one point.

Оскар чувствует себя отвратительно: Гран-при Мехико стал для него ударом под дых. Впереди не остаётся практически ничего: жалкие четыре гонки, на которых Ландо не планирует сдавать позиции. Разрыв в одно очко кажется смехотворным до тех пор, пока Пиастри не понимает, что он увеличится на раз-два, уничтожая всякую надежду. Ландо же сияет, и даже яркое солнце не может сравниться с его довольной улыбкой. Оскар бесстыдно любуется — всё-таки после не совсем удачного заезда он заслуживает хоть чего-то. Норрис великолепен в своем успехе, его стихия — побеждать. Пиастри не хочется отводить взгляд, когда напарник стоит на подиуме, когда он с наслаждением купается в брызгах шампанского и славе, когда он смотрит в ответ. А в глазах Ландо мелькает что-то ещё: загадка, ответа на которую у Оскара нет. Внутри колышется уже знакомое, почти родное чувство. Да, Пиастри помешан на Норрисе: на каждом изгибе его тела, на едва заметных морщинках возле глаз, на растрепанных темных кудрях. Оскар знает его будто наизусть: выучил все, до мельчайших деталей. В голове остаются лишь мысли о том, какие на вкус чужие пухлые губы, которые он никогда не попробует. Между ними непреодолимая стена величиной в соперничество, в титул, в весь гребанный мир. Между ними зияющая пропасть, которая едко дышит обоим в лица. Оскар жаждет её перешагнуть, обнять Ландо, ощутить его своим. Но единственное, что он может: бесконечно пялиться на Норриса, прокручивая в голове разные фантазии, от приторно милых до вопиюще пошлых. И такие мысли были каждодневным фоном Оскара, он привык к присутствию Ландо во сне и наяву. Привязанность к Норрису стала константой его существования: он смирился с горящей в сердце любовью. Но Пиастри смирился и с тем, что они столь далеки. Да, Ландо любил пошутить, коснуться Оскара как-то иначе, более интимно, любил долго стоять в оскаровых объятиях. Но ведь это больное воображение Пиастри и ничего более. Ведь не может Норрис его любить? Это смех, да и только. И потому холодная маска отстранённости плотно прилегала к лицу — нельзя показывать, насколько Ландо необходим Оскару. Конечно, злость на то, что он теперь второй, ядовитой желчью заполняла внутренности. Мечта, которая казалась почти исполнившейся, рассыпается на мелкие осколки. Оскар недостаточно хорош, он больше не лидер, а лишь отстающий и нагоняющий. Он ненавидит себя за свою слабость, неспособность сохранить первое место. Одно очко. А разочарование в себе на все тысячу. Оскар пытается справиться с окружившими его страхами, но стремительно летит на дно. Он бесцельно смотрит на светлый пол раздевалки, в которой сейчас кроме него ни души. Ландо на пресс-конференции, и Оскар не знает, во сколько она закончится — давно потерял счёт времени. Он не поднимает взгляд, когда кто-то заходит в помещение: ему совершенно не хочется показывать свое расстройство по поводу гонки. Он был плох, снова не идеален. Сейчас стена, которую он старательно строил вокруг себя донельзя хрупка, как хрусталь, только тронь — позорно рассыпется. — Оск, у тебя вид, будто кто-то умер, — голос Ландо заставляет всё-таки выйти из прострации. — Ну, знаешь, неприятно стать вторым, — выдавливает из себя Оскар, поднимаясь со скамейки. — О, поверь, я знаю. Боже, Оск, всего одно очко, а ты сидел так, словно я уже взял титул. Пиастри же смотрит в лучистые глаза напротив, иногда опуская взор ниже, не в силах и шелохнуться. Ландо притягивает похлеще магнита: держащийся только на бедрах гоночный комбинезон открывает вид на обтянутое тонкой тканью тело. Дотронуться бы, почувствовать жар чужой кожи — почему-то Оскар уверен, что она на ощупь, как раскалённый металл. Он не понимает, в какой момент Норрис оказывается слишком близко. Настолько, что их тела практически соприкасаются. — На