He Fell First: You are my habit

Прошёл год. Всего один — и будто целая жизнь, будто до этого существовало что-то серое, а теперь стало объёмным, настоящим. Время будто перестало измеряться днями, сменой сезонов, числами в календаре — оно стало мериться чашками чая, запахом мокрых улиц по утрам, сонным мурлыканьем Тайо на подоконнике, и шепотом, с которым кто-то зовёт по имени. Они жили просто. Без тех бурь, которые раньше разрывали всё внутри, без бесконечных криков и попыток доказать кому-то свою правоту. Минхо теперь чаще смеялся, тише говорил, и даже его привычные углы в характере будто сгладились рядом с Джисоном. Он всё так же вставал раньше, пока город ещё только просыпался, заваривал чай и тихо слушал, как за стеной кто-то переворачивается в кровати, что-то бормочет во сне. Иногда он специально шумел чуть громче — просто чтобы Джисон, всё ещё сонный, пришёл на кухню, щурясь от утреннего света, и ворчал: «Ты можешь хоть раз дать мне поспать?» — а потом обнимал со спины, и этот ритуал становился лучшим началом любого дня. Джисон будто ожил за этот год. Он снова смеялся так, что глаза исчезали в мягких складках, снова открывал людям двери — не только физически, но и внутри себя. Их работа с детьми стала чем-то большим, чем просто должность — это было место, где они видели, как кто-то маленький верит, что может стать сильным, и это вернуло веру и в него самого. Иногда Джисон стоял на спортивной площадке, держа термос с тёплым чаем, смотрел, как мальчишки отрабатывают удары, и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время ему не больно. Больше не было вины, не было той тяжести, что давила в груди. Всё, что когда-то было ужасным, постепенно перестало быть шрамом — стало частью истории, из которой вырос он настоящий. Вечерами они не делали ничего особенного: Минхо писал план тренировок, Джисон читал книги, кот спал на их ногах. Иногда они спорили из-за ерунды — кто должен вынести мусор, кто оставил мокрое полотенце на кресле — но даже ссоры были домашними, безопасными. За окном часто лил дождь, и каждый раз Минхо говорил, что это их сезон — потому что именно дождь когда-то привёл их к тому, где они сейчас. К осени они почти не замечали, как изменились: в их доме пахло корицей, апельсином и чем-то ещё, едва уловимым —запахом покоя. Тайо вырос, стал ленивым и толстым, но всё равно спал только на кофте Джисона. Иногда Минхо подшучивал, что кот безумен от него, а Джисон отвечал: «Ну хоть кто-то меня всегда любит». Они смеялись, обнимались, и смех долго звенел в квартире, где раньше было слишком тихо. А потом были ещё соревнования. Те самые, к которым они оба готовили детей почти полгода. Минхо стоял в зале, среди шумных тренеров вспышек телефонов, и видел, как его парень — уже не тот, что раньше боялся собственного отражения, — стоял в центре, гордый, с лёгкой улыбкой, аплодируя каждому ребёнку, даже тому, кто проиграл. Двое их учеников заняли первые места, третий —бронзу, но дело было не в медалях. Дело было в том, как Джисон смотрел на них: с нежностью, с гордостью, с тем светом, которого Минхо не забудет никогда. После церемонии они шли по улице, держа друг друга за руки, и Минхо вдруг понял, что всё встало на свои места. Что он больше не ищет смысла в случайностях, не ждёт, когда жизнь снова обрушится. Потому что теперь у него есть место, куда можно возвращаться, даже если всё рушится вокруг. Есть человек, в котором он узнал дом. И, может быть, правда — не он упал первым, а стал первым, кто смог подняться. Кто научился держать не только удар, но и чью-то руку. Иногда жизнь не требует подвигов. Иногда всё, что нужно — это дождь за окном, человек рядом и тихое осознание, что больше не больно. Он упал первым — но в этом и было спасение.

