Кома

***

      Раньше фраза «Жизнь разделилась на до и после» была для неё не больше, чем метафорой. Пока не пришлось пройти через эту границу самой. Страшное слово «Кома» врезалось в её память навсегда.

__________

      Иногда ей казалось, что та авария — не прошлое, а какая-то трещина в реальности, в которую она время от времени падает. Не целиком, лишь частью сознания, но этого хватало, и дыхание все равно перехватило. Прошло уже достаточно времени, чтобы восстановиться и забыть обо всем, как о страшном сне. Но Ольга не могла не вспоминать. Ей все казалось, что она лежит в той чертовой палате, не чувствует ног и боится, что завтра не проснется.       И жизнь стала казаться какой-то странной. Она вроде бы и была здесь, но уже какая-то другая. Не та строгая и отстраненная Арефьева, которую все привыкли видеть, а слишком вдумчивая и молчаливая Ольга. И, наверное, даже Рыков не мог разгадать, что с ней сейчас происходит. Брюнетка об этом не говорила. Ни с ним, ни с кем-либо ещё.       И даже утра у них в квартире, новой и светлой, проходили не так, как раньше.       Ольга, внимательно пробегая строчки из письма, полученного на мобильную почту ещё вчера вечером, хмурилась все больше. Отставив чашку с кофе, брюнетка задержала взгляд на заключении: беременность, 5-6 недель. Что-то в груди больно защемило, и ей показалось, что каждый перелом, каждый шов и каждая царапина снова заболели. Ольге потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, и, ещё раз перечитав протокол исследования, она подняла глаза, встречаясь с обеспокоенным взглядом мужа, который, кажется, сразу понял, что происходило то, о чем жена сейчас не скажет, хотя ему очень этого бы хотелось. —Оль, что-то не так? —тихо спросил у неё Рыков, накрывая дрогнувшую ладонь жены своей, —Тебе плохо? —Что? —брюнетка встряхнула головой и, так и не подобрав слов, снова опустила глаза в телефон, —Письмо пришло… —Какое письмо? —поднявшись на ноги, Павел взял со стола обе кружки и направился к раковине, понимая, что давить на неё сейчас нельзя ни в коем случае. —Да, так. Ерунда, —попыталась отмахнуться брюнетка, —из министерства.       Слова прозвучали слишком поспешно, почти резко. Павел уловил это, но сделал вид, что поверил. Он поставил кружки в раковину, включил воду и несколько секунд молча смотрел, как струя разбивается о керамику. Эта тишина была привычной за последние месяцы. Плотной, осторожной, словно любое неосторожное слово могло снова уронить Ольгу туда, откуда она с таким трудом выбралась.       Ольга соврала легко. Даже не потому, что привыкла, просто сейчас правда казалась чем-то слишком громким, слишком живым. Словно если произнести её вслух, мир не выдержит и снова треснет по шву.       Телефон брюнетка аккуратно положила экраном вниз, будто боялась, что строки из письма могут прожечь столешницу. Беременность. После такой аварии. После перелома позвоночника. После двух клинических смертей. Это все не укладывалось в голове, не находило себе места среди воспоминаний о больничных потолках, запахе антисептика и бесконечном страхе не проснуться. —Паш, я ушла. Увидимся на подстанции.

