убить волка

Говорят, когда человек приручил волка, первым делом он вырвал ему клыки. Легко подчинить себе кого-то, кто слабее тебя. Если у тебя есть над кем-то сила, то его легко можно заставить поступать по своей воле. Тихиро хорошо понимал это… Ему не нравилось, но порой не было выбора. Иногда вещи случались сами собой: он побеждал врага, он продолжал свой кровавый крестовый поход, и если для него все двигалось лишь вперед, то для кого-то время останавливалось в том самом моменте, когда Тихиро заносил свой клинок и бил им наотмашь. Например, в ту осеннюю лунную ночь, когда та ярко бдила за ними двумя своим слепым оком. Секунда, когда лезвие разрезало плоть. Мгновение, когда яркая алая кровь прорезала монохром ночи. Но порой такие моменты нагоняли Тихиро. Случайно или нет — кто знал? Он был полон ненависти к тем, кто лишил его мирной жизни, но в сердце Тихиро находилось место состраданию. Если он знал, что мог помочь, если знал, что больше этот человек не сделает ему зла, то почему он должен был продолжать быть жестоким? И потому в тот раз, когда ему на пути встретилась волчица, которой он лично сломал когти и вырвал зубы осенью третьего года после начала его новой кошмарной жизни он не достал меч вновь, а протянул руку… потому что, наверное, так было правильно. Во всяком случае, Тихиро не чувствовал, что должен был поступить иначе, потому что он привык поступать так, как его учил отец: если кто-то приходил к нему и просил помощи, то он не отказывался. Вчерашний злодей мог стать сегодняшним другом. Когда дети заводят кошек или собак, порой они прячут их от взрослых; так и Тихиро спрятал ее, эту злодейку, от Сибы-сана, хотя внутри всегда знал, что он подозревал об этой истории. Выбрал место подальше, куда тот точно не стал бы идти, а потом запер ее в коробке, ни живую, ни мертвую. Не это она просила, понимал он, но Тихиро не нашел идеи лучше. А может, ему так хотелось, потому что глубоко в душе он был жаднее, чем семья Сазанами — потеряв в свое время все, он не хотел больше ничего отпускать, будь то друг или враг. Человек приручил волка и запер его в клетке. Так оно и случилось. Но все будет хорошо, убеждал себя Тихиро. Так будет правильно и верно. Вокруг него творился хаос, в котором он постепенно терялся, но встретив злодейку из прошлого, он вдруг осознал, насколько просто все тогда было, и ему захотелось сохранить это чувство, протянуть руку человеку, что, как бы парадоксально это не звучало, был близок к нему намного больше, чем многие. Одинаковый взгляд на отца, желание дотянуться до него, словно до солнца… Понимание клинка… Как день и ночь; как солнце и луна. Багрянец в глазах Тихиро напоминал рассвет, а ее бледная кожа — холодную белую поверхность луны в ночном небе, черном, словно ее татуировки. Вместе с этой женщиной он позабыл о смущении, потому что сейчас ему не было места. Сейчас это он создал эту идеальную клетку и запер в ней волчицу, что один раз уже укусила его, а потом приползла, жалкая и маленькая, и он позволил ей лизнуть себе укушенную руку. Так Тихиро думал; размышлял об этом, когда касался ее плеч, обнаженных, чувствовал под пальцами шершавую текстуру татуировки. Злодейка никогда не говорила ему ничего, когда он касался ее тела, терпела это молча. А может, ей даже нравилось, потому что он был нежен. Когда смывал запекшуюся кровь на коже, когда втирал мыло в волосы. Она потеряла свой запах, стала пахнуть, как он. Будто сломалась и приняла его правоту. Мечи были созданы для спасения. А то, как использовали их владельцы… не отражало идеи создателя. Забавно, что, тем не менее, отец все равно считал себя виноватым; таким, каким она его и видела. Тихиро стал называть ее по имени. Потому что злодейку звал иначе, на то она и злодейка, а перед ним сидел совсем другой человек. Почти. Вырванные клыки не вырастали заново, но оставались когти. Сколько волка не корми, но он всегда будет смотреть в лес. — Итико. Она подняла голову, откинула ее назад, и их взгляды пересеклись. В ее черных глазах (в одном, что остался цел после взрыва), казалось, отражалась сама ночь; но это был осмысленный взгляд, не такой, как в первые дни, когда ему приходилось сидеть рядом день и ночь, боясь, что пришедший к нему