не планировал. Хочется сесть обратно на кровать и не двигаться. Посидеть, переварить, составить план, записать на бумажке пункты — как я привык. Но мисс Браун уже на пороге, и её голос режет комнату: — Быстрее, дети! Кто опоздает — останется без добавки! На слово «добавка» у нескольких соседей мгновенно блестят глаза. Желудок отзываетcя пустым урчанием, как будто у этого тела тоже есть своя память — на голод. Я делаю глубокий вдох. Воздух пахнет дешёвым порошком и надеждой на горячую кашу. Разбираться в том, как и почему я здесь, явно придётся потом. Сейчас у меня есть более простая, но не менее важная задача: не выдать себя. Вести себя так, будто я всегда был этим мальчиком — Оливером, — который знает, куда идти, как заправлять кровать, как не попасть под гнев мисс Браун. Я сижу на краю кровати, ступни мёрзнут на линолеуме, пальцы вцепились в край матраса. Вокруг — суета: сопят, шуршат одеялами, кто‑то за что‑то тихо ругается. Мисс Браун уже развернулась к двери, гонит самых медленных. Пора шевелиться, иначе меня тоже запишут в «медленных». Я наклоняюсь к тумбочке, беру за облезлую ручку — и в голове что‑то перещёлкивает. Коридор. Меня тащат за руку — не больно, но так крепко, что не вырваться. Высокий мужчина в потёртом пальто, лицо расплывчато, как у человека, которого помнишь только по ощущению тяжёлой ладони. Перед нами открывается дверь в приют: стекло в пятнах, облупленная рама. Внутри пахнет краской и варёной капустой. В проёме — она. Мисс Браун чуть моложе, прическа та же, взгляд строгий, но не колючий. Я — маленький — жмусь к мужчине, глаза щиплет. — Всё будет хорошо, — говорит она тому мужчине. Потом опускается на мой уровень. — Здесь ты будешь жить. Тебя зовут Оливер, верно? Я киваю, одновременно надеясь, что это всё ошибка, и понимая, что нет. Картинка гаснет. Я снова здесь, пальцы всё ещё держат ручку ящика. Металл холодный, подушечки пальцев чуть онемели, как от долгого сна. Интересно. Я не «вспомнил» — мне показали. Как будто кто‑то включил старую плёнку в моей голове. Открываю ящик. Внутри аккуратные, но по‑детски неровные стопки: свитер, штаны, бельё. Рука сама тянется к знакомому, видимо, лучшему свитеру — не слишком растянутому, потеплее. Я тащу его наверх, и тут накрывает следующее. Эта же спальня, только как будто чуть ярче. Первые дни. Внутри — пустота и холод. Я лежу на кровати под этим же серым одеялом и притворяюсь, что сплю. На самом деле слушаю, как сопят другие. За стеной идёт вода в трубах, кто‑то кашляет. Я боюсь всего: темноты, чужих голосов, громких шагов в коридоре. Больше всего — когда дверь открывается ночью: вдруг это за мной. Одеяло тянется до самого носа, подушку я сжал так, что болят пальцы. В этом страхе есть что‑то липкое, детское, без контекста. Только ощущение: «меня оставили здесь, и назад дороги нет». Я выныриваю обратно, уже натягивая свитер через голову. Ткань шершаво скользит по коже, застревает на ушах. Пахнет тем же порошком, которым здесь, кажется, моют вообще всё. Делаю глубокий вдох, проверяю свои собственные полки памяти. Моя квартира — однушка в панельке. Потёртый диван, компьютерный стол, кружка с отколотой ручкой, которую так и не выкинул. Мои родители — живая, тёплая картинка: мать, ворчащая на мою несобранность, отец, подшучивающий над политикой по телевизору. Университет, загаженная общага, пары, на которых я больше смотрел в ноутбук, чем на преподавателя. Работа: офис, серые стены, пробки по утрам, переполненные маршрутки, вечный «надо бы заняться спортом» и вечное «потом». У этих воспоминаний другая плотность. Они не вспыхивают, а лежат массивом. Я могу приблизить любой фрагмент, покрутить, вспомнить запах выхлопных газов на перекрёстке или вкус фирменного супа из ближайшей столовки. Это — моё. Я встаю, стягиваю пижамные штаны, ищу в ящике свои штаны. Руки двигаются уверенно, без пауз. Чужая привычка. Первые утренние подъёмы. Я — маленький — дёргаюсь от голоса мисс Браун, как от выстрела. Сердце уходит в пятки: «Только бы сегодня не накричала». Я тороплюсь заправлять кровать, сбиваюсь, простыня косится, руки не слушаются. В соседней кровати кто‑то уже стоит одетый, косится с лёгким превосходством. Один из первых разов я не успеваю. Мисс Браун подходит, смотрит строго, голос ровный, без крика, но от этого только хуже: — Оливер, мы встаём, когда нас зовут, а не когда захотим. Сегодня за стол садишься последним. Запомнил? Живот сжимается, к горлу подкатывает обида, но я киваю. Плакать нельзя, тогда все будут смотреть. И ещё одна сцена — редкая радость: вечер, праздник. На столах — не только каша, но и по маленькому печенью. Мисс Браун проходит мимо, хвалит за то, что сегодня я целый день был «спокойным и послушным». Лёгкое, робкое тепло в груди: меня заметили не за плохое. Я застёгиваю штаны. Ладони чуть дрожат — от холода, не от страха. Страх, который был у мальчика, я чувствую, но как будто через стекло. Он не мой. На меня он не ложится до конца. Это любопытно. Внутренний голос — один, мой. Тот самый, который привык саркастически комментировать утренние пробки и бессмысленные планёрки. Если бы здесь, в голове, был ещё кто‑то — второй «я», мы бы уже спорили, кто ведёт руки и ноги. А у нас тишина. Есть только я и огромный архив чужих картинок, запахов, телесных реакций. Я накидываю носки, сползаю с кровати. Ноги короткие, ступни щёлкают по линолеуму. Автоматическим движением подхватываю полотенце с тумбочки, мыльницу — туда же. Тело делает всё так, будто утро наступает уже в сотый раз. — Оливер, не тормози, — отзывается голос мисс Браун от двери. Я рефлекторно киваю, даже не глядя на неё. И в этот момент с хлопком разворачивается новая последовательность. Коридор в приюте, первые дни. Я иду рядом с мисс Браун — руками держусь за край её фартука, потому что так немного менее страшно. Она показывает: вот умывальник, вот столовая, вот двор. Голос спокойный, объясняющий. Она не кажется доброй в сказочном смысле, но от неё пахнет чем‑то стабильным: человек, который знает, что делает. Я боюсь не её. Я боюсь старшего мальчишки с острым носом — он толкает младших в спины в очереди. И ещё — другого воспитателя, мужчины, который редко улыбается и всегда говорит громче, чем надо. От него в животе всё сжимается, даже когда он никого не ругает. Зато есть девочка постарше, с двумя косами, которая однажды подсунула мне половину своего печенья, когда я сидел за столом и еле сдерживал слёзы. Ей я доверяю. И ещё одному тихому мальчику, который читает книжки и почти не лезет в драки. С ними рядом — чуть спокойнее. Всё это прокручивается за пару секунд, пока я делаю три шага до дверей спальни. Я выхожу в коридор — и уже знаю, в какую сторону идти, хотя «логически» понять не успел. Тело поворачивает направо, где‑то внутри щёлкает метка: «умывалка там». Я прислушиваюсь к себе, как к машине после ремонта. Логика — моя. Я продолжаю автоматически раскладывать всё по пунктам, оценивать риски, искать, за что можно уцепиться. Юмор — тоже мой: где‑то на задворках сознания уже крутится циничное «ну, зато ипотеку платить не надо». Отношение ко всему — взрослое: я не впадаю в истерику, я считаю варианты. Мальчик, чьё тело я занимаю, был другим. У него в этих вспышках почти нет иронии. Там голые реакции: страх, облегчение, робкая радость, тупая обида. Никаких сложных конструкций. И главное — он молчит. Нет попытки выдавить меня, нет ощущений, что «меня кто‑то смотрит из угла». Есть только его опыт, переданный оптом. Очередь у умывальника уже выстроилась. Я не думаю, где встать, ноги сами занимают место возле второй слева раковины. Где‑то глубоко вспыхивает память: один раз встал на край, меня оттеснили, обдали водой, посмеялись. Вывод: сюда не вставать. Сейчас я просто пользуюсь готовым выводом. Я открываю кран, ледяная вода царапает пальцы. Машинально плескаю в лицо. В зеркале — смазанный от воды мальчишеский овал, слишком серьёзные глаза. Да, привет, новый‑старый я. Пока тру лицо полотенцем, дополняю внутренний список: — Я умер. Факт. — Я проснулся в теле ребёнка. Факт. — В этом теле до меня кто‑то жил, что‑то чувствовал, что‑то боялся. Факт. — Сейчас его память — как база данных у меня в голове. Факт. — Но мысли, выводы, шутки и страхи прямо сейчас — мои собственные. Тоже факт. С моральной частью мозг тут же пытается стартовать: «А этот ребёнок куда делся? Я его вытеснил? Он умер раньше? Мы обменялись местами?» Я аккуратно нажимаю на внутреннюю паузу. Не потому что меня это не волнует, а потому что есть приоритеты. Чтобы вообще иметь возможность об этом думать, сначала надо научиться тут жить. Не сдохнуть со страху, не попасть в психиатрию, не вызвать лишних вопросов. Я выхожу из умывальника, встраиваюсь в поток детей, который тянется по коридору. Чужая память подкидывает ещё несколько фрагментов — на ходу. Утренние наказания. Я однажды подрался в коридоре — старший мальчишка толкнул девочку с косами, и я зачем‑то влез. Он был сильнее, я получил по носу, разревелся. Нас обоих поставили потом в коридоре, лицом к стене, пока остальные ели кашу. Живот сводит от запаха еды, ноги затекают, но стоять надо