***

Утро выдалось мягким, почти неуловимым — таким, где воздух ещё наполовину состоит из сна, а солнце только-только касается штор, пробираясь тонкими золотистыми нитями. Джисон почувствовал, как что-то легонько щекочет его нос, и с сонным смешком повёл головой. На краю кровати, на его старой домашней кофте, свернувшись в клубок, умывался Тайо — лениво, с той царственной небрежностью, какой обладают только коты, которые знают, что в этом доме их обожают. Джисон перевёл взгляд ближе — и увидел, что к нему прижался Минхо. Тот лежал почти на нём, прижавшись всем телом, уткнувшись носом в его шею. Волосы мягко касались кожи, щекотали, и Джисон тихо рассмеялся, чувствуя, как в груди рождается то тёплое, безмятежное чувство, которое раньше ему было чуждо. Он медленно провёл рукой по спине Минхо — от лопаток вниз, чуть задерживая пальцы, будто боялся разрушить утреннюю тишину. Минхо едва заметно вздрогнул, но не отодвинулся. Только глубже вдохнул, шумно, почти мурлыча, и почмокав губами, обвил Джисона руками и ногами, словно решив: никуда ты не уйдёшь. —Эй, — прошептал Джисон с улыбкой, опуская губы к его уху. — Ты знаешь, что когда спишь, выглядишь совсем негрозно? Даже мило. Минхо тихо проворчал что-то нечленораздельное, но не открыл глаз. Джисон не удержался — продолжил. — И что, может, тебе пора признать, что ты не просто красивый, а чертовски красивый? — голос его стал мягче, чуть тише. — Что у тебя самая глупая привычка хмуриться, когда я тебя хвалю, и от этого ты ещё милее. Что твоя спина… — он провёл ладонью вдоль позвоночника, чувствуя, как под кожей двигаются мышцы, — будто создана, чтобы я мог её гладить. Что твои волосы пахнут мятой и дождём, а твои глаза… — он чуть приподнялся, шепча уже прямо в губы Минхо, — глаза — это вообще катастрофа. Когда ты на меня ими смотришь, я забываю дышать. Минхо, не открывая глаз, хрипло выдохнул: — Джисон, заткнись. Утро. Люди спят. —Может, и спят, — прошептал тот, прижимаясь ближе, — а ты мой кот. Котики любят, когда им говорят, какие они хорошие. Мой герой, мой чемпион… мой Минхо. От этих слов Минхо будто сжался всем телом, плечи подёрнулись, и Джисон услышал, как тот сквозь сон что-то пробормотал — то ли ругательство, то ли стон. Уши у Минхо вспыхнули ярким румянцем, даже не видя их, Джисон это знал. Он еле сдерживал смех. — Прекрати, — выдавил Минхо, прижимаясь к нему сильнее, будто пытаясь спрятаться в его груди. — Ты отвратителен. — Ага, — шепнул Джисон, — и всё равно ты меня любишь. — Не люблю, — пробурчал тот в подушку. — Конечно-конечно, — хмыкнул Джисон и специально чуть громче добавил: — Ты просто обожаешь, когда я тебя глажу. И когда говорю, что ты красивый. И когда я целую вот сюда… — он осторожно коснулся его виска губами, — и сюда… — поцеловал шею. — И особенно когда я говорю, что без тебя я бы точно сдох. Минхо резко открыл один глаз и мрачно уставился на него. — Ещё слово — и я… Но договорить не успел — Джисон, довольный, как ребёнок, тихо засмеялся и прижался к нему щекой. — Ну давай, что ты мне сделаешь? Любишь же. Минхо щурился, борясь между сонной ленью и попыткой сохранить достоинство, но в итоге лишь медленно, с тяжёлым вздохом приподнял руку и… ущипнул Джисона за бок. — Ай! — пискнул тот и тут же рефлекторно оттолкнулся, но Минхо уже воспользовался моментом — перекатился и навалился сверху. — Я тебя предупреждал. — Минхо, не смей!.. — но тот уже щекотал его безжалостно, а Джисон извивался под ним, хохоча до слёз, сбивая подушки и одеяло на пол. Тайо, возмущённо фыркнув, спрыгнул с дивана и ушёл в коридор, демонстративно хлопнув хвостом. Комната