Рай — не совсем место

Ветер тут другой: не пропитан прогорклостью серы и металлическим привкусом крови. Не пахнет здесь и резкостью дешёвого виски, смешанного с едким табачным дымом казино. Хаск до сих пор не может к этому привыкнуть: он приоткрывает пасть, осторожно пробуя воздух на запахи и смежает ненадолго веки от того, как что-то невообразимо чистое и сладкое, почти медовое прокатывается по горлу, оседая в груди теплом, но нисколько не похожим на вязкое пьяное забытье. Переступает с лапы на лапу: трава пружинит под подушечками, мягкая и упругая, совсем не то, что жесткий расколотый асфальт дорог Пентаграмм-сити или липкий пол залов игрален. Трава под когтями приминается, потом снова распрямляется, мягко щекоча шерсть между пальцами. До самого горизонта, куда ни глянь, бескрайнее поле, усеянное цветами. Алые маки колышутся на тощих стеблях, белые ромашки замерли, подставив солнцу свои лики. А между ними синие и лиловые вспышки чего-то незнакомого. Хаск не знает их названий, да и не хочет знать — чёрт их разберёт. И всё это полотно приходит в движение, едва ветер пробегает по траве, пробуждая сплошной, убаюкивающий шелест. Основные постройки Рая видны отсюда лишь издали, бледные силуэты на краю неба. Взмывающий ввысь шпиль башни ангельского суда, тонко ловящий солнечный луч, сияющие золотом Врата, мягкоцветные крыши домов жителей, аккуратные петли безупречных улиц поднебесного города. Но здесь ничего из этого нет. Только ласковое безбрежье полей. Только небо. Только они двое. Энджел влюбился в это место с первого раза. И Хаск знает, что на то у Энджела много причин. Здесь никогда нет взглядов. Никто не косится, не судит, не шепчется за спиной. К сожалению, даже среди чистых и искупленных душ таких нашлось достаточно. Здесь на Энджела не смотрят как на того, кем он был когда-то, или кем его прилежно делал Валентино. Здесь он может просто быть самим собой. Лежать в траве, запрокинув голову, смотреть в небо и впервые за долгое-долгое время не думать ни о чём. Или думать сразу обо всём, но так, чтобы не было больно. Нет, боль никуда не ушла. Может, уже и не уйдёт никогда. Но теперь она стала другой: глухой, притупленной. Бережно зализанной Хаском в каждой своей, даже самой крошечной ранке. И если снова заболит, он сделает это снова. В любой момент окажется рядом. И он старается, чтобы Энджел всегда об этом знал. Они приходят сюда уже не в первый раз. Это стало их местом. Небо над головой такое голубое, что Хаск ловит себя на дурацко-сентиментальной мысли: он забыл, каким должно быть небо. В Городе Грешников оно кровавое, воспалённое, как открытая язва. Здесь же прозрачное. С белыми облаками, что плывут так лениво, будто у них в запасе всё время мира. Время тут и правда течёт иначе, не тяжёлой патокой вечного проклятия, а будто лёгкой струйкой. Хаску чудится, что её можно зачерпнуть лапой и пропустить сквозь когти. Его шерсть здесь посветлела, стала почти серебристой, отливающей на свету. Проклятые крылья, которые он прежде недолюбливал, теперь похожи на мягкое золото. Даже костюм, который он носил как вторую кожу, сменил цвет на светло-лиловый, с бабочкой в тон. Энджел, когда увидел его в первый раз, конечно, не удержался: «Ого, Усатик, теперь ты похож на пасхальное яйцо. В хорошем смысле. Очень… мило». Хаск тогда лишь фыркнул в ответ, хотя видел, что Энджелу и вправду нравится. Здесь тихо. Настолько, что Хаск слышит собственное дыхание и ровный стук сердца. Он не помнит, когда оно билось так свободно. Может, никогда. Может, в какой-то другой далёкой несуществующей теперь жизни, похороненной на дне пустой бутылки. И вот