Цыганка. Туда и Обратно.

# Глава 8. Беорн и цыганские сказки Дом Беорна казался Зоре слишком… правильным. Слишком цельным, компактным и живым, будто это не дом, а огромное животное, которое просто притворяется деревянным. Снаружи — крепкий сруб, цветы, пчёлы, ухоженный двор. Внутри — тепло, еда, толстые балки, пахнущие мёдом и шерстью. И под всем этим, как под скатертью, — сырая, тяжёлая, дикая сила. Не магия книжных волшебников, не острый, холодный блеск эльфийских чар, а что‑то земное, пахнущее шкурой, дымом и лесом. Заре это не нравилось. И нравилось одновременно. «Точно как у старых духов в сказках, — думала она, следя за тем, как Беорн молча ставит на стол блюдо с жареным мясом. — Вроде и спасут, и накормят, и приголубят… а разозлишь — и от твоих костей только бусики останутся». Она судорожно улыбнулась и поблагодарила за еду, стараясь не смотреть слишком долго на хозяина. Беорн двигался тихо, размеренно, как зверь, который в любой момент может взорваться молниеносной яростью. В его плечах было столько силы, что Зоре хотелось сесть за печкой, накрыться шалью и не отсвечивать. Но, к несчастью, она сидела прямо напротив него, за почётным местом, потому что Гэндальф, мерзавец седой, сухо заметил: — Девушку лучше посадить ближе к свету. К свету, да. И к хозяину. Спасибо, дед, пристроил. Заря подцепила вилкой кусок хлеба, чтобы занять руки, и изо всех сил делала вид, что совсем не чувствует, как по коже бегут мурашки, когда Беорн просто переводит на неё взгляд. Это был не человеческий взгляд. Не совсем. Как будто через человеческие глаза на неё смотрело что‑то огромное, старое и молчаливое, привыкшее ходить по лесу босиком и знать, где у каждого дерева корни болят. И всё же… было в этом взгляде странно знакомое. Так на неё в детстве смотрела старая Леля‑баба из их табора — та, которую все называли «ведьмой», но при этом приносили ей хлеб, соль и куски сала, чтобы она шепнула что‑нибудь над больным ребёнком или над хромой лошадью. Страшно, непонятно, но — свои. Родное, дикое, безо всякой прилизанности. Заря невольно выпрямилась. Страх немного отступил, уступив место осторожному уважению. «Таких бояться надо, — подумала она, — но и честь им отдавать тоже надо». Беорн тем временем слушал гнома, который что‑то бубнил про дорогу, и время от времени бросал короткий, внимательный взгляд на человеческую девчонку. Смотрел он на неё не как на тряпичную игрушку, не как на слабое звено — а как на что‑то непонятное, но потенциально полезное. Она ему не нравилась. Слишком живая, слишком шустрая, слишком много языком работает. Но он видел, как она в пути, устав как собака, всё равно шла рядом с отстающими гномами, подбадривала хоббита, пыталась шутить, когда более крепкие воины молча хмурились. И он видел, как она, дрожа, но не отводя глаз, смотрела на него, когда он в первый раз промелькнул в своей страшной медвежьей тени. Страшно ей было, он это нюхом чует. Но она стояла. Это он уважал. Однако уважение — это одно, а доверие — другое. Беорн не любил людей. Они были жадные, шумные и слишком часто приносили с собой огонь, который жёг лес. Эта девчонка, правда, напоминала не совсем «людей» — скорее щенок таборной собаки: глаза горят, в любой момент может лизнуть руку или вцепиться в штанину. Когда гномы наконец доели, пошумели и разбрелись по углам, хоббит завалился, уткнувшись в мягкий матрас, и засыпал с недоверчивым счастьем на лице, в большой комнате стало тихо. Трещал огонь, потрескивали балки, за окном шуршал ночной ветер. Заря, наевшись до сладкой слабости в руках, как ни странно, не спешила спать. Её всё равно распирало. От