Пятница

      В раздевалке школы царит давящая атмосфера. Интерьер составляют лишь шаткие скамьи по периметру и простые крючки для одежды, половина из которых давно погнута или поломана предыдущими поколениями учеников. Единственная лампа под потолком нестройно помигивает жёлтыми блеклыми всполохами света.       Всегда одинаковое помещение, унылое и пустое после окончания занятий.       Вот только не по пятницам.       В этот день у девятого “Б” физкультура - последний по расписанию урок, с которого многие ученики благополучно сбегают, заговорщически хихикая. Оставшиеся лишь обречённо вздыхают, но стоит спасительному звонку прорезать воздух дребезжащей трелью, как кучки парней и девушек наскоро скидывают с себя форму, и пулей вылетают за стены школы в предвкушении долгожданного отдыха.       Но ведь у каждого правила есть свои исключения?       В данном случае - целых два.       Петров и Пятифанов.       Как только разноголосый гомон растворяется в коридорах здания, воздух раздевалки сгущается, наэлектризованный нетерпением, источаемым фигурами парней.       Успевшие частично сменить футболки и шорты на повседневную одежду, они застывают по разным углам комнаты. Воровато оглянувшись на дверь, стоящий в этот раз ближе к ней Рома, запирает её на хлипкую щеколду.       В этот момент щёлкают и последние предохранители у них в головах.       Антон приближается к хулигану быстрыми широкими шагами, словно боясь, что тот передумает. Только вот он ни разу не получал отказа за последние пару месяцев. В этот раз его тоже не оттолкнут.       Петров крепкой хваткой сжимает плечо одноклассника, припечатывая к холодной стене позади. Смотрит чуть исподлобья, твёрдо и уверенно. Так привык, что даже краснеть уже перестал. Но это эффект лишь первых минут, исполненных излишне серьёзной бравадой самоуверенности. Старается не уронить собственной гордости перед Ромой. Думает, что нравится ему лишь таким - бесстрашным, непоколебимым, как сам хулиган.       Вот только Пятифанова одинаково сильно заводит как эта искрящаяся во взгляде острота начищенной стали, как и смущённый румянец, покрывающий чужие лицо и шею очаровательными пятнами. Кажется, что каждый раз они обретают новую форму. И Рома хочет запечатлеть их все в своём сознании.       Бледные пальцы ведут вверх по руке от самого запястья и до открытой шеи легко и невесомо, игриво поддев на пути лямку простой белой майки. Лишь в конце, достигнув холки, требовательно сжимаются, притягивая голову парня навстречу. Тот и не сопротивляется, когда его сухие искусанные губы встречаются с тонкими бледными напротив. Они мягче, они слаще и энергичнее его. Они охуительные.       Натруженные ладони ложатся на талию Антона, прижимая лишь ближе, теснее. Последние тормоза срывает, и они целуются торопливо, жадно, не стесняясь с первых секунд встречаться языками и кусаться.       Пятифанов позволяет себе ухмыльнуться в поцелуй. Знала бы Полинка, сохнущая по Антону уже год, какой он на самом деле. Никакой он не холёный аристократ, не джентльмен и недотрога. В его глазах, прикрытых сейчас в блаженстве, пляшут бесы. В его руках достаточно силы, чтобы сломить волю хулигана пополам одной лишь фалангой пальца. Антон жадный, порывистый и властный. Гибкий и инициативный.       А ещё чувствительный до одури.       Руки Ромы ползут по торсу выше, невзначай приподнимая тонкую ткань рубашки. Подушечки пальцев с нажимом оглаживают поясницу, вынуждая Петрова чуть выгнуться. Его грудная клетка вжимается в Рому, и тот с наслаждением впитывает в себя нестройный ритм их сходящих с ума сердец, с силой бьющихся друг о друга сквозь преграды из одежды и покрывающейся мурашками кожи.       Антон склоняет голову набок, задаёт их ласкам размашистый тягучий темп, хозяйничает в его волосах, чуть царапая кожу головы ногтями, и Пятифанову хочется осесть на пол прямо сейчас, хотя и минуты не прошло. Из-за этого парня ноги подкашиваются так, словно в вены Ромы без спроса влили литры самой крепкой самогонки. Если бы не прикрытые веки, он бы застал тот момент, когда пространство вокруг расплылось, оставив в фокусе лишь подтянутую фигуру напротив.       