где-то позади дрогает травинка — едва слышно, но его чуткое ухо выхватывает этот звук из общего шелеста поля. И ветерок доносит тот самый запах — сладковатый, розовый, его. Сердце Хаска пропускает удар. Он знает, кто стоит там, даже не видя. И только тогда, не спеша, оборачивается и… …замирает. Энджел стоит в десяти шагах, среди маков и ромашек, посреди бесконечного поля. Ветер треплет его волосы, прижимает кофточку к груди. Цветы качаются вокруг: красные, белые, синие точки. Хаск наполовину опускает уши, моргает, как во сне. Ещё раз. И забывает, как дышать. Потому что здесь, даже в Раю, среди всего этого безмятежного великолепия, для него нет ничего красивее Энджела. Его шерсть выглядит такой мягкой и чистой — девственно белая, с нежно-розовыми полосками, — что Хаску так и хочется сгрести Энджела в охапку, зарыться мордочкой тому в пушок, исцеловать и заласкать. На Энджеле надета простая кремового цвета кофточка с вырезом, полуоткрывающим очаровательно-пушистую грудку, телесного оттенка высокие шорты, тёплые малиновые гетры до середины бедра. Чёлка по-прежнему падает на глаз, обрамлённая солнцем. Аккуратные светло-розовые крылья за спиной — гораздо меньше чем у Хаска — ловят свет. Всё в нём не вызывающее, не наигранное. Просто… чертовски подходящее. Как будто Энджел наконец носит то, что хочет, а не то, что от него ждут или требуют. Но взгляд Хаска возвращается к лицу. К глазам. Раньше в них всегда таилась тень. Даже в нарочитых шутках, в наигранном флирте всегда пряталось нечто затаённо усталое, пугающее своей невыносимой болезненностью. Как безобразный синяк, тщательно скрытый под толстым слоем тонального крема. Как неисцелимая рана, которая уже никогда не заживёт до конца, не перестанет саднить. Но сейчас этой тени не было. Глаза Энджела чистые. В них нет ни покорного опустошения, ни вечного фонового ужаса, нет этой проклятой привычки прятаться за броской маской-копией-не-себя. Только спокойствие. И что-то ещё, от чего дряхлое сердце Хаска заходится чаще, лихорадкой тесня грудную клетку, хотя он клялся, что уже давно разучился чувствовать. Энджел наконец свободен. От Валентино, от контракта, от всего, что держало его в цепях. Свободен и теперь заново привыкает быть собой. Не без помощи Хаска, конечно. И это всё, что Хаск хочет видеть. Большего ему и не нужно. Энджел чуть наклоняет голову и усмехается: уголки губ ползут вверх, и в этой улыбке столько легкости, что Хаск опять чувствует, как что-то бесконечно тепло и настырное сжимается внутри. — Что, язык проглотил, Котик? — голос Энджела звучит привычно игриво, но и по-другому, куда мягче, легче, без зазубренных краёв. — Неужели я так на тебя действую? Хаск молчит. Просто смотрит, потому что не может оторваться. Потому что да, Энджел для него всегда был красив. Даже в Аду, даже с размазанной косметикой и пустым взглядом после съёмок у Валентино. Но сейчас… сейчас он прекрасен. Не так, как на киноплакатах или в пошлых журнальных глянцах. Не таким, каким его заставляли быть: броским, доступным и одновременно недосягаемым объектом для грязных фантазий жалких грешников. Нет. Сейчас он красив, как первая звезда в заботливо укрывающих землю сумерках. Как тихое утро после самой долгой ночи. Как надежда, в которую Хаск уже перестал верить, просто потому, что самое заветное желание наконец сбылось. — Да, — наконец выдыхает Хаск, и голос срывается на слишком сильный хрип даже для него. — Действуешь. Чёртовски сильно. И я не знаю, что с этим делать… Ты очень красивый, Энджел. Энджел моргает. Улыбка растерянно стаивает, а белые щеки проступают нежно-розовым смущением, почти персиковым. Они