наполнилась смехом — звонким, живым, почти детским. Они валялись на кровати, щекоча друг друга так, будто от этого зависела их жизнь. Минхо пытался увернуться, хохотал до слёз, но Джисон был быстрее — каждый раз находил новое место, где его можно было поймать. Они то сталкивались плечами, то влетали в стену, то падали обратно на матрас, сбивая подушки. Минхо уже едва дышал, но всё равно не сдавался, перехватил инициативу и сам вцепился в Джисона, пока тот захлёбывался от смеха. Но в какой-то момент всё изменилось. Джисон резко перевернулся, и Минхо оказался под ним. На секунду всё стихло — только их тяжёлое дыхание заполнило комнату. Минхо почувствовал, как спина упёрлась в простыню, а над ним завис Джисон, взлохмаченный, с капельками пота на шее и сбившимся дыханием. Он держал Минхо за запястья, прижав к подушке, а коленями обхватил его бёдра — неосознанно, просто чтобы не дать вырваться. Но в этом движении было что-то слишком близкое, слишком личное. Минхо вдруг понял, насколько он горячий — буквально. От каждого вдоха, от того, как дёргается кадык у Джисона, как жилы проступают на руках. Он не понял, когда перестал смеяться. Только заметил, как сердце забилось в висках, а дыхание стало неровным. Джисон что-то сказал — шутку, кажется, — но Минхо не услышал. Взгляд сам упал на линию ключицы, на то, как чуть дрожат губы от дыхания, и всё внутри будто споткнулось. Он отвёл глаза, чувствуя, как в груди поднимается жар, и быстро сглотнул, откашлявшись, чтобы вернуть хоть немного контроля. — Отвали, — выдохнул он, рывком пытаясь вырваться, — ты… ты тяжёлый, иди к чёрту! Джисон рассмеялся, не убирая рук. — Да ладно тебе, чего ты красный такой? — Не твоё дело! — Минхо наконец вырвался, встал и, не глядя, направился в ванную, на ходу показывая ему средний палец. Дверь захлопнулась, оставив за собой тишину и эхо короткого смешка. Джисон рухнул на спину, тяжело выдохнув. Простыня всё ещё хранила тепло их тел и запах — немного резкий, но такой знакомый. Он закрыл глаза, усмехнувшись сам себе, а потом глубоко вдохнул — и в этом вдохе, в том, как сердце стучало где-то в горле, было всё, чего он не хотел признавать.

***

Холодная вода ударила по коже, разлетаясь по плечам тонкими ледяными потоками. Минхо стоял под душем, опершись лбом о кафель, и пытался угомонить бешеный гул в ушах. Дышать было тяжело — грудь поднималась и опускалась неровно, словно после пробежки, хотя он просто стоял, неподвижный, как будто боялся пошевелиться. Струи стекали вниз по телу, по рукам, по животу, собираясь у ног, но даже ледяной холод не мог полностью унять жар, который сжигал изнутри. Он закрыл глаза. Перед ним, как вспышками, пролетали образы — смех Джисона, его глаза, блеск кожи на свету, когда тот наклонялся слишком близко. Минхо выдохнул, сжимая пальцы в кулак. Это не первый раз. Чёрт, совсем не первый. Он столько раз ловил себя на этих взглядах — на том, как засматривался, будто невольно. В зале, когда они тренировались, Джисон снимал кофту, и его спина блестела от пота. Минхо тогда застывал, просто смотрел, как двигаются мышцы под кожей, как напряжённо подрагивают плечи. И каждый раз Хёнджин, просто его подстраховать, вздыхал и швырял в него полотенце, ворчал: — Мин, если хочешь, чтобы меня придавило штангой, пожирай его глазами дальше. Минхо всегда отмахивался, прятал улыбку, но в глубине души понимал — Хёнджин прав. Он смотрел не просто так. Не как парень, не как возлюбленный, которому просто нравится чужое присутствие или душа. Это было другое. Что-то липкое, тихое, как ток под кожей. И дома всё было так же. Джисон мог просто сидеть