Они никогда не разговаривали, не понимали, почему произошёл первый раз и за каким поворотом поджидает последний, поэтому отдавали всех себя при каждой возможности. Неделя за неделей проходила в томительном ожидании этого эндорфинового взрыва и оглушающего хаоса в голове от чужих касаний на теле.       Парни ни разу не доходили до конца, не позволяли себе раздеваться, не помогали друг другу снять напряжение после. Позорно по очереди сбегали из школы, прикрыв стояки кофтами и куртками. Как бы они ни были близки, каждый чувствовал, словно между ними всегда существовала заранее проведённая черта. Переступил её - проиграл. Это было не взаимное удовлетворение потребностей, а долбаная игра на выдержку. Они лишь два конченных мазохиста, раз ввязывались в неё снова и снова, вечерами в одиночестве удовлетворяя себя, опьянённые воспоминаниями о случившемся накануне.       Вторая рука Антона ослабляет хватку на плече, оглаживает костяшками пальцев выступающую ключицу и надавливает в ямку под ней, вырывая из груди Пятифанова сдавленный вздох в перерывах между поцелуями. Петров каждый раз находит всё новые способы подстегнуть возбуждение парня, нащупывает на его теле чувствительные точки, о которых хулиган даже не догадывался.       Рома никогда бы не вообразил, что лёгкая боль может быть приятной, что от прикосновениям к бедрам и заднице у него будут пробегать мурашки вдоль позвоночника, что ощущения от влажного языка на пальцах разрывными пулями оглушат его сознание. Рядом с Антоном всё его тело словно перерождалось, а душа выворачивалась какой-то тёмной, провокационной стороной. Ни одна девчонка не способна подвести его чуть ли не к грани безумия одними лишь поцелуями в плечи. А Петров способен на всё это и даже большее.       Антон улавливает, что Рома словно заранее прочитал сценарий его действий, а потому создаёт в своих размеренных движениях пропасть длиной всего лишь в пару секунд. В их ситуации это сравни непозволительной роскоши, так что Пятифанов, словно самый послушный мальчик на планете, сам чуть поворачивает голову, открывая парню шею. Конечно, эта минутная покорность сопровождается слегка нахмуренными в недовольстве бровями, но Петрову льстит, что даже сейчас Рома остаётся собой - стеснительным гордецом. Каждая подобная уступка явно даётся хулигану с трудом - он привык брать, а не отдавать, и сейчас, подставляясь под чужие губы, он вновь борется с собой.       Губы Антона трогает сытая ухмылка, а язык одним широким движением проходится от кадыка до линии челюсти, оставляя на шее Ромы поблёскивающую влажную дорожку. Его кожа солёная от пота, но Петрову кажется, что слаще этого он ничего не пробовал.       Пятифанов лишь шумно дышит носом, пульсирующей артерией чувствуя, насколько язык одноклассника горячий и ловкий. Он кончиком оставляет на одной из его самых чувствительных зон таинственные послания, выводя символ за символом, и хулигана словно зачаровывает. Руки сами тянутся выше, забираясь под одежду Антона и останавливаются на узких лопатках. Он подмечает, как под тонкой кожей перекатываются упругие мышцы, пересчитывает слегка выпирающие позвонки медленно, чувственно и сосредоточенно, словно это последнее, за что могут зацепиться остатки его здравомыслия, когда тусклый свет лампы ослепляет, а пространство раздевалки заволакивает дурманящей дымкой.       Бёдра Ромы непозволительно слабеют и заходятся мелкой дрожью. Пора меняться.       Одна рука выныривает из-под рубашки, вцепившись в блондинистые отросшие вихры. Он направляет голову Антона выше, впиваясь в его губы жёстко и быстро, не давая времени опомниться. Вот только, кажется, Петров привык к его порывам, а потому даже не вздрагивает, в ту же секунду приоткрыв рот и впуская в него язык хулигана. Пытается вновь перехватить инициативу, но теперь очередь Ромы вести партию.       