вместе уже неделю. Официально как пара. Но Энджел всё ещё краснеет от искренних слов, а другие Хаск говорить не станет, да и попросту не умеет. Не для Энджела, не теперь. И каждый раз, глядя на эту реакцию, он хочет целовать Энджела, пока тот не поверит, что заслуживает каждого чёртова слова. Энджел отводит взгляд, проводит рукой по волосам. Жест неуверенный, Хаск уже научился его считывать. Румянец не спадает. И тогда Энджел делает то, что делает всегда, когда эмоции становятся слишком тёплыми: отшучивается движением. Шаг назад. Улыбка становится шире, игривой, вызывающей. Ещё шаг. Глаза горят тем самым светом, что говорит: поиграй со мной, отвлеки, дай мне почувствовать себя лёгким. Энджел разворачивается легко, как танцор, и бежит. Не потому что убегает. А потому что хочет, чтобы его догнали. Трава шелестит под лапами. Белая шерсть мелькает среди высокой травы. Энджел смеётся, громко, звонко. Оглядывается, подмигивает, кричит что-то дразнящее и беззаботное. Хаск стоит ещё мгновение. Смотрит, как тот несётся по полю, как развевается челка, как он движется, словно сама радость решила пробежаться босиком по траве. Усмехается. Крылья за спиной вздрагивают, расправляются в полную мощь. И он бежит тоже. Ветер бьёт в морду, прохладный, свежий. Трава быстро ласкает лапы. Лёгкие работают ровно, без привычной тяжести веков глухого отчаяния и выпивки. Сердце колотится, будто снова сильное и молодое. Хаск бежит и странно чувствует себя…не переродившимся, не искупившимся, а впервые за долгое время просто… живым. Будто он вновь человек. Энджел не убегает по-настоящему. Замедляется ровно настолько, чтобы Хаск почти дотянулся, и снова ускользает со смехом. Это игра. Старая как мир. Преследование, в котором оба знают финал и оба его ждут. Хаск прибавляет. Крылья помогают держать равновесие. Расстояние тает. Энджел оглядывается, сияя, и во взгляде читается: ну же, поймай меня. Ещё рывок — и Хаск настигает. Хватает Энджела за талию, мягко валит в траву. Они катятся, смеясь, путаясь в лапах, руках и крыльях… Останавливаются. Энджел снизу, Хаск сверху. Оба дышат часто, нос к носу. Оба улыбаются. — Поймал, — хрипит Хаск. — Ага, поймал, — Энджел проводит пальцами по его щеке, отводя прядь шерсти. Его щёки пылают жаром от бега, но взгляд уже не прячется, в уголках губ играет знакомая дерзкая искорка. — Но честно говоря, Котик, я и не планировал отбиваться. Совсем. Хаск только низко и глухо посмеивается, чуть откидывается, давая пространство, но не отпуская. Дыхание ещё частое, сердце колотится где-то в горле. — Ну, неплохо, — наконец выдыхает Энджел, его глаза блестят. — Для старика. — Для старика? — фыркает Хаск беззлобно. — А вот ты бегаешь чертовски медленно, Ножки. Энджел мягко смеётся, и этот звук перебивает для Хаска всё из памяти: и милый сердцу джаз, томно льющийся со старой виниловой пластинки, и победный стук поцелованных удачей фишек, и звон монет, сыплющихся в карманы. Ничто из этого не идёт в сравнение с Энджелом. Хаск не удерживается: наклоняется и языком проходится по щеке Энджела, нежно, любяще, горячо-ласково. Чувствует, как Энджел слегка удивлённо замирает под ним. — Я люблю тебя, Энджел. Энджел не отвечает. Его тело на мгновение напрягается, но не от страха, а от чего-то другого. Хаск отстраняется, обеспокоенно хмурится. Заглядывает в глаза напротив и считывает какую-то робкую уязвимость. Что-то сжимается у него внутри. — Эй, — он касается щеки Энджела когтем, осторожно. Энджел закусывает губу, растерянно теребит нижнюю пару рук. Пытается улыбнуться, но выходит как-то неловко. — Просто… Чувствую себя дерьмово, знаешь? Ты