кости шепчут

— Мало что удалось спасти. Твой драгоценный друг кладет перед тобой компактный стальной ящик. Размером он не слишком велик. Примерно, как коробка обуви. В общем, самый обычный стальной кейс, но вот содержимое его… Когда твоя рука, чуть дрожащая, тянется к принесенному тебе сокровищу (можно ли его так называть, в самом деле?), твой друг успевает перехватить тебя за запястье, а потом серьезно смотрит в глаза. Он всегда старался поддерживать образ апатичной вежливости, даже в общении с тобой, но, когда настоящие чувства — волнение, беспокойство — прорывались, его лицо будто бы менялось, преображаясь из этого чуть раздражающе надменного выражения в нечто человечное. Обычно тебе это нравилось. Эмоции были забавной маской, за чьей сменой было интересно наблюдать. Сейчас же тебе хочется кулаками избавиться от этого мерзкого сочувствующего взгляда, проникающего под кожу, словно сороконожки. Тебе знакомо это чувство не понаслышке. С уничтожения острова проходит около месяца. Новое правительство еще не успевает оцепить его как следует, и вы двое, пришедшие оттуда — может, одни из последних его обитателей — знаете туда обходные пути, тянущиеся по подземным пещерам и гротам, созданным еще во время вторжения. Страшно, что вас могут заметить — так говорит твой друг, но тебе наплевать, хотя порой ты размышляешь о том, что будет, если слишком любопытная ныряльщица за жемчугом увидит новую пещеру, проникнет туда, а там… Впрочем, бессмысленно об этом думать. Ты пока не в том состоянии, чтобы туда соваться, редкие вылазки совершает твой друг. Увидеть безумие Святого Мастера своими глазами стоит тебе здоровья — ты едва не погибаешь, когда в теле начинают распускаться цветы. От удушья, от боли, столько причин. Вам приходится прятаться, но спустя месяц люди постепенно теряют бдительность, и вы даже становитесь жителями какого-то поселения на побережье. Из уничтоженной деревни, обманываете вы местных, мы пришли оттуда. Тем и невдомек что речь-то про тот самый остров. До этого вы прячетесь еще в паре мест, но вас находят солдаты. Приходится сжечь все. Сейчас ты пока слабоват, чтобы слишком долго стоять. Цветы, что твой друг вырвал из твоего тела, словно сорняки из земли, оставили тебя в довольно жалком состоянии. Но ничего. Это уже неважно. Постельный режим не мешает тебе размышлять о дальнейшем, что вы будете делать, чтобы привести это чертово место в порядок. Ты был бы полным идиотом, чтобы злиться на местных, ведь гражданские, как известно, всегда лишь жертва эгоизма своего правительства. Ну, точнее, ты пытаешься сосредоточиться на этом и не ненавидеть их, и в окружении мирных и довольно дружелюбных жителей, что не дают тебе умереть, это не так уж и сложно. Ты смотришь на коробку, а потом поднимает глаза на друга. Тот гладит ее, словно это поможет, а потом мягко говорит: — Там только кости. Ничего больше и не осталось. — Только кости… У тебя хватает сил лишь откликнуться эхом. Ты давно готовил себя к этому. Морально. Надо принять, повторял ты себе, что никого не осталось. Безумие Святого Мастера убило всех. Был ли он неправ? Он уничтожил твою родину. Но он сделал это лишь потому, что ваше правительство решило атаковать. Глаз за глаз… это все. Солдаты — такие же люди. Ничего удивительного, что он чокнулся. Если бы в тебе остались силы быть жалостливым, ты бы сказал — какая досада. Но тебе уже все равно. Его магический меч… это хорошее оружие. Оружие, способное навести порядок. — Он был маленький. Не думаю, что долго страдал. Сам понимаешь. Ты вспоминаешь, как в горле расцветали лилии. Ну да. Не страдал. Конечно. — А что с… — Кости лежали в колыбели. Я не стал слишком долго искать. Стоило? — друг заглядывает тебе в глаза, и ты, не мигая, смотришь на него. Стоило ли? — Я могу вернуться. — Не надо. Нет смысла. И эти кости притаскивать смысла не было, но что уж теперь. Ты протягиваешь руку, и, немного медля, друг все же вручает тебе коробку. Ты