молча. Другой раз я шептался за столом — мисс Браун отобрала добавку, просто сухо сказав: «Раз у тебя есть силы разговаривать, значит, ты не голодный». Обидно до слёз, но спорить бесполезно. И — редкие хорошие моменты. Гуляем во дворе, солнце, трава местами целая, не всё вытоптано. Мы играем в мяч, мне дают пас, я попадаю прямо в импровизированные ворота между двумя куртками. Все неожиданно кричат, хлопают, кто‑то хлопает меня по спине. В груди — вспышка чистой, детской гордости: я тоже что‑то могу. Эти эпизоды перелистываются быстро, как будто голова сама выбирает самое яркое. Я иду и думаю: Чужая память — это материал. Набор инструкций по местной жизни: кто опасен, кто терпим, кто может защитить, где умывальник, как не остаться без еды. Плюс эмоциональные пометки: тут было больно, тут — приятно, сюда лучше не лезть. Но личности в этом нет. Нет отдельного «он», который шепчет мне: «Не ходи туда» или «Сделай так, как я привык». Решение принимаю я. Просто делаю это, опираясь на уже готовый черновик. И если относиться к этому трезво… это даже удобно. У меня в придачу к своему опыту взрослого человека появляется встроенная карта территории плюс местные инструкции по выживанию. Я знаю, кого мальчик боялся — и, соответственно, кого мне стоит обходить. Знаю, что мисс Браун может быть и жёсткой, и справедливой: она ругает, но не бьёт, кормит вовремя, следит, чтобы никто особо не обижал младших. Знаю, кому он доверял — девочке с косами, тихому книжному мальчишке. Это потенциальные «союзники», если мне вдруг понадобится. Вопрос, хочу ли я всех этих людей в своей жизни, сейчас не стоит. Они уже в ней. А я в их — под именем Оливера. Рядом со мной проходит сама мисс Браун. Ставит на место кого‑то, кто решил пинать по пути к столовой крошки от штукатурки. — Я сказала: не мусорить, — её тон не злой, просто усталый. Когда она поравнивается со мной, я инстинктивно чуть прижимаюсь к стене, чтобы не мешать, и опускаю взгляд. Чужая привычка «не лезть под руку» срабатывает без задержек. Я сознательно не сопротивляюсь. Наоборот: прямо сейчас я принимаю решение — пусть тело делает то, к чему привыкло. Пока это не входит в жёсткий конфликт с моей логикой или совестью, спорить нет смысла. Чем менее я заметен, тем больше у меня шансов спокойно разобраться, что вообще происходит. Я позволяю себе короткий, сухой вывод: Цель проста: влиться в привычный для этого тела сценарий. Ходить по тем же дорожкам, отвечать на те же имена, не делать резких движений. Наблюдать, записывать в голове, не выделяться. Всё остальное — кто я, как это вообще возможно, что дальше — будет потом. Если у меня хватит ума и осторожности до этого «потом» дожить. Дверь в столовую распахивается, и нас накрывает тёплым воздухом и запахом варёной каши. Смешанный аромат: молоко, что‑то слегка подгоревшее, дешёвый чай и детский шум. Комната вытянутая, вдоль неё — несколько длинных столов. Столы деревянные, с ободранными краями, местами заляпанные чем‑то, что не отмылось до конца. По бокам — ряды металлических стульев, те самые, которые скрипят, если сильно двигаться. У дальней стены — раздача: большой металлический чан с кашей, подносы, стопка мисок, чайники. Очередь сразу ломается на что‑то хаотическое, но в этом хаосе странным образом есть свой порядок. Старшие пытаются пролезть вперёд, младшие инстинктивно жмутся к краям, кто‑то ругается шёпотом, кто‑то смеётся. Над всем этим — редкие, но достаточно громкие замечания взрослых. — Не толкайся. — Поднос не роняем. — Сказала, встань в очередь, а не рядом с ней. Я вроде бы стою в этой куче, но как только мы подходим ближе к раздаче, ноги сами выстраивают меня в нужную линию. Чуть правее середины, не совсем у края. Где‑то внутри шевелится воспоминания в памяти: здесь меньше всего шансов получить локтем в бок и при этом не так далеко от каши, чтобы ждать вечно. Я уже держу в руках поднос. Когда успел? Пальцы сжимают край, пластмасса тёплая, гладкая. Передвигаюсь на шаг вперёд, поднос скользит по металлической планке раздачи, автоматическим движением пододвигаюсь к тому месту, где выдают миски. Тут же накатывают чужие воспоминания: Я помладше, совсем ещё щуплый. Поднос трясётся в руках, каша в миске колышется, грозясь выплеснуться. Вокруг — гул, кто‑то толкается. Я пытаюсь отойти в сторону, но не туда — и врезаюсь в чью‑то спину. Поднос накреняется, половина каши выливается на край, на рукав свитера. Горячо, неприятно, вокруг смех. Взрослая женщина у раздачи цокает языком: — Осторожнее, Оливер. Стыд и желание провалиться под пол. Я