на диване, потягиваться, не замечая, что каждая мелочь в его движениях сводит Минхо с ума. Или когда он после душа выходил, волосы ещё мокрые, а футболка чуть прилипала к спине. Минхо ловил себя на том, что его взгляд скользит слишком долго. И всё бы ничего, если бы за этим не стояло то, чего он сам боялся —желание. Настоящее, осязаемое, горячее. Не просто нежность, не просто любовь, не просто то, что они держат друг друга за руку и смеются по вечерам. Нет. Ему не хватало именно этого — той близости, что начинается, когда между ними не остаётся воздуха. Когда нежность уступает место страсти, и тела говорят больше, чем слова. Эта граница всегда была где-то рядом, почти под пальцами, но они ни разу её не пересекли. Никогда. И от этого было жутко. Минхо не знал, чего боится больше — самого желания или того, что когда-нибудь Джисон это почувствует. Он любил его — в этом не было сомнений, но всё остальное… всё, что касалось тела, казалось опасным. Запретным, чужим. Может, потому что раньше у него были только девушки, и там всё было проще, привычнее. А тут — не просто новое. Это был другой уровень близости. Холодная вода стекала по лицу, по губам, но он почти не ощущал холода. Всё внутри всё равно горело. Минхо сжал зубы, запрокинул голову и глубоко вдохнул, стараясь выгнать из себя эти мысли. Но, закрыв глаза, он снова видел его — Джисона, нависшего над ним, смеющегося, с взлохмаченными волосами и тёплым дыханием. И чем сильнее он пытался забыть это, тем отчётливее видел. Он выдохнул тихо, почти со стоном, прижимая ладони к глазам. — Прекрати, — шепнул сам себе. — Просто… прекрати. Пар из чайника клубился тонкой вуалью, заполняя кухню мягким ароматом корицы и овсянки. Утро выдалось тихим, ленивым — таким, когда солнце только-только пробивается сквозь занавески, окрашивая всё в тёплое золото. Джисон стоял у плиты, в спортивной майке и старых штанах, слегка взъерошенный, но с тем самым выражением лица, которое Минхо всегда любил: спокойным, сосредоточенным, с какой-то почти домашней нежностью. На столе, как обычно, уже устроился Тайо — хвост свисал с края, лапа уверенно стояла в миске с хлопьями, а глаза внимательно следили за ложкой, будто это была дичь. —Тайо, — тихо сказал Джисон, даже не оборачиваясь. — Слезь. Кот издал недовольное «мр-р», но спрыгнул. Минуты две постоял на полу, притворяясь обиженным, а потом, не моргнув глазом, снова прыгнул на стол. Джисон закатил глаза, но, улыбнувшись, не стал больше спорить — махнул рукой. И в этот момент в кухню вошёл Минхо. Мокрые волосы прилипли к вискам, плечи чуть сутулились, а взгляд был какой-то тяжёлый, будто он всю ночь не спал. Он выглядел… не то чтобы злым — скорее, уставшим, не собой. Под глазами тени, на лице холодная усталость, будто что-то изнутри всё ещё гулко стучало. Холодный душ не помог. Внутри всё равно кипело. Не говоря ни слова, он прошёл мимо, открыл холодильник, достал из морозилки несколько кубиков льда и бросил их себе за щеки. Морщась, жмурясь, но не вынимая. Джисон, услышав странное шипение и сдавленный звук, резко повернулся. — Минхо, что с тобой? — нахмурился он, подходя ближе. Минхо что-то пробормотал — неразборчивое, глухое, будто у него рот был полон камней. Джисон подошёл почти вплотную, присмотрелся — и глаза его округлились. — Ты… жуёшь лёд?! Минхо попытался что-то ответить, но получилось только глухое«нес», потому что рот действительно был набит кусками льда. Джисон в один миг оказался рядом, ладонью придержал его за подбородок. —Минхо, выплюнь,— сказал он строго. Минхо отрицательно покачал головой, демонстративно продолжая хрустеть. Джисон