говоришь это не в первый раз. И всегда так легко. А я… — Пауза. Вздох. — Я ещё не могу. Сказать в ответ. И это… это несправедливо, да? Я ведь…но просто… — Энджел. Голос Хаска тихий, но твёрдый. Энджел замолкает. В его глазах то, что Хаск давно читал: сомнение, неуверенность, страх, что он ничего не заслуживает. Что Хаска не заслуживает. И это осознание режет Хаска больнее всего. Хаск знает, слишком хорошо знает: Валентино кое-что сломал в своей любимой игрушке, и, возможно, целиком уже не починить. Но он готов потратить всю свою райскую вечность, чтобы собрать Энджела заново, по кусочку, по крупице, так бережно, как только способен. Каких бы адских трудов ему это не стоило. Для Энджела ему ничего не трудно. Для Энджела он может всё, что угодно. Хаск тихо вздыхает. — Я знаю, — просто говорит он. — Знаю, что не можешь. Пока нет. — Хаск прижимается пушистой щекой к щеке Энджела, коротко, успокаивающе трётся, совсем по-кошачьи. — Мне не нужны твои слова сейчас, понял? Скажешь, когда будешь готов. А пока… — слегка отстраняется, открывает глаза, смотрит прямо в разноцветные зрачки. — Я буду говорить это за нас двоих, хорошо? Энджел моргает. На ресницах блестит влага, но он улыбается. — Спасибо, — шепчет он. — Правда. Спасибо, Хаск. Хаск не отвечает. Вместо этого целует. Мягко и осторожно, будто боясь спугнуть. Энджел отвечает, сначала робко, потом увереннее, обхватывает Хаска за шею, тянет ближе… Хаск зажмуривается. Сердце колотится громко, отчаянно. Он всё ещё не привык к тому, что может целовать Энджела. К тому, что тот может целовать в ответ. К тому, что между ними больше нет преград. И странно то, что Энджелу это даётся… разительно легче. Естественнее. Он всегда расслаблен в их поцелуях, его губы движутся уверенно. А Хаск… всё ещё учится. Борется с желанием прильнуть, прижаться теснее, раскрыть чужие уста решительно, но так же нежно, позволить больше и дальше, ощутить Энджела всего, целиком… Ему до отчаяния хочется дать Энджелу всё. Через прикосновения, через слова, дать всё, что он только в силах дать. Показать настоящую близость, без боли, без страха. Где были бы только они двое. Где Хаск мог бы выразить всё, что испытываем сам, защитить и залюбить стократно, компенсировав ужасное обращение в прошлом. Подарить собой всё, чего Энджел заслужил после всех этих невыносимых лет, когда у него только забирали, заставляли, использовали… Но нельзя. Не сейчас. Не так быстро. Энджелу сейчас нужно другое. Забота. Время. Торопиться — значило бы сломать всё, что Хаск сам же так бережно собрал и продолжал собирать в Энджеле заново. Поэтому Хаск держит себя в лапах. Целует медленно, с нежностью, на которую только способен, сознательно сдерживая всю глубину своего желания. К счастью, пока Энджел и не просит о большем, и это даёт Хаску дополнительную опору — знак, что он на верном пути. Когда они отрываются, Хаск всё ещё держит Энджела за талию. Смотрит на розовые щёки, на счастливый блеск в глазах. Не может насмотреться. И не удерживается. Снова наклоняется, лижет шершавым влажным языком в блёклую точку над глазом. Раз. Два. Ласково и совсем немножко дразняще. Энджел вновь смеётся, легко, без толики грусти. — Хаск, ну перестань! — протестует он, но в голосе нет настоящего протеста. — Никогда не перестану, — ухмыляется Хаск, но отступает. Он отодвигается чуть назад, укладывается на груди Энджела, в аккурат между четырёх рук, которые тут же обвивают его, тесно, но без давления. На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь их общим, постепенно успокаивающимся дыханием. Затем начинается легкое движение: пальцы Энджела осторожно