моргаю. На моём нынешнем подносе каша пока на месте. Ложка уже воткнута в миску. Я двигаюсь вперёд, беру кружку из ряда — фарфоровую, с оббитым краем. Рука сама тянется к чайнику с тёмной жидкостью, а не к тому, где, судя по виду, молоко. Где‑то в глубине вспыхивает объяснение: от молока потом урчит живот, лучше чай. Ладно. Будем доверять местному гастрономическому опыту. Чуть в стороне — корзинка с хлебом. Несколько кусков сероватого, чуть подкрупленного, рядом — редкая роскошь: пара тонких ломтиков чего‑то, похожего на масло, но не совсем. Я по инерции кладу себе один кусок хлеба. Масло рука брать не спешит. Воспоминание про него приходит само. Раз какой‑то мальчик, совсем не стесняясь, сказал: «Жирным станешь», когда я уже потянулся за этим самым маслом. Сам он при этом взял сразу два куска. Я смутился, руку отдёрнул. Потом весь день в голове жужжало, что, может, и правда не надо, я и так «достаточно ем». Я стою с подносом, уже отхожу от раздачи — и только сейчас фиксирую, что всё сделал вообще без включения сознательного управления. Как будто кто‑то поставил автопилот: вперёд — поднос, налево — каша, направо — кружка, один кусок хлеба, ни шага лишнего. Интересное чувство. Я как будто иду по выученному маршруту: тело знает, где поворот, где ступенька, мозг просто отмечает галочки. Теперь — стол. Здесь тоже есть негласная схема. Я не вспоминаю её логически, но ноги несут меня не к самому ближнему столу — там уже орёт какой‑то особо шумный мальчишка, — а к следующему, ближе к окну. Там чуть тише. Чужие кадры в голове: я много раз садился сюда. Иногда один, иногда рядом с тем самым тихим мальчиком, который постоянно читает. Иногда возле девочки с косами. Место безопасное: рядом не плюются едой, не пытаются отобрать кусок прямо из тарелки. Сейчас моя новая жизнь подкидывает мне вариант «тихий уголок у окна» — я не возражаю. Я ставлю поднос на стол, аккуратно задвигаю стул, сажусь. Металл противно поскрипывает. Тело слегка сутулится само, руки автоматически ставят локти ближе к себе, поднос — чуть дальше от края. Вокруг — гомон. Детские голоса, звон ложек о миски, редкий стук кружки об стол. Кто‑то хлюпает кашей, кто‑то жалуется, что ей опять недосолили. Воздух вибрирует от шума. Я беру ложку. Орудует она в моей руке ловко, без дрожи — мышцы помнят, под каким углом зачерпывать, чтобы не проливать. Каша густая, чуть комковатая, но тёплая. Желудок отзывается благодарным урчанием, хотя я ещё ничего не успел проглотить. И только в этот момент я по‑настоящему осознаю, что всё — от очереди до первого движения ложкой — произошло почти без моего участия. Как старый скрипт: «утро в приюте, версия сто сорок вторая». Внутри на секунду становится не по себе. Меня как будто чуть отодвинули от руля, а потом аккуратно вернули. Но если прислушаться — за рулём всё равно я. Просто с готовой инструкцией в бардачке. Я делаю первый глоток. Горячо, но терпимо. Вкус… ну, каша как каша. Её я ел и в прошлой жизни, в школьной столовке, разница не такая уж огромная. Разве что там я ел её с людьми, которым потом гулять после уроков, а здесь вокруг сидят дети, для которых это не временный «режим питания», а норма. Я поднимаю взгляд. Ненадолго, скорее по привычке взрослого — оценить обстановку, чем по детской любознательности. За соседними столами — полноценная социальная карта. Двое явно лидеры: громкие, широкие жесты, смеются громче всех, половина взглядов так или иначе тянется к ним. Пара тихих, которые едят, уткнувшись в тарелки, стараются не встречаться ни с чьим взглядом. Несколько таких, как я сейчас пытаюсь быть: середнячки. Не слишком заметные, не слишком незаметные. Мисс Браун ходит между столами, как надсмотрщик и пастух одновременно. Останавливается у одного — поправляет, как ребёнок держит ложку, у другого — подаёт упавший на пол хлеб, у третьего — делает замечание: — Жуём, а не разговариваем с полным ртом. Голос у неё усталый, но без особой злости. Больше «надо сказать», чем «хочу прикрикнуть». За ней по залу двигается лёгкая волна напряжения — дети подсознательно выпрямляются, чуть тише начинают шуршать ложками. Я чувствую, как моё тело реагирует само. Спина выпрямляется, голова чуть опускается, взгляд падает в миску. Под ложкой вспыхивает каша, блестит. Внутри же взрослая часть меня скептически приподнимает бровь: «Серьёзно? Бояться женщины, которая максимум отберёт добавку и повысит голос?» Но этот комментарий остаётся внутри. Наружу он не просачивается. И это тоже часть акклиматизации: понимать, что для этого тела её голос — сигнал «опасность», даже если моё взрослое «я» оценивает её как вполне терпимого человека. Сбоку кто‑то шумно ставит поднос на стол, стул скрежещет. Я краем глаза вижу, как рядом со мной садится коренастый мальчишка с торчащими светлыми волосами. Кажется, я его уже замечал утром — тот, который толкался в коридоре. Чужая память подтверждает: да, это он. Иногда он бывает нормальным, а иногда — любит отобрать хлеб у тех, кто слабее и молчит. Он пару секунд изучает мой поднос. На его собственном — каша и такой же одинокий кусок хлеба. На моём — тоже один кусок. Вроде бы ничего дополнительного, но его рука всё равно тянется в мою сторону. Ладони ещё не коснулись хлеба, но уже зависли над подносом. — Эй, — негромко произносит он, как будто заранее оправдываясь. — Ты всё равно не доешь. Вот тут во мне почти одновременно срабатывают два слоя. Детский, местный: внутреннее «сейчас заберут, ну и ладно», привычное отступление. Ни скандала, ни сопротивления — уступить, чтобы не было шума и толчков. И взрослый: спокойная, холодная оценка. Передо мной — ребёнок, который привык проверять границы. Берёт не потому, что умирает с голоду, а потому, что может. Если молчать, он будет делать это снова и снова. Я чувствую, как плечи по привычке мальчика хотят съёжиться, поднос — сам собой отодвинуться. В последний момент я вмешиваюсь. Не резко. Не так, как сделал бы в своём привычном теле — с жёстким взглядом и вполне понятной фразой в духе «руки убрал». Я просто чуть прижимаю поднос к себе, делаю ложкой спокойное движение — зачерпываю кашу, как будто не заметил его попытки. Хлеб при этом оказывается ближе ко мне, под его пальцами — только воздух. — Я доем, — говорю тихо. Голос получается ровным, без вызова, но и без извинения. Для взрослого мужчины фраза смешная, для шестилетнего — уже мини‑бунт. Мальчишка на секунду застывает, смотрит на меня. Я выдерживаю взгляд, хотя внутри у мальчика, чья память во мне, всё-таки ёкает: «Сейчас ударит или толкнёт». Не ударяет. Лицо кривится чем‑то вроде недоумения, он фыркает, отворачивается к своей миске. — Жадина, — бурчит он. Я дипломатично делаю вид, что не услышал. Внутри фиксирую: границу обозначили, мир не рухнул. На будущее — человек, с которым лучше держать дистанцию, но не прогибаться совсем. Краем глаза замечаю, что мисс Браун как раз в этот момент поворачивается в нашу сторону, но эпизод с хлебом уже кончился. Она только скользит по нам взглядом: оба сидим, едим, не дерёмся. Галочка «всё нормально» — и внимание её уходит дальше. Я ем кашу и параллельно считаю. Примерно прикидываю количество детей — человек тридцать, может, чуть больше. Пара взрослых, кроме мисс Браун, — у раздачи и у входа. Дисциплина не армейская, но ощутимая: громко не орут, никто не бегает между столами, за откровенный бардак прилетает замечание. Это не худший вариант из возможных. Я видел в прошлой жизни куда более хаотичные детские коллективы и менее вменяемых взрослых. С другой стороны, для маленького ребёнка даже такой порядок — давление. Особенно если у тебя нет ни родителей, ни «своего» взрослого, к которому можно прибежать. Мальчик, чьё тело я занял, жил в этом без альтернатив. Я — временно, и у меня хотя бы есть привычка смотреть на всё сверху и в сторону. Я доедаю кашу до конца, почти выскребаю миску. Тело довольно и даёт неплохую дозу эндорфинов: еда — базовая радость, тут всё просто. Кружка с чаем наполовину пустеет — чай терпкий, немного горчит. Хлеб я тоже доедаю, наперекор той старой фразе из чужой памяти про «жирным станешь». В шесть лет эта угроза выглядит особенно абсурдно. Дети вокруг постепенно заканчивают, кто‑то уже встаёт, несёт поднос к большому металлическому баку у стены. Посуда звякает, каша плюхается остатками. Я сижу ещё пару секунд, стараясь выглядеть так же, как остальные: ни слишком быстрым, ни слишком медлительным. В голове тихо формулирую очередной вывод: Чужие привычки — полезный костыль. Они ведут меня по распорядку так, чтобы я не спотыкался на каждом шагу. Но ручку от этого костыля держу всё равно я. Я решаю, когда уступить, когда сделать вид, что не заметил, когда, как с хлебом, мягко, но чётко сказать «нет». На сейчас этого достаточно. Я поднимаюсь, беру поднос, иду сдавать посуду, вписываясь в общий поток. Ещё одно действие «по накатанной» — и ещё один кусочек новой жизни, который чуть меньше пугает и чуть больше напоминает рутину, с которой можно иметь дело. После завтрака нас не выводят во двор. За окнами с утра тянет серой пеленой, стекло в мелких каплях, и из коридора слышно, как кто‑то ворчит