следующем Гран-при ты же не дашь мне и шанса на победу. Разрыв увеличится, и вообще, просто радуйся, что титул ближе к тебе, чем ко мне, — Оскар понимает, что злость, которую он сейчас выливает на Ландо ужасно глупа и несвойственна Пиастри априори. Норрис просто отлично ехал, а то, что подиум взял не Оскар сугубо проблемы последнего. Но Пиастри хочется выплеснуть накопившееся внутри, прилежно прятавшееся в закромах души: досаду, перемешавшуюся со странным и болезненным влечением к напарнику, которое правильнее называть любовью. — Ты такой хороший, когда злишься, — Ландо понижает тон голоса до шепота. Оскар медленно моргает, силясь собрать мысли в кучу. Слова Ландо эхом прокатываются по черепной коробке, прокручиваясь снова и снова. Волна смущения овладевает им, потому что слышать такое от Норриса сродни с оргазмом. Он чувствует, как опасно шатается собственная ограда рациональности, готовая пасть к ногам Ландо. Дыхание учащается, Оскар не может вымолвить ничего стоящего в ответ. А что тут вообще можно сказать, когда он дрожит от резко нахлынувших эмоций? Напарник лукаво улыбается, и Пиастри чувствует, что в улыбке есть огонь, больно обжигающий его. — До сих пор обижен? — выдох Ландо опаляет ухо, посылая по спине орду мурашек, — знаешь, что делают с обиженными? — На них воду возят? — нервный смешок, чтобы отвлечься от нелепой близости, повисшей промеж них. — Нет, обиженных ебут, Оскар. Произнесено серьезно, от чего в животе скручивается пресловутый узел. Это все театр абсурда, в котором Оскар был невольным участником. И ему нравится. А потом мысли пропадают в мгновение ока, испаряясь и оставляя после себя блаженную пустоту: губы Ландо сталкиваются с собственными, грубо целуя. Он со старанием отвечает, искренне наслаждаясь случившимся. Отныне Оскар верит в существование рая: им является поцелуй Ландо. Чужие руки впиваются в бока Оскара, безжалостно сжимая. Наверное, там останутся алые отметины: Пиастри совершенно не против. Переживания о титуле теперь кажутся мелочными: исполняется другое, дольше лелеемое желание Оскара. Он цепко хватается за предплечья напарника, мечтая не отпустить никогда. Поцелуй обрывается резко, лишь оставляет за собой приятное послевкусие, но хочется ещё. Пиастри вглядывается в лицо напротив: в глазах Норриса сущие черти и безграничная тьма похоти. — Почему сейчас? — Ты слишком сексуально выглядишь, когда злой. А ещё я очень доволен своей победой, нужно же как-то праздновать? Ландо не предупреждает: снова приникает к губам Оскара, сминает их, остервенело кусает. От такой грубости Оскар млеет. Только сейчас понимает, что для счастья не хватало именно этой близости. Пиастри приглушённо стонет в рот Ландо, потому что возбуждение нарастает с каждым мгновением. Оскар продолжает льнуть к рукам, подставляя тело под бесцеремонные касания: ладони Норриса ощущаются везде и нигде одновременно. — Ты же не думал, что мы будем трахаться здесь? — отстранившись, снисходительно спрашивает Ландо. Взгляд у Оскара совсем пьяный: таким его сделал Норрис одними лишь поцелуями. — Боже, где угодно, — единственное, что лепечет в ответ Пиастри. — Давай, Оск, будь хорошим мальчиком, сделай вид, что мы не целовались друг с другом пару секунд назад, а то если сейчас встретим кого-нибудь, то у них будет слишком много вопросов о твоём возбуждённом взгляде. Ландо будто знает, на какие точки нужно нажать, чтобы Оскар окончательно поплыл. Быть хорошим — одна из таких, и Норрис давит её по максимуму. Последний и сам это замечает, по резко покрасневшим щекам Пиастри. — Идём, — Оскар поспешно выдыхает, стремясь нормализовать дыхание. Ландо выходит из холодной раздевалки первым, и Оскар торопится за ним, потому что терпение на исходе: напряжение плотно поселилось в каждой клетке тела.

