Завидую

      Воздух в застывшем во времени Омуте сотворения, в их последнем месте встречи, был густой, сладковатый от запаха крови, пропитавшей черные лохмотья и будто застывшей смолой на изодранном теле, не трещал от напряжения, а просто душил. Шлейф смрада сдавливал изнутри. Первый Каослана, как живой мертвец, стоял, пошатываясь согнулся, опирался на изломанное лезвие, его ржавой коркой покрыла насохшая кровь, плоть жертв. Его грудь тяжело вздымалась — не от усталости, а от абсолютного опустошения, что разъедало его изнутри. Кожа ― битые, каменные плиты расходилась по швам, обнажая на миг черные, прокаженные прожилки плоти, в которых пульсировала стремительно угасающая жизнь.       Очередной цикл был завершен.       Очередные двенадцать ядер пополнили копилку в этом гниющем сосуде.       Очередная гора трупов его друзей, его близких, была возведена обезображенными руками — немые, укоризненные свидетели всех его неудавшихся попыток за миллиарды лет. Песок из праха и пыли глотал его следы, он, будто путник в пустыне, с караваном из ядер за спиной, продолжал шаг, вперед, утешая себя легендами о "воде", вперед, даже если сломаны ноги. Обыденное понимание течения времени давно пропало, только тихое журчание Чаши приливов ненадолго возвращало осознание реальности. Каослана, истекая черной кровью, оплетенный серебряными, колючими лозами пророчества-проклятия и годами отчаяния, выполнил свой долг.       Теперь оставалось последнее... Финальный акт — передача разъедающего клейма, который снова отнимет рассудок у него, оставив лишь пустоту и слепую цель, к которой ноги будут сами нести.       И перед ним стоял он сам, но он — другой. Глаза были чисты, широко раскрыты от ужаса, и в них был тот блеск жизни, который первый Спаситель потерял так давно, что уже не помнил и его частицы. Почти заплывшим, невидящим единственным глазом мужчина уставился на две смутные фигуры, почти слившиеся в одно пятно. Одна — белая, переливающаяся ярким золотом и тихой синевой. Местами глупая, опрометчивая, как дитя, но до боли родная. За эти миллионы циклов он неизменно встречал его в конце — и всегда рубил его мечом, рвал на куски руками или же рыдал так, что Каослане приходилось вкладывать клинок в его дрожащие пальцы и собственноручно направлять острие в свою, изодранную попытками грудь.       Так было и сейчас. Новый он, Фаенон, с церемониальным клинком-полумесяцем в руке, смотрел на него с немым непониманием и осуждением, будто стоящий перед ним — чудовище, убивавшее и сжигавшее все вокруг ради собственной прихоти.       Но тут же его сердце, казалось давно умершее, пропустило секундный удар, краткий но достаточный для того, что б почувствовать что то непривычное, давно забытое. Потому что рядом с новым "собой" стоял кто-то еще. Другой человек ― окутанный в колышущиеся ленты и странное серое. Тот, которого не должно было здесь быть. Его новый спутник. И его новая переменная. Незнакомец, стоящий чуть позади пылающего праздным гневом Фаенона, мягко положил руку тому на плечо ― жест, которого Каослана не вспоминал, не видел вечность: утешение, поддержка, простое человеческое прикосновение. Его имя, словно эхо из чужого разума, отозвалось в сознании Каосланы. Келус. И его взгляд… в нем не было ни капли осуждения. Ривер ждал злобы, ужаса, отвращения, обвинения. Но вместо этого он увидел лишь тихую грусть и… прощение. Келус смотрел на него не как на монстра ― как на жертву. Видел не убийцу ― измученную временем душу, прошедшую через все круги ада. Этот взгляд был теплее любого живого прикосновения и больнее любого удара. Лишь бездонная, тихая печаль и — что было хуже привычной от всех ненависти — понимание. Он смотрел на окровавленного палача, как на раненого зверя, замученного в бесконечной ловушке. И в этом парне Каослана увидел все. Увидел свет, который никогда не освещал его собственный путь. Увидел надежду, которую он давно похоронил под слоем цинизма и давно вросшего с сознание отчаяния. И сердце его сжалось от тупой боли, червями расползалась по телу. Этот человек был для него как неизвестное светило ― созвездие внезапно выросшее на потухшем, черном небе. Он не понимал его природы, не знал его имени, но почти слепым глазом видел, чувствовал — он прекрасен, спасителен. Фаенон, с дрожащей от гнева и сомнений рукой, занес клинок. И несший ядра не сопротивлялся. Его взгляд прилип к Келусу. Он видел, как тот слегка сжал плечо его неомраченной версии, шепча что-то успокаивающее. И этот немой диалог между этими двумя был нежной историей, целой жизнью, которой у Каосланы никогда не было.       "Ему повезло" — пронеслось в голове умирающего.       У него есть тот, кто примет его после всего этого ада. Тот, кто не отшатнётся от липкой крови на его руках, а ласково обнимет, уткнет опущенную в горе голову себе в шею, и прошепчет на ухо слова утешения, что смягчат любую боль. Фаенон двинулся вперед, сжимая в руке церемониальный нож ― движения все так же были неуверенными, полными сомнений. Каослана медленно, почти благоговейно, опустился на колени, облегчая ему задачу.       Он всегда был готов к этому. Лезвие вошло в тело с тихим, влажным звуком, мягко, без единого сопротивления. Агония была знакомой и теперь… почти успокаивающей. Боль пронзила остатки сознания миллионами крошечных разрядов, но Каослана не моргнул, не дёрнулся. Не издал ни звука. Его глаз, взгляд полный невысказанной тоски и зависти, все так же были устремлены на его нового спутника. Он поймал опешевший взгляд незнакомца и улыбнулся — небольшой, непонятной от десятков трещен на лице, кривой улыбкой обреченного, в которой отображалась вся боль прошедших эпох. — Мне… так тебя жаль, — прошептал он, обращаясь к Фаенону, но глаза, как прикованные, держались на том, кто стоял рядом со Спасителем. На том, кто был его единственной, неудавшейся возможностью. — И я... так тебе завидую, — его голос был хриплым, почти скрипучим от бурлящей в глотке крови. Глаза сияли нездоровым блеском, но в них читалась лишь горькая истина. — Не твоему скорому рассвету... тому, что теперь, тебе с кем его встречать, ― Он завидовал не тому, что новый он ближе к желанному завершению. Он завидовал тому, что у его новой версии есть надежда ― человек. Трепещущая, золотая нимфа, что волей случая оказалась в самом сердце пекла ― к ней сами тянутся безжизненные руки. Тот, кто подставит плечо, дабы он не свалился от сжигающих ядер и горя всех прошедших потерь, тот, чей взгляд останется таким же ясным, мягким смотря на него. Последнее, что видел Каослана, прежде чем тьма накрыла его с головой, а тело разошлось по ветру сизой пылью — это все те же мягкие, беззлобные глаза Безымянного, в которых почудилось прощание и обещание того, что каждая его жертва была не напрасна. — Береги его. —