про сырость и простуды. Воспитательница, после столовой, машет рукой в сторону общей комнаты: — Идите, играйте, только без драк. Общая — это прямоугольная комната с низким потолком. Стены выкрашены когда‑то светлой краской, теперь местами потемневшей и ободранной. Вдоль одного окна — два стола, металлические стулья с холодными сиденьями. В углу — деревянный ящик с потрёпанными игрушками: куклы без рук, машинки без колёс, пазлы в перемешку. На полке над ящиком — несколько тонких книжек с мятыми обложками. По комнате разливается обычный шум: кто‑то спорит из‑за машинки, кто‑то строит что‑то из кубиков на полу, кто‑то просто бегает, цепляя других локтями. Голова гудит, как после ночной смены. Своих воспоминаний много, чужих — не меньше, они наслаиваются, как страницы из разных книг, переплетённые в один том. Приходится всё время сверяться: кто я, сколько мне лет. Усталость не телесная — внутренняя. Хочется сесть и хотя бы пару минут ничего не делать. Я по инерции иду к столу слева. Тело само сворачивает туда, как по старой тропинке. Металлическое сиденье холодное через тонкую ткань штанов, но уже привычное. На столе лежит раскрытая коробка с пазлом — когда‑то на картинке был лес с оленем, теперь половина деталей потеряна. Я беру первую попавшуюся деталь, кручу в пальцах, щёлкаю ею по столу, просто чтобы руки были заняты. Шум вокруг слегка приглушается, как будто я отодвигаюсь внутрь головы. Отдельные голоса превращаются в фон. Я чувствую, как мышцы лица чуть‑чуть расслабляются: не надо сейчас ни улыбаться, ни делать вид, что мне весело. Можно просто смотреть на обрывок леса на картонке и не думать о том, что мне шесть лет, я в приюте и в чужом теле. Над ухом раздаётся знакомый тяжёлый выдох. — Эй. Я поднимаю взгляд. Передо мной, почти вплотную к столу, стоит тот самый коренастый мальчишка со светлыми волосами. Джейк. Я уже успел выучить его имя из чужой памяти и утреннего «поделись хлебом». Щёки широкие, нос вздёрнут, на лбу маленький шрам — то ли падал когда‑то, то ли подрался. Он смотрит на меня сверху вниз, подбородок выдвинут вперёд. — Это моё место, — говорит он. — Свали. Фраза простая, как удар. На ней всплывает картинка из глубины — короткая, но очень острая. Тот же стол, тот же стул. Маленький Оливер как‑то уже сел сюда, пораньше других. Джейк подошёл, ничего не сказал, просто развернулся и сел… прямо ему на колени. Тяжёлый, горячий, пахнущий потом и столовой кашей. Давит, смеётся, остальные вокруг тоже смеются. «Ну чего ты, посиди, тебе не жалко?» — и Оливер дёргается, пытается выскользнуть, не может. В конце концов встаёт сам, краснея так, что щиплет уши. Воспоминание обрывается, но ощущение остаётся: липкий стыд, желание исчезнуть. Чужая детская часть внутри сжимается. Хочется повторить тот сценарий — встать, уйти к стене, сделать вид, что мне и не хотелось сидеть тут. Проскользнуть мимо, не связываться. Тело даже чуть‑чуть подаётся вперёд, готовое соскользнуть со стула. Моя, взрослая, часть устало на это смотрит. Внутри поднимается тупое раздражение: слишком много за этот утренний отрезок — новая жизнь, новые правила, попытки всё запомнить. Сейчас ещё и местный король песочницы объявляет стул своей территорией. Хочется снова как в столовой провести линию. Я остаюсь сидеть. — Я тоже здесь сижу, — говорю я. Голос получается ровным, спокойным. — Можно вдвоём. Сядешь рядом. Я слегка двигаю ладонью в сторону соседнего места — стул там стоит, наполовину под столом, спинка видна. Джейку явно не нравится ни тон, ни смысл. Он хмурится, подаётся ко мне ближе и толкает меня плечом. Толчок не очень сильный, но внезапный. Металл стула скрипит, пятки машинально упираются в пол, чтобы не поехать. Пазлинка в руке впивается в кожу. — Я тут всегда сижу, — повторяет он, уже ниже, почти сквозь зубы. Я чувствую, как внутри поднимается тот самый детский страх: «Сейчас сядет на меня, как тогда, все опять будут смеяться». Хочется закрыть голову руками. Я заставляю себя просто посмотреть ему в лицо. — Я тоже, — спокойно отвечаю. — С утра. Это, конечно, не аргумент, но я не двигаюсь. Я даже отвожу взгляд чуть в сторону, будто разговор меня мало интересует, и снова щёлкаю деталями по столу. Плечо остаётся твёрдым. Джейк толкает ещё раз, уже резче, понимает, что я не съезжаю. В его глазах мелькает недовольное удивление: раньше этот ребёнок так не упирался. Он фыркает, отступает на полшага. Я краем глаза вижу, как он обводит взглядом стол, меня, соседний стул. — Ладно, — бросает он. Он разворачивается к свободному месту, тянется рукой