открываешь ее и смотришь внутрь. И правда. Косточки. Совсем небольшие. Неудивительно, ему было-то всего пару месяцев. Мысль проносится в твоей голове: хорошо, что ее костей тут нет. Сложно сказать, любили ли вы друг друга. В тебе не осталось сил на скорбь. Но вот это маленькое существо, на кровиночку… Да, наверное, можно и поскорбеть. Ты закрываешь коробку и касаешься ее крышки лбом. Не очень удобная поза, особенно пока твои руки дрожат. Это от слабости. После того, как твой друг вырвал из тебя все эти цветы. Это было болезненно. Сейчас ты просто сидишь на постели в безопасном маленьком доме, что отдают вам местные жители, но мыслями ты далеко — примерно в тот момент, когда Святой Мастер решает, что пора все уничтожить. Выжженная земля — довольно простая тактика, чтобы ее понять. Даже тебе. Может, потому что ты всегда был, по словам других, не от мира сего. Потому даже ту женщину не полюбил толком. Но вот кровиночку… — Мне уйти? — Да нет. Бессмысленно… — ты барабанишь пальцами по коробке, а потом вручаешь обратно. — Убери куда-нибудь. Но не закапывай. — Хочешь найти место для могилы? Твой друг спрашивает это с уважением. Он всегда так относится к ритуалам. Ты же чувствуешь, как губы дрожат в насмешливой улыбке. — Да нет. Не хочу хоронить на вражеской земле. Впрочем, мысли об этой коробочке долго не покидают тебя. Ты встаешь на ноги, вы с другом уезжаете в большой город — пока не столицу, слишком близко к осиному улью, чье имя теперь «Камунаби». Ты находишь работу в похожей сфере на ту, чем занимался на острове. В общем-то, мирная жизнь, но ваши сердца давно не на месте, а ты таишь в себе надежду, что если уж с вашей родиной не получилось, то ты сделаешь это место лучше. Попутно ты ищешь информацию о Рокухире Кунисигэ… Но не находишь. Но коробочка… Потом до тебя доходят слухи про клан Кенаги, чья плоть и кровь даруют бессмертие. До той резни, что уничтожит их, еще около десяти лет — сейчас это скорее болтовня без надежд, потому что чародейство становится новой изюминкой в этой стране. Нелепость, думаешь ты, чушь, но тебе становится любопытно. Вы с другой долгое время рыщите по всем уголкам, чтобы найти хоть единственный след, и, наконец, находите. Ходите на поклон, пока вас не допускают в деревню — в обмен вы отдаете секрет о собственной родине. Для местных, незаинтересованных в политике, это полезный секрет для обмена, но не то, что они станут раскрывать из патриотичных чувств. Когда вы идете по узким улочкам поселения, на вас смотрят, словно вы две лисы, вторгнувшиеся в курятник. Коробочка в твоих руках явно привлекает их внимание. Вас зовут к матриарху поселения, женщине со светлыми волосами, рядом с которой вьется ее дочь. Когда ты смотришь на ребенка, внутри тебя… ничего не отзывается. Наверное, тебе просто уже все равно. Ты поднимаешь глаза на матриарха, и она выжидающе смотрит в ответ. Твой друг нервничает, но ты осаждаешь его. Не время страшиться. Сейчас эти люди могут стать вам друзьями. Ты решаешь быть искренним и ставишь коробочку на пол перед собой. Вы в тесном помещении, где есть лишь подушки на полу и свечи. Из курильницы льется ароматный белый дым. Тебе кажется, что благовоний тут так много, что у тебя начинает кружиться голова. — Я слышал, что вы способны едва ли не вернуться из мертвых. — Это преувеличение, — строго говорит матриарх. Дочь рядом с ней с любопытством смотрит на коробку, неподдельный искренний интерес. Ей, наверное, около восьми. Если бы твоя кровиночка выжила, то ему было бы, наверное, около двух или трех. Тебе не хочется считать. Отгоняя ребенка рукой, матриарх тянет руки вперед, к коробке, а потом раскрывает ее. В ее взгляде мелькают знакомые тебе эмоции — жалость и горе — и ты знаешь, что сможешь сыграть на ее чувствах в свою пользу. Впрочем, ты не подаешь виду. — Остались лишь кости? — Лишь кости. — Если бы была плоть, было бы проще, — матриарх качает головой, охает, и в ее голосе слышно женщину, что потеряла