за помощью хищник заснет вечным мертвым сном. Тогда злодейка Тихиро показалась ему маленькой и хрупкой, словно он мог взять ее в руки и просто сломать, разбить, как заледеневший в морозе цветок. Но он не стал этого делать; Итико знала это, и за это была ему благодарна. Как дикое животное, которому ты помогаешь, и которое потом наблюдает за тобой издали, с холма, не подходя, но и не прогоняя прочь. Но пока что он только выхаживал эту волчицу. Она послушно закрыла глаза, когда он взял в руки мыло, чтобы промыть ей волосы: длинные с одной стороны, короткие с другой. Пришлось срезать обгоревшую часть. От прикосновений она млела, и Тихиро подумал — не волчица, но кошка; черная кошка, от которых вечно несчастий, только вот твои несчастья принес тебе я. Но не стал говорить этого, просто смыл мыло, а потом взял в руки полотенце. Накинул на плечи, а потом они уставились друг другу в глаза; слишком близко, подумал про себя Тихиро, распахнув свои, но не дрогнул, а Итико, медленно моргнув, опустила взгляд вниз, а потом цокнула языком. Голос у нее был низким, хрипловатым. Но ему нравилось, как она говорила. — Не стой столбом, мальчик. Раньше она говорила «Рокухира», а теперь — только «мальчик», словно он отрекся от своего имени в тот самый момент, когда принял ее убеждения — клинки порой созданы для того, чтобы убивать. А может, так ей самой было проще отделить его образ от отца, Рокухиры Кунисигэ, ее идола, от него, простого смертного. Тихиро не стал ее исправлять, и так у них повелось. Он — мальчик, а она — Итико. С белым махровым полотенцем на плечах. с топорщащимися в сторону мокрыми волосами она выглядела забавно, и он вдруг фыркнул. Ей это не понравилась, и она подалась вперед, так резко, что Тихиро невольно отступил назад, а потом громким шепотом произнесла: — Пялиться неприлично, ты знаешь? — Было бы на что тут смотреть, — не растерялся он, а потом отвел взгляд в сторону, стараясь унять бешено стучавшее сердце. Надо было перевести тему. — Хочешь есть? — Ты смешной. Больше она ничего не добавила, только глухо рассмеялась, и Тихиро принял это как согласие. Она последовала за ним на кухню, словно тень, идя на носочках, а когда он встал у плиты, то и дело заглядывала ему за плечо. Это отвлекало, ее прикосновения, маленькие, любопытные, она все меньше напоминала знакомую ему злодейку, и все больше — кошку, которая беспокойно ходила кругами вокруг. Когда ее теплое дыхание обдало кожу затылка, Тихиро ощутил, как волосы у него на руках встали дыбом, но не двинулся. Это уничтожило бы этот момент. Что-то в этом моменте… ощущалось иначе, чарующе, почти волшебно. — Что это? — ее голос прошелестел над ухом, и Тихиро ощутил, как наваждение спало, и он вновь мог двигаться. — Рисовая каша. — Почему ты готовишь только такую гадость? — Тебе полезно есть что-то мягкое. — Но я не хочу! Тихиро ее проигнорировал. Некоторое время беспокойная тень позади него продолжала стоять, дыша в шею. Теплая. Не такая, как в день, когда он встретил злодейку, и из той злодейки она стала просто «Итико». Их кожа невольно соприкоснулась, отчего Тихиро едва сдержал желание не вздрогнуть, но он ничего не произнес; а ей надоело ждать, когда он что-либо сделает, и оттого она отошла на шаг назад, неслышно. Вдвоем они сели за стол. Неотрывно она наблюдала за каждым его действием. Злодейка. Принесшая столько несчастий. Волчица или черная кошка? Порой он не знал, какой образ подходил ей больше. Но было ли это важно… Тихиро поднял глаза; она смотрела на него, не мигая, и этот взгляд, казалось, забирался ему под кожу, проникал в самую душу. Зачем ты помог ей? Что тебе это даст? Она ведь принесет тебе только несчастья. Но он подумал — разве я сам не стал для нее таким же вестником дурных вестей? Потому он опустил взгляд в миску с теплой кашей, а потом подцепил ее ложкой. Одну руку он отсек ей сам, а вторая пострадала во взрыве, потому это была его обязанность, раз уж он решил приручить эту волчицу. Вырвал клыки, так корми и заботься. Разве не так? Он подул на кашу, а потом поднес к ее губам, слишком бледным, и вдруг она произнесла: — Зачем? Тихиро замешкался, а потом пожал плечами. — Не знаю. Не надо? Итико не ответила, но растянула тонкие губы в улыбке; в это