к спинке соседнего стула. Пальцы цепляются за холодный металл, он резко дёргает его из‑под стола. Ножки со скрежетом чиркают по линолеуму, оставляя на нём светлую полосу. Стул оказывается сбоку от меня, чуть‑чуть под углом. Джейк переставляет его, как ему удобно: двумя короткими движениями подтаскивает ближе к столу, ровно напротив себя. Каждое движение — новый скрип, прям по нервам. Я наблюдаю за ним, не поворачивая головы, только глазами. В груди при этом медленно наматывается тугая пружина. Чужая память всё ещё дрожит — та сцена с коленями, под общий смех. Моё нынешнее «я» поверх этого молчит, но чем дальше, тем сильнее ноет какое‑то внутреннее «хватит». Он ставит стул так, как хочет, проверяет, чтобы тот не цеплялся за ножку моего. Потом поворачивается ко мне боком, бросает короткий, проверочный взгляд: я всё ещё на месте. Поджимает губы, как будто отмечает про себя: «Ладно, потом». И начинает опускаться на своё новое место. В этот момент я понимаю, как сильно хочу, чтобы он отстал. Не просто ушёл — а именно остался дураком хотя бы на минуту. Чтобы не я краснел и чувствовал себя маленьким и слабым, а он. Чтобы хоть раз мир встал по‑другому. Мысль короткая, плотная, почти как команда: «Отстань. Получи сам». Я смотрю на этот стул. На тонкие металлические ножки, на серое сиденье с царапинами. Мир будто сужается до этого прямоугольника. Внутри что‑то натягивается до предела. Ощущение — как если бы меня за живот изнутри тянут вверх. В груди — напряжение. На секунду всё остальное растворяется в белом шуме. В ушах звенит, как от слишком громкого звука. И в следующую долю секунды эта внутренняя резинка рвётся. Я почти физически чувствую толчок — из живота наружу, вперёд, туда, где стул. Как будто невидимая рука выталкивает из меня воздух, только это не воздух. Мышцы не двигаются, но всё тело отзывается на этот толчок мурашками. Стул дёргается. Резко, не так, как дёргают его люди. Со скрежетом и коротким визгом ножек он сам отъезжает назад, сантиметров на тридцать, может, больше. Столь быстро, что глаз не успевает зафиксировать промежуточное положение — только исходное и конечное. Джейк в этот момент уже приседает, уверен, что под ним сейчас будет сиденье. Его колени сгибаются, центр тяжести уходит назад. Но опоры нет. Он проваливается в пустоту. Раздаётся удар — глухой, тяжёлый, с металлическим звоном: он цепляет бедром стол, скатывается вниз и садится на пол всей тяжестью, на попу и локоть. Воздух из него выходит со сдавленным «ух». Стул продолжает катиться ещё чуть‑чуть назад по инерции и останавливается, неловко торча посреди прохода. Пару секунд в комнате стоит тишина. Потом кто‑то прыскает. Смех распространяется по общей, как волна: сначала короткие смешки, потом громче. Падения всегда смешны — особенно чужие. — Ха! — кричит кто‑то от ящика с игрушками. — Джейк грохнулся! — Сам виноват, раскачивался! — вторит другой голос. — Я не раскачивался! — визгливо орёт Джейк снизу. — Стул сам поехал! Я сижу, как сидел. Пальцы всё ещё держат деталь пазла, но теперь она дрожит между ними. Руки мелко трясёт, как после холода. Сердце стучит так быстро, что я чувствую каждый удар где‑то в горле. Дыхание сбивается, воздух кажется слишком густым. Я отчётливо знаю: я не шевелился. Не дёргал ногой, не толкал стул. Но это ощущение толчка, проскочившего через меня к этому месту, слишком свежее, чтобы списать его на случайность. Как нитка, мгновенно натянувшаяся от меня к металлу — и тут же лопнувшая. Рядом кто‑то шепчет: — Видел? Сам поехал, честно. — Ничего он сам, — возражает другой. — Он его шатал всё время, вот и упал. Слова плывут мимо. Я стараюсь сделать лицо обычным: чуть удивлённым, может, даже испуганным. Брови сами поднимаются, рот приоткрывается, как у остальных. Внутри тем временем сердце продолжает колотиться, словно я пробежал по лестнице на самый верх. На шум в дверях появляется мисс Браун. Она, как всегда, немного ссутуленная, держит в руках кухонное полотенце — видимо, только что была в столовой. Останавливается на пороге, взгляд быстро пробегает по комнате, фиксируется на Джейке на полу и отодвинутом стуле. — Так, — произносит она. — Что здесь у вас? Джейк поднимается на локте, лицо у него перекошено — больше от злости, чем от боли. Щёки покраснели. — Стул сам поехал! — жалуется он, показывая на металлического «врага». — Я садился, а он… Он делает неопределённый жест рукой, как будто изображает бег стула назад. Кто‑то с дальнего конца стола фыркает. Пара ребят давится смехом, пряча лица. Мисс Браун устало выдыхает, подходит