***

Дверь комнаты Ландо закрывается с тихим хлопком. Как только это происходит, Норрис, как дикий зверь, набрасывается на Оскара. В его движениях ни капли робости, лишь твердая уверенность. Пиастри окончательно отпускает контроль, позволяет Ландо приникнуть к шее и врезаться в неё горячими губами. Стон, несдержанный и полный желания, легко срывается с губ, призывая к большему. Оскар получает с лихвой: нежную кожу ключицы резко кусают, от чего стон сменяется громким вскриком. Он жмется к темному и холодному дереву двери, в поисках спасительной опоры. Но Оскар не бездействует: тянет руки к чужому телу, касается невесомо, робко изучая. Он не верит, что имеет на это право, что тело, отчаянно прижимающееся к нему сейчас его. Ландо отрывается от разгоряченной кожи, ведёт глазами по лицу и ниже: Оскар ощущает, как этот взгляд его безбожно раздевает, обнажая не только тело, но и душу. Пиастри знает, что на шее уже расцветают насыщенными темными бутонами метки, оставленные жадными губами Норриса. Их придется скрывать от посторонних глаз, но они оба будут знать причину их появления — теперь у них общий постыдный секрет. Ландо не спешит, стоит и оглядывает жадно хватающего воздух ртом Оскара. Последний же не может терпеть, кровь в жилах кипит от безумного возбуждения: устремляет руку к Норрису, чтобы схватить и притянуть к себе. Но его останавливают — запястье ловко и властно сжимают, припечатывая к деревянной поверхности позади. — Оск, будь послушным мальчиком, — с небольшой издёвкой шепчет Ландо, обволакивая горячим дыханием ухо, — делай лишь то, что я скажу, договорились? — Да, — выдыхает без промедления Оскар. Боже, на что он подписывается? Но одно лишь словосочетание «послушный мальчик» заставляет член в штанах резко дёрнуться. Норрис словно в курсе всех потаённых слабостей Оскара и, в первую очередь, того, что он падок на желание быть идеальным. Любое обозначение его «хорошести» делало Пиастри податливым, готовым на всё, что угодно. Чужая ухмылка становится знаком, что Ландо всё понял. И как не понять, когда Оскар буквально горит: щеки приобретают пунцовый оттенок, грудь вздымается чуть быстрее, а зрачки слегка увеличивают свой радиус. И Пиастри уверен: Ландо не преминет воспользоваться этим рычагом. — Ты не должен касаться себя, хорошо? Побудь умницей для меня, — все также тихо, на грани слышимости произносит Норрис. Оскар в ответ способен лишь глухо проскулить и кивнуть. Одни только слова наводят суматоху в мыслях и ощущениях, член требует скорейшей разрядки или хотя бы прикосновения. Но руки Ландо не торопятся вниз: неспешно забираются под ткань светлой футболки, по-хозяйски оглаживают молочные бока, ведут вверх, замирая на груди. Оскар беспокойно втягивает носом воздух, стискивает веки в попытках справиться с тем, до чего его довели одни касания. Мысли спутываются меж собой, образуя нечто невнятное, но Ландо пресекает любую мозговую деятельность на корню, когда аккуратно щиплет левый сосок Оскара. Пиастри шипит от неожиданности, а затем следует сдавленный стон. Норрис на эту картину лишь улыбается, повторяя удачное действие. Оскар стремительно тает, последние частички контроля испаряются: остаётся голимая похоть. Пиастри в полнейшей прострации от горячих рук Норриса. Всё тело тянется навстречу прикосновениям, поясница прогибается сама по себе. Но его удовольствие обрывают: беспардонно хватают за кисть и тянут вглубь комнаты. Он не знает, как оказывается сидящим на мягкой кровати, застеленной идеально белым покрывалом. Ладони сжимают ткань, оставляя её безбожно смятой. Оскар и сам всмятку: все его мысли, чувства, ощущения сливаются в единый ураган. Ландо стоит подле с поистине дьявольской улыбкой, любуется смущенным Оскаром, как картиной в музее. — Давай, сними с себя футболку. Ты же хочешь, чтобы я повторил то же самое, что пару минут назад? — тон Норриса обманчиво ласковый. Пиастри неуверенными пальцами цепляется за край своей синей футболки, с секунду колеблется лишь