Он утягивает Антона на скамью, до которой всего лишь пара шагов. С шумом падает на единственную доступную им мебель, но вдруг думает, что с этим парнем не против и поваляться на пыльном полу.       Дерево чуть скрипит, когда на колени хулигана усаживается Петров, с вызовом поглядывая на своего визави сверху вниз. Ошибается, думая, что сохранил превосходство.       Не разрывая поцелуя, Пятифанов расстёгивает пару верхних и нижних пуговиц уже порядком раздражающей рубашки. На своём законном месте остаётся лишь одна, где-то на уровне пупка. Негласное условие не раздевать не нарушено, хулиган всё ещё играет по правилам.       С влажным чмоком Антон отстраняется от чужих губ, закидывает кисти на плечи одноклассника и чуть склоняет голову набок, будто бы ожидая, что же Рома придумал на этот раз.       А Рома уже готов уверовать в Бога.       Сейчас лампа расположилась прямо за головой Антона и кажется, будто его волосы искрятся неземным тёплым светом. Припухшие, истерзанные острыми клыками, губы наливаются аппетитной краснотой, а порозовевшие щёки и шея раскрашивают вечно бледные лицо и тело размазанными кляксами цвета сока спелой малины. На оголённом животе едва виднеется в тени полоска тонких светлых волос, а из-за чуть сгорбленной спины ключицы выпирают ещё сильнее, маня исследовать каждый плавный изгиб языком.       Петров кажется падшим ангелом, проклятием и благословением одновременно. Если он пришёл забрать душу хулигана в обмен на ещё несколько минут райского блаженства, тот без раздумий согласится на эту безумную сделку.       Но сначала попробует на вкус всё, за что цепляется взгляд.       Так и оставив одну руку в пушистой, мягкой копне волос, вторую он заводит за поясницу, не позволяя отстраниться. Требовательным движением откидывает голову Антона назад, припадая губами к плоской груди и, наконец, ловит первый тихий стон облегчения. Петрова хочется удивлять, раскрепощать, заставлять открыться и вот так кинуться на амбразуру прямо в объятия Ромы. Пятифанов выцеловывает влажную кожу, то и дело ускользающую из-под его ласк из-за сбивчивого ритма дыхания, путается пальцами в чужих волосах, периодически сжимая кулак и оттягивая податливую шевелюру. Вынуждает быть ближе, самостоятельно подаваться вперёд, навстречу израненным губам.       Шумные вдохи Антона заполняют пустоту раздевалки, отскакивают от её стен и мягкими пуховыми перьями устилают пол. Рома не видит его лица, но будто всем естеством чувствует, как горло парня сжимается в попытке сдержать один стон за другим.       Пальцы с поясницы перемещаются на бок, массируя рёбра, забираясь между ними, чуть ли не царапая, а язык проходится по соску, очерчивая контур. Рвано, спешно и властно, не давая права на передышку. Петров реагирует так остро, что тянет счастливо рассмеяться. Напрягает бёдра, прижимаясь ими к ногам хулигана так сильно, что скоро перестанет циркулировать кровь. Острые коленки упираются в тазовые кости, а впалый живот поджимается до предела, являя взору еле заметные кубики пресса.       В душе Ромы цветут алые розы, прорывают кожу своими шипами. Нежно, чертовски больно, сладко. И красиво. Всё, что он сейчас слышит, видит, чувствует - всё это настолько красиво и завораживающе, что нет сил думать хоть о чём-то, кроме желания получить больше.       Антон улавливает его настрой и сквозящую в каждом движении жадность. Он не понимает, какие звуки издаёт и как громко - кровь стучит в ушах, погружая его в вакуум ощущений, где Антон парит, удерживаемый лишь чужими сильными руками. Он отдал уже слишком много, пора забирать. Иначе граница сотрётся сильнее, станет совсем блеклой, неразличимой в этом полумраке помещения, напитанного похотью.       Соскальзывает чуть ниже по бёдрам Ромы и, преодолев сопротивление ослабевших мозолистых пальцев, склоняется над его лицом, заведённый до исступления, блаженный.       