много детей. Ты гадаешь, сколько из них погибло на войне. Но, тем не менее, она все равно пускает тебя к себе в логово. — Наши способности не дают бессмертия. Но есть ритуал. Очень древний и запретный. Я говорю тебе об этом лишь потому, что в моей руке, — она сжимает коробку, но ты знаешь, что она не про это, — твой страшный секрет. Ищейки правительства с радостью заберут твою голову. — Я не обладаю вашими знаниями, и ваш ритуал мне ни к чему. У меня другие средства. — Но все же, ты приходишь ко мне. — Выбора нет, — честно говоришь ты, ведь выбора нет. Матриарху твой ответ словно не по душе, но она не возражает. Лишь говорит — потребуется много крови. Твоей в том числе. Тебе даже становится любопытно, и ты соглашаешься, зная, что, видя якобы горе отца, потерявшего ребенка, матриарх готова помочь. Впрочем, твой друг догадывается о чем-то еще, это ясно, где-то у тебя за спиной. Тебе, признаться, плевать. Кровь Кенаги, как ты смутно догадываешься, способна излечить любую рану. Даже отрезанная голова не станет проблемой, но вторая не вырастет — лишь дубликат обезглавленного тела. Мечта торговца органами, но кто ты такой, чтобы так шутить? Ты наблюдаешь за ритуалом. Как над небольшой ванной матриарх заносит руку и режет по вене, и вниз течет густая алая кровь, а с ней — еще несколько человек. Словно мико, собравшиеся ради шутки над законами жизни и смерти. Затем в кровавый суп бросают кости, и собравшиеся жрицы начинают читать молитву. Кровь Кенаги способна излечить любую рану… если того захочет сам человек из Кенаги. Нельзя поймать человека из клана и пытать его вечно. Легко захотеть умереть и прекратить самолечение. Эта плоть и правда не дарует вечную жизнь, но вот ее подобие — вполне. Когда тебя подзывают ближе, ты послушно подходишь. Матриарх говорит тебе — нужна плоть, кровь крови для лучшей связки, и ты запросто отдаешь свою руку. В этот адский котел добавляют что-то еще. Твоему другу это не нравится, конечно, и он говорит тебе об этом, когда перетягивает твою руку жгутом, но ты чувствуешь почти торжественное наслаждение, когда наблюдаешь, как из костей рождается человек. Руку тебе возвращают — Кенаги способны и на такое, хотя ощущается она странно. Не как своя. Но не это тебя заботит, ты бы и забыл думать про руку, когда матриарх выносит тебе ребенка. Он выглядит совсем крошечным, слабым и болезненным (словно воскрешение пытается нагнать утраченное время, но не может сделать этого до конца), но это живой ребенок — не просто горстка костей. Когда ты аккуратно перенимаешь столь ценный дар, ребенок слабо пищит. Он пытается схватить тебя за палец, но больше куксится и немо хнычет. Немо… да, в этом проблема. Дети плачут громко. Матриарх уже знает твои вопросы. — Будь осторожнее, — произносит она, и эти слова кажутся тебе недобрым предзнаменованием. — Это не твой сын. Точнее, его копия, двойник. Слышал когда-нибудь про мысленный эксперимент с коробкой и котом? — Про парадокс? — удивляешься ты, и матриарх кивает. Несмотря на свои страшные слова, она смотрит на ребенка в твоих руках с нежностью. Неудивительно, с учетом, что весь клан держится на ней. Такие женщины — самые страшные матери, ведь они порвут любого, кто посягнет на их дитя. — Этот ребенок — как парадокс. Дитя чудовищного ритуала. Он жив и не сможет умереть, потому что будет подобен нам, но и не будет жив в нормальном смысле этого слова. Вырастет даже, но все равно не будет никогда по-настоящему живым. Это твой сын… но и не твой одновременно. Тебе нечего на это ответить, потому ты лишь сухо благодаришь ее. Может, матриарх слышит в твоих словах что-то еще, потому что смотрит на тебя с жалостью. Она отпускает тебя, желая удачи, и ты немного в смятении, когда смотришь на ребенка у себя в руках. Сын… и не сын. Жив и не жив. Сплошь парадоксы. И правда, словно кошка в коробке. Твой друг смотрит на тебя с настороженностью, а ты заворачиваешь ребенка в свой пиджак, чувствуя себя вдруг