для того, чтобы поспешно стянуть её с разгоряченного тела. Ландо шумно вдыхает, и Оскар понимает — у того тоже есть определенные слабости. Нужно лучше прощупать почву, потому что быть единственным уязвимым представляется нечестным. Разум смелеет, увлекая за собой и действия: рука медленно крадётся к собственной груди, но не достигает цели — Норрис реагирует слишком быстро. Теперь очередь Оскара громко выдохнуть, но звук граничит со стоном по своей окраске. — Мы же договаривались, Оск, — в голосе звучит оттенок стали, но рука Ландо ведёт себя иначе: перемещается с запястья на ладонь, нежно обхватывая. Оскар ощущает, насколько она больше собственной, и это заставляет пресловутых бабочек в животе порхать активнее. Пиастри не в силах выговорить и единого слова, не говоря уже о полноценном предложении. Поэтому он только смотрит в наполненные первобытным желанием глаза напротив, готовясь утонуть в них безвозвратно. Чужие руки отпускают — через мгновение Оскара толкают на спину, он едва успевает опереться о матрас локтями. Он вскидывает подбородок и взглядом прожигает Ландо. Тот всё ещё в чертовом гоночном комбинезоне, бесстыдно держащемся на крепких бедрах. Но вскоре Оскару приходится держать себя в руках, чтобы грязно не простонать: Норрис скидывает костюм прочь с тела, перешагивая через него и приближаясь тем самым к кровати. В ушах стоит звон, глушащий любые проблески сознания, остаются лишь чувства. Ландо стягивает узкий лонгслив: обнажается постепенно, открывая взору Оскара сначала подтянутый живот, перетекающий в ребра, после широкую грудь с темными пятнами сосков — на этом моменте рот Пиастри позорно заполняется слюной. Он моргает — всего мгновения достаточно, чтобы Норрис оказался нависшим над ним, как грозный зверь. — Ну что, сколько дрочил на мой светлый образ? — с откровенной улыбкой, но медом в голосе спрашивает Ландо. Такие вопросы выводят четко отлаженный механизм самоконтроля из строя бесповоротно. Чужое дыхание в обжигающей близости не помогает сосредоточиться от слова совсем. Вдох-выдох-вдох. — Я перестал считать на сотом, — Пиастри не собирается сдаваться в этой безумной игре. Чернеющая буря в глазах напротив усиливает возбуждение троекратно. В комнате душно — Оскар чувствует липкий жар кожей, как чувствует и желание Ландо. Оно слишком осязаемо сейчас. Норрис больше не говорит — делает. Вгрызается в губы Оскара пошло до неприличия, проводя руками по чужой груди, растирает горошины сосков. От такого Пиастри ластится к ладоням Ландо всё активнее, словно мартовский кот. Но это продолжается слишком мало — ловкие пальцы скользят ниже, забираясь под кромку спортивных штанов Оскара, сжимают бока под ними. Всего через секунду бесцеремонно тянут, намереваясь стащить к черту. Ради этого поцелуй приходится разорвать: Оскар тщетно старается восстановить сбившийся пульс, но его отвлекают. Ногам резко становится холодно: неугодный Ландо элемент одежды оказывается на полу. Горячие ладони теперь опираются на переднюю поверхность бедра Оскара, слегка надавливая. Норрис не разрывает зрительного контакта, когда руки прокрадываются под белье Пиастри. У последнего будто забирают весь кислород: мышцы пресса напрягаются в ожидании удовольствия. Но Ландо совсем не торопится, аккуратно гладит горячую кожу под тканью и смотрит в чужие глаза. Оскар готов плакать от перенапряжения: ему кажется, что он взорвется через мгновение, оставив горстку пепла. — Ландо, пожалуйста, — мольба слетает с губ Оскара быстрее, чем он успевает подумать. — Говори яснее, — ладонь Ландо как назло едва задевает возбуждённый член, от чего жалобный стон рвется наружу сам по себе. — Сними, — то ли слово, то ли рваный выдох. — Хорошо, а дальше? Оск, ты же так любишь точность, давай, скажи мне, чего ты на самом деле хочешь, — большие пальцы все интенсивнее водят под бельем, раскаляя кожу до предела. — Блять, — Пиастри почти всхлипывает, — я хочу трахаться. С тобой. Пожалуйста. — Умничка, Оскар, — удовлетворённо говорит