нахмурился, прищурился, а потом легонько хлопнул его по затылку. — Я сказал, выплюнь. Немедленно. Тот театрально закатил глаза, но послушно приоткрыл рот, позволив льду выкатиться прямо на ладонь Джисона. Тот выдохнул, бросил холодные кубики в мусорное ведро и повернулся к нему с видом родителя, который вот-вот прочтёт лекцию. — Какого чёрта? — спросил он устало, опершись рукой о бедро. —Жарко, — буркнул Минхо, глядя в сторону. —Жарко? — Джисон чуть приподнял бровь. — Мин, сейчас конец ноября. У нас отопление еле дышит, ты ночью в трёх кофтах спишь, и тебе жарко? — Может быть, — буркнул Минхо, отводя взгляд. — Я просто… не знаю. Джисон долго смотрел на него, чуть прищурившись. Потом опёрся руками о стол, наклонился ближе. — Знаешь, когда ты так себя ведёшь… это ты снова закрываешься. Минхо молчал. Лёг на руки, опустив голову прямо на столешницу. С плеч сползло полотенце, оставляя след влаги на дереве. Плечи чуть дрожали — не от холода, а, скорее, от того, что он не хотел говорить. Не сейчас. Он не знал, что сказать, не знал, как объяснить, что не лёд виноват, не усталость, а то, что внутри него бурлит что-то непонятное, то, чего он не может признать даже перед собой. Джисон тихо выдохнул. Подошёл ближе, присел рядом, опустившись на корточки. Его рука мягко легла на бедро Минхо — осторожно, будто проверяя, не оттолкнёт ли тот. Минхо вздрогнул, напрягся, сомкнул ноги, будто защищаясь. — Эй, — мягко сказал Джисон. — Я не буду лезть. Просто… ты опять делаешь вид, что всё в порядке. А я же вижу. Он говорил тихо, почти шёпотом, так, как будто боялся спугнуть. Минхо медленно поднял глаза. На лице — смесь раздражения и какой-то тихой усталости. Ему хотелось отмахнуться, уйти, сказать, что всё нормально, но в этом взгляде Джисона — открытом, тёплом, немного встревоженном — что-то внутри сломалось. Он выдохнул. Опустил взгляд снова, на его руку на своём колене, и тихо сказал: — Просто… бывает, что слишком много всего в голове. Ты же знаешь. Джисон молча наблюдал за ним несколько секунд, будто давая время отдышаться, но внутреннее беспокойство не унималось. Минхо сидел, уткнувшись лбом в сложенные руки, плечи напряжённые, взгляд спрятан. Воздух между ними тянулся, вязкий, густой — из тех, где молчание само просит быть нарушенным. Джисон медленно встал, обошёл стол и остановился рядом, глядя на него сверху вниз. Минхо не шелохнулся. Тогда Джисон наклонился, ладонями аккуратно коснулся его лица, заставляя поднять взгляд. Большие пальцы легли ему на скулы, тёплые, уверенные — почти требовательные, но в этом прикосновении не было грубости. — Послушай, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала та нотка, после которой Минхо обычно переставал отнекиваться. — Если ты мне сейчас ничего не расскажешь — мы никуда не пойдём. Ни на тренировку, ни в «Глорию». Ни шагу. Минхо нахмурился, моргнул, будто пытаясь понять, серьёзен ли тот. А потом театрально надув щёки, как будто это всё шутка, отвёл взгляд в сторону. — Шантажист, — пробормотал он под нос, всё ещё прикусывая щёку изнутри. —Да, но который тебя любит, — спокойно ответил Джисон, чуть приподнимая одну бровь. — Так что говори. Молчание. Минхо встретился с его взглядом — прямым, тёплым, полным той самой тревоги, которая иногда раздражала, но чаще вызывала что-то мягкое, почти домашнее. И в этот момент у Минхо внутри началась привычная борьба: говорить или нет. Он мог сейчас всё вывалить,но что сказать?