***

      Арефьева, уперевшись локтями в стол, судорожно массировала виски, которые, кажется, давили на неё так, что она была близка к тому, чтобы потерять контроль над эмоциями и телом. И как бы ей сейчас ни хотелось лечь, закрыть глаза и обо всем забыть, Ольга продолжала молча хмуриться, игнорируя тот факт, что утренне письмо выбило её не просто из рабочего ритма, а из жизни в целом. —Опять голова? —спросил у брюнетки Кулыгин, сидящий напротив.       Наверное, не было сейчас на подстанции такого человека, который не знал бы о последствиях травмы Ольги. И каждый раз каждый из них слишком внимательно смотрел на начальницу, когда она хмурилась дольше обычного или сжимала переносицу, пытаясь снять спазм. Относительно свежая черепно-мозговая и две клинические, после которых её буквально вырвали голыми руками с того света, давали о себе знать в головных болях, настигающих брюнетку внезапно. —Кулыгин, пиши молча. —отмахнулась от него Арефьева и, глубоко вздохнув, наконец оторвала руки от стола и выпрямилась, как делала это каждый раз, желая показать, что она все ещё строгая заведующая, которой не нужна помощь.       Костя, дописав последнее предложение и поставив внизу размашистую роспись, ещё раз пробежал глазами очередную объяснительную и развернул листок к Арефьевой. —Всё, свободен. —убрав объяснительную в верхний ящик стола к таким же старым объяснительным, брюнетка кивнула в сторону двери. —Пока ты мне не скажешь, что с тобой происходит, —вальяжнее усевшись в кресле, мужчина скрестил руки у груди, —я никуда не уйди.       Арефьева медленно подняла на него уставший и потемневший взгляд, которым она обычно отрезала любые попытки залезть дальше позволенного. Но сейчас такой взгляд дался ей с трудом, и Ольга это хорошо понимала. —Если я скажу, что все нормально, ты же мне не поверишь? —Кулыгин утвердительно кивнул. Не поверит. Он слишком хорошо её знал, чтобы догадаться: с ней явно не все нормально, —Кость, я просто устала. —Оль, я видел тебя уставшей. И уставшая Арефьева — это совсем другой человек, уж извини.       В кабинете повисла пауза, которой Арефьева, признаться честно, испугалась. Кулыгин, наверное, случайно попал именно в то, о чем сама Ольга говорить боялась. Она откинулась на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. Несколько секунд брюнетка смотрела в стену, словно решая, стоит ли вообще продолжать этот страшный разговор. —Кость, а мне ведь и правда кажется, что я теперь другой человек. —понизив голос, вдруг призналась Ольга, —Прошло уже достаточно времени, а мне всё кажется, что я до сих пор не могу очнуться.       Кулыгин не перебивал, не отмахивался и даже не пыталась сгладить, как делал раньше, когда разговор начинал уходить в опасную глубину. Он лишь чуть подался вперёд, опираясь локтями о стол, и смотрел на неё так внимательно, что Ольге стало не по себе. —Знаешь, —тихо сказал Кулыгин, —после того, что с тобой случилось, это нормально. —Нет, —брюнетка покачала головой, —нормально — это когда страшно, но ты продолжаешь жить. А у меня ощущение, что я всё ещё где-то там. —Оля, ты…       Договорить Костя не успел. Дверь с силой распахнулась, и в кабинет уверенно шагнул Рыков. Без стука, без предупреждения. Так, как это делал только он, совершенно не стесняясь и не боясь гнева начальства.       Кулыгин, ещё раз внимательно посмотрев на Ольгу, которая теперь уже настойчивее кивнула в сторону выхода, поднялся с кресла, пожал другу руку и вышел, оставляя их наедине с тяжелым разговором.       Павел, преодолев расстояние от двери до стола, опустился на его край и, чуть развернув кресло жены на себя, уставился на Ольгу так, будто видел её насквозь. —Давай поговорим наконец-то, Оль?       Ольга медленно выдохнула, убрала его руки со своих плеч и отвела взгляд. Сейчас ей хотелось быть кем угодно — строгой заведующей, пациенткой, тенью в коридоре — но только не женой, которой нужно сказать правду, потому что она принадлежала им обоим. —Рыков, есть такие вещи, о которых лучше не произносить вслух. —Арефьева, вопреки его попыткам удержать жену на месте, поднялась на ноги и подошла к графину, мертвой хваткой сжимая стекло, —Я беременна.       Слова повисли в воздухе, как писк, который обычно говорил врачам об остановке сердца. Ольга ждала чего угодно: шока, радости, вопросов, страха. Но Павел молчал. И молчал он слишком долго, отчего брюнетка начала нервно перебирать пальцами. —Я в панике. —практически шепотом добавила Ольга, прерывисто вздохнув, —И что нам с этим делать, я не знаю. —В смысле «что делать»? —Рыков, проведя ладонью по лицу, будто пытаясь осмыслить услышанное, подошел к жене и остановился у неё за спиной, —Рожать, или у тебя есть другие варианты?       Ольга вздрогнула, словно от пощёчины. Не из-за самих слов, а, скорее, из-за тона. Спокойного, почти делового. Будто речь шла об очередном дежурстве, а не о том, что у неё внутри сейчас сжималось в узел. —Рыков, мне позвоночник по кусочкам собирали. Я просто не рожу, ты понимает это или нет? —Оль, прости. Я не хочу давить на тебя или что-то в этом роде, но послушай меня сейчас внимательно. —Павел положил руки ей на плечи и мягко заставил развернуться к себе лицом, —Если бы врачи хоть на секунду засомневались в том, сможет ли твой организм выносить и родить этого ребёнка, ты бы не узнала о беременности вот так, из письма. Тебе бы сразу сказали: «нет».       Ольга дернулась, будто хотела возразить, но слова застряли где-то в горле. Брюнетка знала, что в его словах была логика, и спорить с ней она не могла. —Паш, мне очень страшно. Правда.       Павел осторожно притянул её к себе, не настаивая, не удерживая силой, но давая жене опору, которой ей так не хватало. —Оль, —он коснулся губами её виска, —ты не обязана сейчас ничего решать. Ни сегодня, ни завтра. Мы пойдём к лучшим врачам. Будем задавать вопросы, слушать, проверять. И если они скажут, что это опасно, я приму любое твоё решение. Любое. Слышишь?       Ольга медленно кивнула, уткнувшись лбом ему в грудь. Впервые за долгое время слёзы потекли сами, будто она вновь почувствовала себя в безопасности.