Обхватывает обеими ладонями чужие щёки, на которых разгорелся пожар. Подбородок Пятифанова бликует размазанной слюной, веки часто моргают, словно после резкого пробуждения, а в зелёных омутах такие болотные топи, что и утонуть, навсегда завязнув, недолго. Сейчас он весь похож на лаву, лениво вытекающую из жерла взорвавшегося вулкана - горячий и магнетический.       Без ласковых прелюдий Антон впивается в нижнюю губу укусом, оттягивает, посасывая. Не давая опомниться, завладевает чужим языком лишь на пару секунд, чтобы без предупреждения вскочить на ноги и, потянув за руку, развернуть парня лицом к гладкой, безжизненной стене.       Скамья мешает, Роме приходится выпрямить руки, чтобы не стукнуться о неё голенью, чем Антон и пользуется. Прохладными ладонями ныряет под майку и кладёт их на чужой живот, лёгким укусом впиваясь в холку на границе голой кожи и коротко стриженных волос. Видит, как мурашки волнами расходятся от позвоночника до предплечий, где волоски встают дыбом и довольно прикрывает веки.       Рома беспрецедентно ярко реагирует на простые нежности - сдавленно мычит, плотно сомкнув губы и спиной жмётся к груди, на которой ещё пару минут назад так старался не оставить лишних следов. Им ни к чему доказательства даже на тех местах, где ни одна живая душа не заметит.       Пальцы пробегаются выше, очерчивают линии пресса и нижние границы чуть выступающих грудных мышц. От лёгкого сжатия вставших аккуратных сосков Рома стыдливо опускает голову, а его сорвавшееся с ритма дыхание оглушает Антона не хуже любой сирены. Петров откровенно лапает торс хулигана, слегка грубовато и размеренно, вливая в тело Ромы страсть словно по синусоиде - приливами и отливами. Происходящее похоже самый пошлый в жизни массаж. И Антон в нём успел стать мастером, ведь он чувствует, как то напрягаются, то расслабляются мышцы парня в ответ на его безмолвные команды.       Чуть перенеся центр тяжести, Петров заводит колено между чуть расставленных ног хулигана и ловит кожей очередной табун чужих мурашек. Щекочет игриво внутреннюю сторону бедра, насыщаясь теплом Пятифанова с головы до пят.       Это последняя капля для Ромы. Он готов скулить, готов задохнуться прямо здесь и сейчас. Он явно чувствует, насколько возбуждён Антон. Не престо задницей, в которую недвусмысленно упирается стояк, а каждой нервной клеткой. Пятифанов сейчас просто рассыпется к чужим ногам, оглушённый переизбытком ощущений. Тело давно перестало ему служить, разум исчез, как только дверь закрылась на щеколду, и теперь он, словно в замедленной съёмке, наблюдает, как остатки его принципов подписывают пакт о капитуляции и ставят жирную точку в этом документе для одного-единственного заинтересованного лица.       Он проиграл.       Порывистым движением хулиган разворачивается, разнося в щепки всю интимность сгустившейся между ними атмосферы. Ладони на ощупь находят чужую талию, прижимая Антона в отчаянных объятиях. Лоб стыдливо утыкается в изгиб длинной худой шеи, а перемешавшиеся во взрывоопасную смесь запахи их тел бьют по рецепторам, заставляя стены раздевалки в последний раз качнуться перед глазами.       Сейчас или никогда. Сейчас или никогда больше.       - Блять, пошли ко мне, пожалуйста.       Постыдная, жалкая мольба повисает в воздухе, надламывая что-то в душе Антона навсегда. Рома сдался. Черты больше нет. Хулиган не просто стёр её - вдребезги искрошил незримую плоскость, на которой она была запечатлена, казалось, на целую вечность. Негласная, а оттого неприкасаемая.       Антон переборщил. Вывел Пятифанова из равновесия, заставив пошатнуться и слететь с пьедесталов все его незыблемые убеждения. Они оказались на удивление хрупкими, из стекла и хрусталя. И Рома безропотно рассыпал под ногами Петрова их осколки, поверженный.       В его хриплом, надтреснутом голосе сквозят надежда и искренность. В опаляющем кожу дыхании - полнота чувств. Во вцепившихся в измятую рубашку пальцах - уязвимость.       - Пойдём.       Конечно, Антон соглашается, ведь он давно ждал этих слов. Рома ошибается - сегодня он не проиграл.       Сегодня они оба победили.