постаревшим на сотню лет одновременно. Ты ждешь, что эта сцена принесет тебя хотя бы немного облегчения, что наступит катарсис — частично, все же, это твоя кровиночка, но этот ребенок… Что-то в нем… Нет. Что-то в тебе уже давно не так. Ах да. Наверное, просто что-то сломалось. Ты размышляешь об этом с необычайно жестокой апатичностью, а затем смотришь на друга. Несмотря на то, что он явно напряжен, ему любопытен ребенок, и он пытается добраться до него, протягивая пальцы. Тот пытается схватиться за него, как сделал бы любой больной ребенок, которому одновременно хотелось и спать, и играть. — Что дальше? — Не знаю, — честно отвечаешь ты. Кажется, поведешь сегодня не ты. — Устал. Поехали обратно. — Хирухико обрадуется новому другу. Ваша вторая маленькая кошка, которую вы подбираете. Маленькая деталь в грандиозном плане. Ты смотришь на своего сына, кровиночку, и думаешь — ах, вот оно что. Я больше не вижу в этом ребенке своего сына. Теперь это лишь одна из пешек, столь удобная для опасных заданий. Это осознание вдруг наполняет твое сердце внезапным теплым чувством. Ах, вот оно что. Теперь все понятно. — А как звали твоего сына, напомни?.. Ты смотришь на ребенка у себя в руках, а потом поднимаешь глаза на друга. Наверное, стоило бы назвать его иначе, все же, это не совсем тот же ребенок, но какая разница? Ты решаешь побыть немного неоригинальным. — Юкисада. Матриарх оказывается права. Этот ребенок — как кошка в коробке. Неспособный умереть, но и не живой. Чувствующий боль, но не всю. Он плачет, когда падает и разбивает колено, хотя оно заживает в считанные мгновения. Хнычет, когда Хирухико опять слишком агрессивно играет. Но ему все равно, когда вы тренируете регенерацию. Ты отрезаешь ему руку и смотришь, как восстанавливается его плоть. Как ему все равно на отрезанную голову. Глаза у ребенка блестят, когда ты хвалишь его, и ты думаешь — ах, значит, он чувствует боль лишь в те моменты, когда хочет внимания. Притворяется. С Хирухико они не ладят, но тебе все равно. Ты наблюдаешь за тем, как меняется мальчик. Из болезненного ребенка превращается в обычного подростка. Ему не интересны обычные игры, но ему нравится слушать про чародейство. Его дар бессмертия — туз в рукаве твоего плана. Может, он не слишком силен и не способен убить десятки людей разом, но он бессмертен, по-настоящему, и это страшнее, чем что-либо. Этот ребенок никогда не упадет от усталости, потому что он просто не знает такого слова. Он даже может не спать, но все равно делает это, пытаясь притвориться нормальным человеком. Ты все это знаешь. Ты все это видишь. Порой ты размышляешь о том, благородно ли это — жертвовать вот так свою кровиночку, или же ты поступаешь кошмарно. Но потом сам смеешься. С каких пор тебя волнует подобная чушь? Ты уже продал душу ради грандиозной идеи. Ты сделаешь эту страну лучше. А то, сколько крови ты прольешь, и чьей… Своей ли, товарищей ли, своего ли ребенка… Тебе вспоминается та коробочка, которую приносит тебе друг. С горсткой костей. Все, что осталось. Остальное забрала война. Тогда ночью ты сидел с этой коробкой в руках, пытаясь услышать, что она скажет, но кости молчали. Кровиночка сгинула. Осталась лишь тень, живая и мертвая одновременно. Имеет ли это значение? … Юкисаде семнадцать, но точкой отсчета становится его «новый» день рождения. Но что трупу до возраста? Он растет лишь потому, что того желаешь ты сам. Твоя крошечная жертва ради общего блага. Порой ты размышляешь о том, что он — погодка Рокухиры Тихиро, что они с Юкисадой — дети тех, кто пишет историю. Несчастливые. Но ты слепишь из них то, что нужно тебе. Напишешь историю так, как будет правильно. Ты уже пожертвовал себя, пожертвовал Рокухиру Кунисигэ. Тебе кажется, он бы даже понял. Все ради блага, а дети несут ваш грех крови. Идеи гуманизма, конечно, неплохи, но этим ничего не добьешься. Жалости места тут нет. Остальное… … не имеет значения. Ни кровь, ни родство, ни даже чувства.