Ландо, — приподнимись. Наконец-то последнее, что укрывало тело Пиастри от пытливого взгляда Норриса, оказывается отброшенным. Оскар полностью открыт: нагота напрягает, но в то же время плотское желание пересиливает. Собственный член сочится естественной смазкой, которая пошло капает на живот. Руки комкают покрывало кровати, стараясь сместить фокус сознания с невыносимого желания. Ладонь Ландо неожиданно проводит по всей длине, задерживаясь наверху: большой палец нежно распределяет предэякулят по раскрасневшейся головке. Это заставляет Оскара ахнуть, непроизвольно податься бедрами вперёд, добиваясь необходимого трения. В ответ лишь тихо посмеиваются, но руку Норрис не убирает. — Боже, Оск, посмотри на себя: пару движений, а ты уже готов кончить. Так нуждался во мне, да? Пиастри способен лишь кивать, будто болванчик, не предпринимая и попытки ответить вразумительно. Он не знает, как у Ландо хватает самообладания и сил хоть что-то говорить: Оскар видит его возбуждение, проступающее через тонкую ткань нательного белья. — Смотри на меня, — одновременно со словами Норрис продолжает незамысловатые движения рукой вниз, а потом снова вверх. Узел в животе у Оскара скручивается, как петля вокруг горла — беспрекословно доводя до исступления. Громкость стонов растёт в геометрической прогрессии и, о боже, как же Оскару плевать, услышит их кто-то или нет. Сейчас пространство вокруг имеет одно измерение — уверенная рука Ландо, скользящая по всей длине, с каждым разом всё настойчивее. — Мой хороший, такой красивый, — шепот Норриса глушит стенания Пиастри, но последний все равно слышит: щеки вспыхивают пуще прежнего. Оскар чувствует, что ещё пару секунд, и он перейдет за грань, к которой летит стремительнее, чем к финишу на гоночной трассе. Но ему попросту не дают: резко обхватывают член у основания, отдаляя от оргазма. Это вызывает неконтролируемый всхлип, в котором вся мольба. — Не так быстро. Ты что-то говорил о том, чтобы трахаться со мной или передумал? — невинный голос резонирует с общим видом Ландо: дикие глаза, напряжённое тело и алеющая кожа скул. — Нет, — отчаянный выдох. — Тогда лежи смирно, малыш. Господи, блять, Оскар теперь уверен, что у Ландо язык без костей, а царь в голове вообще похоже отсутствует. Ведь как иначе объяснить это приторное «малыш»? Правда, тело реагировало однозначно одобрительно: бедра дёргаются, а тень румянца становится насыщеннее. В это время Норрис отходит от кровати и идёт к почти собранной черной сумке. Оскар нервно сглатывает, когда напарник наклоняется: вид на его зад вызывает слишком много эмоций. Возвращается Ландо со смазкой и презервативом в руках и непринужденно кидает немногочисленный набор на кровать рядом с Оскаром. Последний весь извелся от невообразимой жажды чужого горячего тела, но руки все также послушно покоились на постели, помня приказ Норриса. Ландо медлительно, дюйм за дюймом, стягивает с себя оставшуюся одежду: она бесшумно падает на пол комнаты, оставаясь там беспорядочным комом. У Оскара лёгкие сужаются до точки — он превозмогает себя, чтобы начать заново дышать. Обнаженный Ландо — восьмое чудо света. Смуглая кожа, мощные мышцы и, боже, стоящий член, с витиеватым узором из вен. Пиастри только сейчас осознает в полной мере насколько он необходим ему. Глухой стон исходящий от Оскара вызывает на губах Норриса самодовольную улыбку. В его последующие движениях ни капли сомнений: нависает над Оскаром зверем, и последний чувствует через миг соприкосновение чужих губ с собственными. Язык толкается в податливый рот, а руки Ландо невесомо касаются сосков Оскара. — Возьми ноги под коленями, — короткий и ясный приказ следует от Норриса после того, как он оторвался от Оскара. Пиастри безропотно подчиняется: открытость позы совершенно его не беспокоит, потому что губы до сих пор горят пламенем после жадного поцелуя. Щелкает колпачок бутылочки со смазкой, а через пару мгновений Оскар чувствует смущающий холод: первый палец на пробу толкается