страха, от усталости, от облегчения — и ещё от какого‑то странного интереса к этому лохматому великану, который делал вид, что на всех ему почти наплевать, но подал ей кружку тёплого молока первым. Она крутила в пальцах свои тонкие браслеты и в итоге не выдержала: — Хозяин Беорн… — голоса от собственного звука под сводами комнаты ей показался слишком звонким. — Можно… спросить? Он поднял бровь, продолжая молча вытирать огромную, как лопата, деревянную миску. — Ты и так уже спрашиваешь, — хмуро заметил он. — Но спрашивай. Заря чуть дернулась. Тон грубоватый, но не враждебный. Нормально. «Наш человек… ну, почти», — решила она. — В ваших краях… — она запнулась, подбирая слова. — Бывают… такие, как ты, часто? Беорн медленно повернул голову. Тени от огня легли ему на лицо, отчего он стал похож на резную маску. — Такие, как я, — холодно уточнил он, — это какие? «Молодец, Зоря, — мысленно шлёпнула она себя по лбу. — Сейчас обидишь оборотня в его же доме. Гениально». — Ну… — она смутилась, но отступать не умела. — Сильные. Дикие. Которые… умеют быть и человеком, и не… совсем человеком. На секунду повисла тишина. Потом в уголках его губ что‑то чуть дёрнулось — не то ухмылка, не то предупреждение. — Нет, — медленно ответил он. — Не часто. Почти никогда. А у вас? Она выдохнула, немного расслабившись. Вопросом на вопрос — это уже разговор, а не допрос. — У нас… — Зоря задумалась, уставившись в огонь. — Таких, как ты, нет. По крайней мере, я не видела. Но… есть духи. Старые. Из сказок. Из наших историй. Которые… живут в лесах, ветрах, полях. Они могут быть добрые, могут быть злые. Они чувствуют землю, как ты. И если ты к ним с уважением, с хлебом и солью, с песней — они могут тебя не трогать. Или даже помочь. Она подняла на него взгляд: — Ты на них похож. Беорн чуть‑чуть наклонил голову, как зверь, который прислушивается к далёкому шуму. — Духи из сказок, — проговорил он, пробуя слова на вкус. — И ты в них веришь? Она усмехнулась краешком губ. — А я вот не знаю, верю ли. Но когда у тебя в таборе ночью лошадь сама расстёгивает узду и уходит прямо к реке — и ты находишь следы, как будто чьи‑то босые ноги ходили рядом, — как‑то начинаешь… уважать. Или вот, когда моя бабка шепчет над больным ребёнком, и ребёнку наутро легче, — веришь ты или не веришь, а благодаришь всё равно. На всякий случай. Беорн отвёл взгляд к огню. В его груди что‑то глухо отозвалось. Старые, древние, почти забытые истории о том, что когда‑то мир был полон говорящих зверей, деревьев и рек, что люди и не‑люди сидели у одного костра. Потом пришли другие времена. Люди стали строить города, замки, делать железо и стены. Лес отступал. Он — один из тех, кто не отступил до конца. — Ты говоришь так, будто жила среди сказок, — буркнул он. Заря усмехнулась шире, уже смелее: — Я среди них и жила. Только у нас сказки с грязью, дымом и соседкой‑скандалисткой через три повозки. У нас табор. Кочуем. В каждом лесу свои правила, свои… духи. Не такие большие, как ты, конечно, — она выразительно повела рукой, намекая на его ширину плеч, — но, знаешь ли, и маленький домовой жизнь испортить может не хуже великана. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на интерес. — Твой табор, — уточнил он. — Люди, что не живут на одном месте? — Ага, — кивнула она. — Едем, поём, торгуем, гадáем, ссоримся, миримся, снова поём. — Гадаете? — Беорн сузил глаза. — Вижу, ты не только песнями заработок ищешь. Заря оживилась. Тема знакомая, почти родная — сразу стало легче. — Ну… да, — призналась она, дёрнув плечом. — Никто не верит, все смеются, но, знаешь ли, почему‑то всем очень надо услышать: «Тебя ждёт дорога, но ты её пройдёшь», «Деньги будут», «Жених найдётся». Люди любят, когда им говорят, что всё будет не зря. Она прищурилась, вдруг озорно: — Хочешь, и тебе погадаю? Это она сказала легко, по привычке, почти как шутку. Но как только слова вылетели, до неё дошло, кому именно она их бросила. Перед ней сидел не очередной подвыпивший торговец с базара, а огромный, подозрительный, с виду крайне несентиментальный оборотень. «Молодец, Зоря. Сейчас он тебе погадает одним точным ударом по лбу». Беорн скрестил руки на груди, глядя на неё с той самой медвежьей непроницаемостью. — Ты… — он чуть наклонился вперёд. — Хочешь… рассказать мне о моей судьбе? В воздухе будто бы повисло напряжение. Огонь потрескивал. Снаружи ночной ветер хлестнул по стене. Заря сглотнула. Можно было отступить, сказать: «ой, да так, ерунда, просто привычка». Но… в ней вдруг зашевелилась упрямая искорка. Та самая, на которой бабка всегда кричала: «Ты куда лезешь, дурёха?», а отец только тяжело вздыхал. Она подумала: «А почему нет?» — Не о судьбе, — осторожно сказала она. — О… пути. Я не вижу прямо, как по книжке. Я… чувствую. Картинками. Символами. Хочешь — попробуем? Не понравится — скажешь, что я болтливая девка, и пошлюсь спать. Он долго молчал. Потом неожиданно ухмыльнулся краем рта: — Болтливую — уже вижу. Осталось понять, умеешь ли ты видеть хоть что‑нибудь, кроме собственного носа. Она на это фыркнула: — Это ты ещё мою тётку не видел. Вот кто видит ВСЁ. Он чуть приподнял бровь. — Тётка? — Ага. — Заря подалась вперёд, оживлённая. — У неё взгляд такой, что даже кот под лавкой притворяется мёртвым, только бы не попасться. И голос… когда она злится… — Зорю передёрнуло. — Слушай, я серьёзно, твоя медвежья форма нервно курит где‑то в кустах по сравнению с моей тёткой в гневе. Секунда тишины. Потом — очень, очень тихий, сдержанный, но отчётливый звук. Беорн хмыкнул. Не отрезал, не рявкнул, а именно хмыкнул, которое, если приглядеться, можно было почти принять за смешок. Заря аж вытянулась: — О! Это что сейчас было? Это у нас… шутка дошла до хозяина? ЧУДО! — Не обольщайся, — буркнул он, но уголки губ уже не слушались и предательски дёрнулись. — Просто пытаюсь представить того, кто страшнее рассерженного медведя. — Я тебе говорю! — оживилась она. — Вот ты, когда злишься, ну что? Рычишь, когти, зубы, беготня по лесу… Всё честно, всё понятно. А моя тётя — она тихая становится. Тихая‑тихая. Садится за стол. Складывает руки. И говорит: «Ну… давай, расскажи ещё раз, почему ты решил, что умнее меня». И ВСЁ. Душа из пяток обратно не доезжает. Она изображала голос тётки с такой выразительностью, что Беорн невольно представил себе невысокую цыганку с платком на голове, с глазами‑угольями, которая одним взглядом ставит на место полдеревни. Картина получилась настолько живой, что что‑то тёплое, давно забытое, шевельнулось у него в груди. Он вдруг тихо, глухо рассмеялся. Сначала коротко, как будто боялся, что ему это не идёт. Потом чуть свободнее. Смех Беорна был тяжёлым, низким, как рокот далёкого грома. Дом будто откликнулся на этот звук — балки чуть завибрировали, пчёлы в ульях за стеной негромко зашевелились. Заря ошарашенно уставилась на него, потом торжественно вскинула руки: — Свидетели есть! Хозяин смеётся! Я буду рассказывать своим, что у нас был медведь, который смеялся над моей тёткой! Она, правда, потом меня убьёт… но оно того стоило. — Если твоя тётка действительно так страшна, как ты говоришь, — всё ещё с лёгкой усмешкой произнёс он, — возможно, ей стоит поселиться тут. Гоблины бы разбежались. — Да какие там гоблины, — махнула рукой