касаются его головы, знающе проводят за ушами, медленно спускаются вдоль спины. Ласка настолько ненавязчива, что поначалу Хаск лишь замирает, прислушиваясь к её ритму. Но уже через пару секунд где-то глубоко в груди зарождается первый, почти неслышный, низкий вибрационный отклик. И чем увереннее, чем размереннее становятся прикосновения, тем громче и насыщеннее нарастает его мурлыканье. Оно поднимается из самой глубины, наполняя его изнутри утробным, благодарным гулом. Хвост дёргается раз, другой, а потом замирает, лишь золотой кончик продолжает лениво шевелиться, едва касаясь травы. Они лежат так, в траве, под небом. Ветер гуляет над головой, солнце греет, а под ним ровное дыхание Энджела. — Хаск, — голос Энджела приглушённый, с усмешкой. — А как думаешь… если бы мы тут прямо сейчас потрахались, нас бы снова вниз выкинули? Хаск фыркает, не открывая глаз. — Сомневаюсь, что в Раю так серьёзно относятся к сексу, Ножки. — Ножки, — повторяет Энджел, и в голосе слышится улыбка. — Всё ещё не привык. Хаск медленно приоткрывает один глаз, смотрит. И говорит, но уже без фальшивой небрежности: — Поле и трава под задницами — это, конечно, вариант. Но я… я всё-таки присматриваю для нас что-то получше. Энджел замирает. Хаск чувствует, как его дыхание сбивается, как пальцы на спине ослабевают. Он ждёт привычной шутки, насмешки, но её нет. — Ты… — голос Энджела тихий и какой-то неуверенный. — Хаск, ты серьёзно? — А я когда-нибудь шучу о важном? — Хаск красноречиво приподнимает светлую бровь. — Я попросил Пентиуса помочь найти что-то подходящее. Для житья. Тот пряничный домик, что Эмили нам на радости вручила… Мило, конечно. Но с розовым явно перебор. И это не то место, где я хочу, чтобы у нас… ну, было всё как надо. — Ты… к Пентиусу обратился? — в голосе Энджела изумление, смешанное с теплотой. — Боже, Хаск… — А что? — Хаск открывает второй глаз. — Он здесь дольше. Знает, как что устроено. И к тому же… — И к тому же ты настолько основательно к этому подошёл, что даже попросил помощи, — договаривает Энджел почти шёпотом. Потом добавляет тише: — Хаск, ты же знаешь, с тобой я был бы не против даже грязной заблёванной подворотни. Даже…давно был бы не против. Хаск приподнимается на лапе, смотрит Энджелу в глаза. Осторожно берёт одну из его рук, подносит к мордочке. И целует. Не в ладонь — в самую её середину, ту самую нежную впадинку. Медленно. И сквозь тонкую кожу чувствует тот самый содрогающийся отклик, ту самую трепетную дрожь Энджела, от которой в нём самом вспыхивает лестная, глубоко-согревающая гордость. — Боюсь, — хрипло мурлычет Хаск, говорит серьёзно, — со мной тебе придётся привыкать только к хорошему, Энтони. Энджел моргает. Потом улыбается той самой дерзкой улыбкой, которая, к большому счастью Хаска, никуда не делась. — Ну, это будет непросто, — тянет он, привычно пряча смущение за напускной лёгкостью. — Но я постараюсь. Только ради тебя, Хаски. Хаск низко и тепло усмехается, качает головой, а после вновь ложится на Энджела, привычно кладя морду тому на пушок. Закрывает глаза. Энджел охватывает его крепче, обнимая всеми четырьмя руками. Вскоре Хаск снова начинает рефлекторно мурлыкать, его хвост лениво шлёпает по траве. Солнце греет шерсть — не жарко, приятно. Ветер шепчет что-то своё. Цветы колышутся, краски плывут, смешиваясь. И Хаск лежит среди всего этого, в руках Энджела, и чувствует — да, он счастлив. По-настоящему. Впервые за… сколько? Десятилетия? Века? Какая разница. Энджел рядом. Живой, свободный, его. И больше ему ничего не нужно. Он жмурится сильнее, прижимается ближе и думает, что, наверное, рай — это не совсем место.