внутрь. Но он принимает покорно — его заводит легкая боль, дающая лишь остроту. Второй палец присоединяется почти следом, от чего жжение усиливается, но следствием этого становится несдержанный стон. — Ты такой открытый для меня, просто прелесть, — слова Ландо только распаляют. Пиастри смотрит в потолок и ему искренне жаль, что там нет зеркал: он бы с удовольствием посмотрел на то, с какой точностью Ландо вгоняет в него пальцы. Вскоре бедра подаются вперёд сами, Оскар выгибается, приподнимая поясницу над матрасом: Норрис нашел, что искал. Когда третий палец врезается в него, то от обилия смазки пошлое хлюпанье заполняет всё пространство. Оскара захлёстывает волна удовольствия вперемешку со стыдом, он стремится сам насадится на пальцы Ландо, отчаянно сжимается вокруг них. — Ты замечательно принимаешь мои пальцы, малыш, — от этих слов приятное смущение овладевает Оскаром. Ландо вынимает пальцы, небрежно вытирая их о светлое покрывало, и тянется за небольшим квадратом презерватива. Оскар же тоскует по приятному чувству заполненности, пустота холодит внутренности. Он прикрывает глаза, на секунду задумываясь, как он, блять, вообще здесь оказался, с открытым телом и сердцем. Но времени на подумать ему не дают: Ландо прижимает член к его входу, при этом аккуратно гладя бока Оскара. — Готов? — Пиастри кажется, что Норрис спрашивает лишь из вежливости, потому что ответ донельзя очевиден. — Блять, да, пожалуйста, — Оскар поражен тем, что смог сказать что-то большее, чем одно слово. Одно единственное «да» действует, как спусковой крючок: Ландо входит одним резким движением, выбивая рваный стон из груди Оскара. Руки Норриса впиваются в бедра и не дают отстраниться, чтобы Пиастри привык. Последний ощущает, как его распирает изнутри, но это безумное давление того стоит. — Боже, какой ты узкий, просто идеально. Грязные разговоры Ландо — это определенно то, ради чего Оскар хочет жить. Проходит ещё несколько секунд перед тем, как Норрис начинает двигаться: свои широкие ладони с боков Оскара он не убирает, а перемещает выше. Ландо скользит внутри до ужаса медленно, растягивая каждый толчок. Оскару нравится, как все горит, но ему хочется больше, грубее, жёстче. — Сильнее, — шелестит сухими от бесконечных сумбурных вдохов губами. Ландо замирает, а после наклоняется к лицу Оскара вглядываясь в карие глаза. Теперь Пиастри стыдится своих собственных слов, точнее, всего одного слова. — Хочешь грубо? Я могу вытрахать тебя так, что ты не сможешь сесть в болид, малыш. В подтверждение сказанного Ландо вбивается жёстче, задавая новый ритм. Выходит почти полностью, оставляя лишь головку внутри, чтобы через долю секунды вновь с напором ворваться в горячее тело под ним. Оскару кажется, что он сходит с ума. Ощущений чертовски много — мысли ни одной. Может быть это лишь сон, потому что Ландо, мать его, Норрис не может заниматься с ним сексом. Это просто невозможно в оскаровом представлении о жизни. Но откровенные шлепки кожи о кожу, тяжёлое дыхание, духота — всё реально. — Повернись, — снова предельно коротко командует Ландо, покидая Оскара полностью. Пиастри не может и кивнуть: дрожащее тело в состоянии только выполнить указание. Он разворачивается на кровати, упирается ладонями в матрас, как и коленями. Прогибается в спине, отставляя бледный зад, как последняя шлюха. Рука Ландо без предупреждения обрушивается на правую ягодицу со звонком шлепком. Стон, срывающийся с губ Оскара сразу же, становится закономерным следствием. Но ему всё ещё мало: пустота внутри слишком зияющая и неправильная. — Оск, кто бы мог подумать, что ты такая блядь, — лёгкий удар приходится уже на левую сторону. Ландо совсем чуть-чуть играется, от чего Оскар млеет, с каждым разом его голос становится громче. В конце концов Норрису надоедает и он вновь даёт Пиастри такое нужное чувство заполненности. Оскар не помнит себя, сейчас всё его существование застыло в руках Ландо, в том месте, где собственная кожа соприкасалась с чужой, образуя