Зоря. — У нас один раз певец из соседнего табора к ней не так слово сказал — он потом три дня боялся к костру подходить. Это при том, что она ему только «дорогой мой» сказала. Но так сказала… Она снова скопировала интонацию тётки — мягкую, тянущуюся, от которой холод по спине. Беорн усмехнулся шире, уже не пряча этого. — Ладно, — он чуть кивнул, отставляя миску. — Покажи своё гадание. Если ты так же хорошо видишь, как рассказываешь, может, в тебе есть толк. Заря, почувствовав прилив уверенности и азарта, тут же вытащила из‑за пояса небольшой потрёпанный мешочек. Пальцы сами нашли знакомую шероховатость старых карт. Она с любовью провела по ним ладонью — эти карты прошли с ней больше дорог, чем она могла вспомнить. — Только не жди… — предупредила она, чуть посерьёзнев. — Не жди точных слов. Это не… не приговор. Это как ветер: я могу сказать, откуда он дует, но не скажу тебе, точно куда лист упадёт. — Я знаю, что такое ветер, девчонка, — сухо отозвался он. — И я не люблю приговоров. Они устроились ближе к огню. Остальные спали или притворялись спящими. Где‑то в углу негромко посапывал хоббит. Гэндальф, устроившись в кресле, прикрыл глаза, но Зора была почти уверена, что он слушает. Она перетасовала карты, закрыв глаза. Её бабка всегда говорила: «Не думай сильно. Дай самим картам тебя вести». В голове мягко проносились обрывки молитв, старых песен, бабкиных наставлений. Пальцы двигались привычно, укладывая колоду, снимая, раскладывая. — На что смотреть? — тихо спросила она. — На дорогу? На дом? На… сердце? Беорн поморщился, будто слово «сердце» было ему неприятно. — На дом не надо, — коротко бросил он. — Дом я и сам знаю. На дорогу… хм. — Он задумался. — Посмотри на то, что будет, если я вас… впущу в свою тропу. Это было честно. Зре даже стало немножко холодно. Она кивнула, втянула воздух поглубже и раскрыла первую карту. Тёмный фон. Высокий силуэт. Что‑то вроде зверя и человека рядом. Она хмыкнула. — Ну надо же, — пробормотала. — Прямо с порога. — Что там? — недоверчиво пророкотал Беорн. — Образ, — сказала она, поворачивая карту так, чтобы огонь осветил рисунок. — Медведь и человек рядом. Но не дерутся. Стоят бок о бок. Это… — она чуть сморщила нос, подбирая знакомые слова из бабкиных толкований. — Это когда в тебе две силы, и ты не знаешь, кто из вас главный. Но если вы договариваетесь — вы вместе сильнее, чем по отдельности. Он всмотрелся в карту, на мгновение как будто забыв, что это всего лишь рисованная картинка. Взгляд его потяжелел. — Дальше, — глухо сказал он. Второй рисунок — дорога через лес. Узкая, без людей. Сбоку мелькают маленькие фигурки — то ли звери, то ли тени. — Путь через чащу, — спокойно прокомментировала Зора. — Опасно, но… — она перевела взгляд на крошечный знак в углу карты. — Не один. Те, кого ты впускаешь на тропу, не враги. Если ты им веришь, конечно. Она подняла глаза. Взгляд Беорна был серьёзным, внимательным. Он, возможно, не верил в «карты», но он читал в её лице честность. Она не пыталась ему льстить — говорила то, что видела. Она выложила третью карту. Огонь словно вспыхнул ярче. На картинке — огромный зверь, поднимающийся на задние лапы. В глазах ярость, но под ним — не кровь и кости, а круг детей, которые смотрят на него без страха, с восхищением. Заря замерла. — Ну… — протянула она тихо. — Вот это… Интересно. — Что опять? — голос Беорна был жёстче, но в нём послышалась тень беспокойства. — Говори уж. Она задумчиво шевельнула пальцами по краю карты. — Это… образ силы, которая… — она моргнула, пытаясь подобрать понятнее. — Слушай, у нас эта карта редко выпадает. Её бабка называла «Старший зверь». Это когда ты страшный, когда все от тебя прячутся, но… тянешься защищать. Не ломать, а охранять. Как собака, которую все считают злющей, а она ночью дом сторожит, чтобы дети спали спокойно. Она посмотрела прямо на него: — Если ты впустишь нас на свою тропу… ты станешь для нас вот этим. Огромным, страшным, но — своим. И мы для тебя… — она пожала плечами, глядя на маленькие фигурки детей. — Ну, не дети, конечно, — она криво усмехнулась, — но клоуны таборные, точно. Некоторое время он ничего не отвечал. Огонь потрескивал, где‑то за окном уханул филин. Беорн медленно откинулся назад, взгляд его потяжелел, стал почти острым. — Ты знаешь, что говоришь опасные вещи? — негромко произнёс он. — Делать кого‑то «своими» опаснее, чем пускать в дом волков. Она хмыкнула: — Я знаю. Меня всё детство учили: «Не привязывайся. Сегодня в одном месте, завтра в другом. Никаких «своих», кроме табора». А потом… — она замолчала на секунду. — А потом табора нет. Осталась я. И вот эти чудики. Она мотнула головой в сторону спящих гномов и хоббита. — Я их не выбирала, — честно призналась она. — Но теперь они… мои. Хоть и странные. И страшновато думать, что ещё кто‑то может стать… тоже немного… моим. Она запоздало поняла, что говорит это вслух, хозяину дома, который, возможно, вообще не рассчитывал на такого уровня откровенность. Смутилась, отвела глаза, торопливо задвигала картами: — В общем… это всего лишь картинки. Ты сам решишь, что с ними делать. Хочешь — посмейся. Хочешь — забудь. Беорн некоторое время молча смотрел на неё. В его лице происходило что‑то почти незаметное, но очень важное: в суровых линиях проступило что‑то мягкое. Не доброта — слишком громкое слово. Скорее… признание. Вот так в лесу старый зверь смотрит на молодого, который, дрожа, всё равно не отступает. — Эти… твои сказки, — сказал он наконец. — И твои карты. Они… не такие уж глупые. Для него это была почти похвала. Заря вспыхнула, как будто ей сказали, что она спела лучше всех на ярмарке. — Это тебе моя тётка бы сейчас сказала, — не удержалась она от шутки, — «Смотри, Беорн, а то сглазишь девчонку, она и без того как спичка». Он снова глухо усмехнулся. — Если твоя тётка когда‑нибудь придёт ко мне в дом, — серьёзно произнёс он, — я захочу на неё посмотреть. — Ты сначала покажись ей в медвежьей форме, — подмигнула Зора. — Может, впервые в жизни кто‑то испугает её, а не наоборот. — Уверена? — в голосе Беорна промелькнул хищный оттенок. Заря на пару секунд представила свою тётку, стоящую напротив озверевшего медведя, и… неожиданно расхохоталась: — Ладно, честно? Не уверена. Они, мне кажется, друг друга уважают бы. Сначала бы орали, конечно, а потом сидели у костра и жаловались на молодёжь. Беорн хмыкнул, но в этом хмыканье было уже что‑то почти тёплое. Он медленно поднялся, тень от его фигуры легла на стены. На миг Зоре показалось, что в очертаниях плеч, шеи, головы проступает нечто иное — тяжёлая, массивная фигура зверя. Но в следующую секунду это исчезло. Остался просто высокий мужчина с суровым лицом. — Ты устанешь, если будешь сидеть и шутить до рассвета, — сказал он. — И тогда мне придётся тащить тебя через мои луга на руках. А мне этого не хочется. Она фыркнула: — Ох, не переживай. Меня уже таскали, спасибо, наелась. — Верю, — усмехнулся он. — Ступай спать, девчонка из сказок. Я подумаю над твоими… картинками. Она осторожно собрала карты, прижимая мешочек к груди, как нечто особенно ценное. — А ты… — она замялась у входа в маленькую комнату, отведённую ей. — Если всё же решишь, что мы слишком много шума… можешь просто сказать. Не обязательно превращаться