мгновение от нее повеяло тем же, что он чувствовал в злодейке, угрозой, но тогда она была опасна, теперь же — просто тень себя, которая могла лишь ходить за ним по пятам, да иногда жаловаться на что-то. Которая не давала подойти слишком близко, но и не уходила. Будто сама не знала, что делать. Он задумался, а потом заметил: — Если слишком горячо — скажи. Когда солнце склонилось за горизонт, погрузив все во тьму, он снова расстелил постель; только одну, потому что каждую ночь она приходила к нему, ложилась рядом. Не было смысла пытаться быть праведным, спать раздельно и прогонять ее, мол, мы даже не друзья, он уже так делал, и не сработало, и, хотя такое Тихиро не нравилось, он подчинился. Почему нет? Это не игра по правилам злодейки; так поступали кошки. Она прильнула к нему, когда он накрылся одеялом, на мгновение замерев, приглашая к себе. Костлявое колено впилось ему в бок, и Тихиро нахмурился, но не стал ничего говорить. Может, просто эта злодейка похитила кусочек его души, вот он и протянул ей руку помощи. Не он приручил волчицу, а она приманила его к себе. Он не хотел в этом разбираться. — Тихиро. Раньше она говорила «Рокухира», а потом — «мальчик», но сейчас выбрала нечто другое. Они снова посмотрели друг другу в глаза; вновь слишком близко. Злодейка. Итико. Обычно в ее взгляде читалось что-то темное, злое, но сейчас там была пустота — темная, словно ночь. Она была рождена в темноте, там же должна была и умереть, но сумела сбежать. И теперь пыталась приблизиться к Тихиро, ведь, говорят, чем ближе тени к солнцу, тем они темнее. Когда он протянул руку к ее лицу, она не дрогнула. Позволила убрать волосы с лица, а потом капризно шепнула ему на ухо: — Обними меня. Мне холодно. Тихиро не стал возражать и повиновался; обхватил ее тощие костлявые плечи и позволил прижаться к себе. Когда-то эта злодейка лишила его руки. Ранила Шаль, совершила множество страшных деяний. Но теперь он сломал ей клыки и когти. Теперь она была в его руках. Тихиро мог навредить ей, проучить, отомстить за все сделанное… но он не хотел, потому что ненависть он сохранял для врагов, а Итико врагом ему больше не была. Потому он просто запер кошку в коробке. Разве так не полагалось? Парадокс во плоти. Холодный нос уткнулся ему в шею, и он шумно вдохнул. Запах мыла, каким пользовался он. Его запах. Странно. Но на душе стало спокойно. — Глупо ты поступаешь, — вдруг произнесла она. — Жалеть врага — все равно что копать себе могилу. — Ты мне не враг. Тихиро уже убил злодейку, а осталась… В ответ он услышал смешок; Итико явно нашла это глупым, но больше ничего не сказала, просто поерзала на месте, а потом прильнула ближе. Ее губы были так близко к его коже, Тихиро мог ощутить, как они почти касались его, сухие, потрескавшиеся. Он знал, что так было ненадолго. Что когда-нибудь она уйдет, бросит все, снова скроется в ночи. Все же, кошки были сами по себе, не желали хозяев. Это люди любили кошек, а не кошки людей — редко. Но ему было приятно думать, что, хотя бы сейчас… в этом маленьком тесном месте… все было спокойно. Совершал ли он ошибку? Но человек осознавший свои грехи безгрешен, но думая, что тот безгрешен он совершает грех. Не помог бы — винил бы себя. Помог — все равно продолжал. Выхода из этого парадокса не было. — Ты слишком громко думаешь, — услышал он и опустил голову, но увидел лишь макушку Итико. — И наверняка о какой-то херне. Тебе нужно… — она подняла голову, двинулась вперед, и ее губы коснулись его мочки уха, на мгновение, — … немного расслабиться и просто наслаждаться моментом. Но не больше; снова зарылась в одеяло и затихла, словно закончились силы, и в комнате окончательно повисла тишина. Лишь луна, как в ту октябрьскую ночь, светила в окно, свидетель его, Тихиро, ошибки и правильного решения. Завтра этот нелепый цикл повторится. Он проснется, вновь приготовит ей каши, и Итико возмутится, а потом он будет говорить о чем-то бессвязном, нелепице, но она все равно будет его слушать, и так будет повторяться, пока кошке наконец не надоест быть питомцем, и она не уйдет, но до тех пор… он мог притвориться, что все было хорошо, вновь вдыхать запах мыла от волос, вновь ощущать теплое дыхание на коже. Притворяться, что все будет хорошо.