Что его мучает не грусть, не злость, не обида, а…желание? Что каждый раз, когда Джисон прикасается к нему, даже просто кладёт руку на плечо, его внутри будто током прошибает? Что с тех пор, как они вместе, это чувство стало только сильнее — и не от нежности, а от чего-то куда более телесного, жгучего, почти стыдного? Он не мог. Просто не мог. Минхо сглотнул, пробуя подобрать слова, но всё, что вырвалось наружу, было бессвязным, блеклым: —Я… ну…неважно, просто устал, наверное. — Неважно? — Джисон чуть прищурился. — Мин, я же вижу, что ты сам не свой. Ты не спал, у тебя руки дрожат. Скажи, что происходит? Минхо отвёл взгляд. В голове всё перемешалось — холод душа, жар под кожей, взгляд Джисона, его голос, его прикосновения. Это ведь не проблема, сказал он себе мысленно. Это же просто… часть любви,да? Он просто хочет близости, хочет быть к нему ближе, физически ближе, как никогда раньше. И что в этом плохого? Они любят друг друга. Это естественно. Только почему от этой мысли его бросает в дрожь и холод? Почему он не может выговорить это вслух? Джисон чуть сильнее сжал его щеки, заставляя снова встретиться взглядом. Его глаза были мягкие, но настойчивые, и в них читалось беспокойство, которое вызывало в Минхо почти вину. — Эй, — сказал он тихо. — Не прячься от меня. Минхо почувствовал, как дыхание перехватывает. Как всё тепло под кожей становится слишком ощутимым, и будто бы даже воздух в кухне становится плотнее. Джисон был так близко, что Минхо ощущал каждое движение его пальцев, каждую искру его дыхания на коже. И когда тот медленно наклонился ближе, чтобы привычно поцеловать в лоб или, может, просто чмокнуть в ухо, как всегда делал, когда хотел успокоить — Минхо ощутил, как по позвоночнику пронёсся жар. Нервный, беспорядочный, неуправляемый. Всё тело будто среагировало само, раньше, чем мозг успел понять. Он резко дёрнулся, вырвавшись из его рук. Вскочил со стула, чуть не опрокинув его. — Я…мне нужно в туалет, — пробормотал он наспех, голос перескакивал. — Там… телефон забыл. — В туалете? — недоверчиво переспросил Джисон, всё ещё стоя, не отводя взгляда. —Да!— кивнул Минхо, даже не оборачиваясь. — Да. Забыл. Он уже практически выскользнул за дверь, когда услышал за спиной тихий вздох. Джисон проводил его взглядом — настороженным, но с едва заметной улыбкой в уголках губ, словно он уже понимал больше, чем Минхо думал. А потом, когда тот исчез за дверью, перевёл взгляд на стол. Тайо, восседая на краю, усердно толкал лапой какой-то предмет к самому краю столешницы. Маленький прямоугольный корпус телефона медленно скользил, пока не повис на ребре. Джисон усмехнулся, тихо выдохнув. — А вот и его телефон, — прошептал он себе под нос, потянулся и убрал его подальше от кошачьих лап. Джисон вздохнул — так глубоко, будто пытался вдохом вытянуть из себя остатки раздражения. Он кинул телефон Минхо на диван, небрежно, но не зло, просто потому что не знал, что ещё сделать. Внутри него всё клокотало: тревога, беспомощность, и то странное чувство, когда тебе кажется, что ты видишь человека насквозь, но он всё равно закрывает перед тобой дверь. Он вышел на балкон, осторожно притворив за собой стеклянную дверь, достал из кармана старую, мятую пачку сигарет. Эти сигареты лежали у него месяцами — он брал их в руки только тогда, когда действительно не знал, куда себя деть. Когда сердце било не от любви, а от бессилия. Он прикурил, и запах пряностей — мягкий, тёплый, будто воспоминание о старом восточном рынке — разнёсся по холодному воздуху. Джисон облокотился на перила, вглядываясь в утренний двор. Внизу, между покрытыми инеем машинами, кто-то уже спешил на работу, кто-то возвращался домой после ночной смены. Маленький мальчишка катил перед собой блестящую машинку, а пожилая пара, укутанная