одно целое, что-то нерушимое. Оголтелая похоть сливается с нежной любовью, поселившейся в душе слишком давно. Оскар сам подаётся назад и смелее насаживается на член, потому что чувствует скорый финал. — Как ты прекрасен, и эта красота только для меня, — шепот Ландо отлетает от стенок черепа, задевая каждую клетку мозга. Он сжимается вокруг Ландо, ощущая его чересчур глубоко внутри, и слышит раскатистый выдох позади — Норрису тоже нравится. Ландо удивительно точно попадает всегда в нужное место, от чего по телу разливается тягучая истома. Властная ладонь впивается в пряди светлых волос, оттягивая назад, тем самым насаживая практически до упора. Оскар думает, что сердце выскочит из груди, а глаза — из орбит от сумасшедшего удовольствия. Он разрушен до основания, от него не остаётся ничего, кроме оголённых нервов. — Я знаю, что тебе нравится. Когда в твоей заднице мой член, и всё, что ты хочешь — кончить, — речь Ландо прерывистая, Оскар чувствует, как в нем борется собственное возбуждение с желанием довести Пиастри до точки кипения. И Норрис выбрал второе. Ещё несколько резких, без доли нежности толчков, служащие для обозначения принадлежности Оскара Ландо. Порочные мокрые звуки врезаются в голову, расползаются по телу волнами стыда и вожделения. Неожиданно правая ладонь Норриса отпускает волосы Пиастри, и уверенно обхватывает член. Всего пара скольжений, и Оскар возле пропасти. — Ландо, — слова вылетают из пересохшего горла с трудом, — я сейчас кончу, блять. — Давай, ты был хорошим мальчиком, ты заслужил, — трепетно шепчет Ландо, не отпуская член Оскара, а лишь ускоряя движения своими ладонью и бедрами. Слова действуют даже сильнее, чем прикосновения: Пиастри напрягается всем телом и изливается на светлую ткань под собой, а пару капель попадает на живот. Ландо же не прекращает вбиваться в Оскара с бешеной скоростью и через несколько мгновений кончает сам, наслаждаясь жаром нутра Пиастри. Оскар сразу же обмякает на кровати, скрывая лицо в покрывале. Тяжёлое осознание стреляет в голову на поражение. Ему одновременно и хорошо, и стыдно, и непонятно совсем. Ландо через пару минут ложится рядом, рукой проводя по напряжённой спине Оскара. Последний дрожит от чужой ладони, но не решается повернуться в сторону Норриса. — Оск, ты в порядке? — участливо вопрошает Ландо. — Не знаю, — глухо отзывается Пиастри, всё-таки найдя силы взглянуть на виновника случившегося с ними беспорядка. — Я сделал тебе больно? — Норрис внимательно вглядывается в лицо напарника, ища что-то. — Нет, все было... отлично, правда. Но я не понимаю, почему? — тысяча неозвученных «почему» повисают в воздухе дамокловым мечом. — Потому что я тебя люблю? Оскар смотрит на Ландо неверящими глазами. Моргает. Наваждение остаётся реальностью. Люблю. Слово, которое наполняет Оскара чем-то светлым, именуемым надеждой. Надеждой на будущее. — Я тебя тоже, — ничего не хочется выяснять, только не сейчас, когда они измождённые, но счастливые лежат на мятой постели и смотрят друг другу в глаза. — Лежал бы так вечность, — в голосе Ландо больше нет того вызова, который сопровождал его весь сегодняшний день — его тон предельно нежен, — но у нас вылет через три часа. — У меня через четыре, рейс в Лондон позднее твоего, — тихо говорит Пиастри. — Ты серьезно думаешь, что после всего этого я позволю тебе улететь в Лондон, а не заберу с собой в Монако? Оск, ну, ты и умник, конечно, — Ландо заливисто смеётся, и Оскар наслаждается его улыбкой, подрагивающим кадыком и звуком смеха. Надежда внутри лишь укрепляется. Проблемы титула и соперничества более не существует — это осознание поражает обоих моментально. — Как же долго я тебя ждал, — уже спокойно произносит Норрис перед тем, как нависнуть над Оскаром сверху и прильнуть к чужим губам. В их поцелуе вся нежность, любовь и ласка этого мира. В их поцелуе — их собственный мир. В их поцелуе нет двух «я», а только одно «мы». «Мы», которое победит всё, потому что любовь никогда не перестает.