ближе. Сначала тянет Джейка за воротник вверх: — Вставай. Ничего тебе не будет. Потом смотрит на стул. Толкает его носком туфли, проверяет. Ножки чуть шатаются, одна короче — это и так видно. Она косится на пол: линолеум вздут волной, одна доска под ним, похоже, выступает. — Дом старый, пол кривой, — констатирует она вслух, больше для остальных детей, чем для себя. — Сколько раз говорила не раскачиваться и не дёргать стулья. Упадёшь — сам виноват. — Я не… — начинает Джейк, но она уже поворачивается ко мне. — Оливер, — говорит она. — Ты его толкал? Глаза у неё усталые, но внимательные. Она не выглядит сердитой, скорее ей просто надо разобраться и двигаться дальше по своим делам. Я смотрю на неё. Во мне мелькает странное ощущение: я действительно не трогал его руками. Это правда. Врать сейчас необязательно. — Нет, — говорю я. Голос чуть тише, чем обычно, но не срывается. — Я не трогал. Она ещё секунду на меня смотрит, будто проверяет, не дёргается ли у меня взгляд в сторону. Я выдерживаю. Внутри всё ещё гудит, но снаружи я — просто тихий ребёнок с деталью пазла в руках. — Ладно, — решает она. Оборачивается к Джейку. — Ты жив, цел? Руку можешь согнуть? Он сжимает и разжимает пальцы, морщится, но больше из желания сохранить лицо. — Могу, — бурчит он. — Тогда хватит орать, — отрезает мисс Браун. — Поставьте стулья нормально и играйте тише. Мне ещё посуду мыть, а не ваши вопли слушать. Она ставит стул обратно к столу — не туда, где его только что пристроил Джейк, а чуть дальше, оставляя между нами расстояние. Разворачивается и уходит, шлёпая подошвами по коридорному линолеуму. Шум из коридора снова смешивается с гулом общей. Дети ещё какое‑то время перешёптываются. — Он всё равно дёргал, — уверяет один. — Я видел. — Нет, правда сам… — неуверенно тянет другой. Джейк зло косясь на стул, потирает ушибленный бок. Потом берёт этот самый стул, но уже с явной осторожностью, и волочёт его к другому столу, подальше от меня. Садится там, тяжело, демонстративно, всем видом показывая, что ему всё равно. Но взгляд периодически возвращается ко мне — короткий, колючий. Я снова опускаю глаза на стол. Деталь пазла всё ещё в руке. Пальцы понемногу перестают дрожать. Сердце тоже потихоньку находит привычный ритм. Вокруг срываются новые споры — кто кому должен машинку, кто чью книгу взял без спроса. Общая жизнь возвращается к своему обычному шуму. Снаружи я — тот же тихий мальчик, который случайно оказался свидетелем чужого нелепого падения. Время от времени я киваю кому‑нибудь, изображаю недоумение, бормочу вполголоса: — Наверное, стул кривой… пол же… Это звучит достаточно правдоподобно, чтобы никто не придрался. Внутри — другая картина. Я снова и снова прокручиваю тот момент: как Джейк опускается, как я думаю «отстань», как мир сжимается в точку — стул — и как эта точка рывком уходит назад. Вспоминаю ощущение: чувство натяжения, где‑то между солнечным сплетением и и животном, неопределенная связь со стулом и резкий толчок наружу. Был ли это я? Или просто совпало — неровный пол, короткая ножка, неудачное движение? Логика цепляется за объяснения: мисс Браун права, дом старый, стулья шатаются. Но где‑то глубже я понимаю: совпадение слишком точное. Я хотел, чтобы он не сел. Чтобы опозорился. И ровно это и произошло, без моего видимого участия. Слово, которое напрашивается, слишком громкое из книжек и чужих фантазий. Я просто отмечаю: между тем, что я очень сильно захотел, и тем, что случилось, лежит тонкая и странная связь. И ещё отмечаю ощущение силы, вырвавшейся наружу, — вместе с легким ужасом от того, что это вообще возможно. Страшно, что что‑то внутри меня может так само по себе выйти наружу. Страшно — но и странно успокаивающе: в этом мире, где я ничто и никто, может оказаться, что у меня есть хоть какое‑то преимущество. Если оно, конечно, не убьёт меня раньше времени. Я кладу деталь пазла на стол, беру другую, делаю вид, что пытаюсь сложить картинку. Дети вокруг уже почти забыли про падение, переключились на новые мелкие войны. Джейк сидит за другим столом, хмурый, изредка бросает в мою сторону быстрый взгляд и тут же отворачивается. Я решаю для себя довольно просто: никому ничего не говорить и не показывать. Ни сейчас, ни потом. Здесь слишком быстро придумывают виноватых и слишком мало разбираются, что на самом деле произошло. А я сам пока тоже многое не понимаю. В этом мире явно что‑то не так. И во мне тоже. Что‑то, что вырывается наружу. И лучше мне научиться держать это "что-то" под контролем, прежде чем кто‑нибудь ещё это заметит.