в длинные шарфы, сидела на лавочке, тихо разговаривая. Мир жил, двигался, смеялся, а у него внутри всё замерло. Минхо снова замкнулся. Это было самое страшное. Не его вспышки, не молчание, даже не резкие слова — а вот это глухое отдаление, когда он словно растворяется в своих мыслях, и Джисон видит только оболочку. Он до сих пор не забыл ту ночь, когда Минхо впервые сорвался по-настоящему. Тот шрам — крошечная неровная полоска на шее, где когда-то блеснула бутылка — всё ещё казался Джисону живым, будто память не хочет заживать. Иногда ночью он просыпался в холодном поту, видя это снова, как будто не успел, не остановил, не спас. Тогда он поклялся, что больше не даст ему упасть в ту бездну. И всё же… вот оно снова. Тот же взгляд, то же неумелое «мне нужно в туалет». Минхо не лжёт, просто убегает. От чего? От него? От себя? Джисон сжал фильтр между пальцами так, что табак хрустнул. Он выдохнул в сторону — дым растворился в морозном воздухе, обрамлённый белыми нитями пара. Он не знал, сколько стоял так — может, минуту, может, десять. Мир за стеклом был холодным, почти беззвучным, а в квартире за его спиной стояла та тяжёлая тишина, что бывает между двумя людьми, которые слишком хорошо друг друга чувствуют. Он услышал, как открылась дверь в ванную. Послышались лёгкие шаги — Минхо всегда ступал почти бесшумно, будто боялся тревожить воздух. Джисон не обернулся сразу. Он просто слушал: как тот вытирает руки о полотенце, как чуть постукивает зубами от холода, как неуверенно замирает в дверях. Сквозь щель в балконной двери тянуло ледяным воздухом, и Минхо, конечно, поёжился. Он всегда мёрз. Даже летом мог закутаться в толстовку, а зимой — превращался в целый слоёный пирог из свитеров и шарфов. Джисон машинально усмехнулся: «И как ему может быть жарко, если он дрожит даже от ветра…» Он бросил окурок в пепельницу, втянул последнюю струю пряного дыма и раздавил её пальцем. Потом, наконец, обернулся. Минхо стоял у порога, всё тот же — немного растрёпанный, с влажными от пара волосами, в которых застрял один непослушный локон, сбившийся на лоб. И всё же в его лице было что-то новое — что-то невыносимо закрытое. Джисон видел, как он сжимает край своей футболки, будто ищет опору. Он подошёл ближе, медленно, шаг за шагом, стараясь не спугнуть. — Замёрз? — тихо спросил он, хотя это было очевидно. Минхо пожал плечами, но ничего не ответил. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать — и снова передумал. Джисон вздохнул, потянулся, чтобы закрыть балкон. Когда створка мягко щёлкнула, в комнате сразу стало тише. Теплее. Воздух теперь пах сигаретами, но этот запах странно смешивался с ароматом чая, который всё ещё стоял на столе, и чем-то домашним — может, ароматом их утреннего привычного хаоса. Он хотел подойти ближе, просто обнять, но остановился. Минхо стоял, опустив голову, и выглядел так, будто извиняется за то, что живёт. И в этот момент Джисон понял — ему нужно будет вытянуть это из него. Как бы долго ни пришлось ждать. Минхо стоял перед ним, словно весь мир в ту секунду сузился до одного дыхания — тёплого, сбивчивого, почти болезненного. Он ничего не сказал, только медленно закрыл глаза, будто отрешаясь от всего, что давило изнутри, и сделал шаг вперёд. Его лоб уткнулся в грудь Джисона, тихо, нерешительно, как будто он боялся, что тот оттолкнёт. Но Джисон не оттолкнул. Минхо просто стоял, чувствуя, как под щекой ровно и уверенно бьётся сердце, и это было единственным звуком, который не вызывал тревоги. Он дышал глубоко, осторожно, втягивая запах, который всегда был для него якорем — корица, немного кофе и лёгкие нотки табака, оставшиеся на ткани от недавней сигареты. Этот запах был тёплым, живым, почти домашним. И именно в нём Минхо нашёл то странное, пронзительное чувство безопасности, которого не мог добиться словами. Джисон чуть замер, а потом, будто не выдержав этой тишины, тихо, почти неслышно, горько усмехнулся. Усмешка получилась не от холодности, а от бессилия — от того, что он не знал, как справиться с этим человеком, который умел ломать его сердце даже молчанием. Он провёл ладонью по его волосам — медленно, с какой-то странной нежностью, будто гладил не волосы, а собственные мысли, стараясь успокоить и себя, и его. — Эй… — тихо сказал он, опуская голову, чтобы слова прозвучали ближе к уху Минхо. — Всё хорошо, слышишь? Если не хочешь говорить — не надо. Я не буду заставлять. Просто… не уходи. Не исчезай вот так. Его голос был низким и мягким, словно хрипловатый шелест ткани. Каждое слово ложилось на кожу Минхо теплом, которое прожигало сильнее любого прикосновения. Минхо чуть дрогнул, как будто хотел что-то ответить, но вместо слов вырвалось невнятное бормотание, тихое, глухое. Он что-то промычал, губами задевая ткань майки Джисона, словно извинялся или пытался найти объяснение тому, что происходит внутри. Джисон не понял ни одного слова — и не нужно было. Он чувствовал. Минхо стоял, всё ещё спрятав лицо у него на груди, и Джисон чувствовал, как кожа под его губами чуть нагрелась. Тот самый жар — не от стыда, не от болезни, а от чего-то глубже. Минхо хотел, чтобы этот жар не утихал. Хотел, чтобы Джисон перестал быть просто голосом, просто спасением, просто привычкой. Чтобы он снова целовал не только в висок на ночь, не только в лоб утром, когда они прощались. Чтобы их касания перестали быть осторожными и превратились в то, чем они когда-то были — живыми, бездумными, голодными. Но сказать это он не мог. Не сейчас. Не после того, как Джисон только что держал его, словно раненого. И потому Минхо просто стоял, слушая его дыхание, чувствуя ладонь, скользящую по его затылку, и тихо, почти беззвучно, проговорил: — Я не уйду… — и сам не понял, кому это сказал — ему или себе. Джисон, не услышав, а скорее почувствовав смысл этих слов, только кивнул. Он не стал говорить ничего лишнего, потому что между ними и так уже всё сказано. В этой тишине было больше правды, чем в любом признании. А в воздухе всё ещё витал запах корицы и табака, смешиваясь с теплом, которое теперь невозможно было спутать ни с чем другим.

***

Воздух в спортзале был тяжёлым, пропитанным звоном металла, запахом пота и звуками ударов, рвущихся в пространство, будто кто-то пытался выбить из себя всё, что копилось внутри. Джисон, присев на скамью у тренажёра, наблюдал за Минхо, и с каждой минутой в груди поднималось то самое тревожное чувство, от которого он не мог избавиться с утра. Минхо стоял у груши, бьющий ритм которой напоминал пульс — быстрый, безжалостный, почти безостановочный. Его движения были чёткими, выверенными, но за этой точностью чувствовалось что-то другое: злость, усталость, загнанность. Джисон видел, как с каждым ударом мышцы под тонкой футболкой напрягаются до предела, как капли пота скатываются по его шее, исчезая где-то под воротом. Казалось, что он не просто тренируется — он наказывает себя. До этого Минхо сделал уже столько подходов на руки, что любой другой давно бы выдохся, но он продолжал. Ещё, и ещё, и ещё. И каждый удар звучал так, будто он хотел выбить из себя всё то, что не говорил. Всё, что сдерживал последние дни. Джисон поднялся, будто неосознанно, и направился к тренажёру для ног, стараясь не смотреть слишком открыто, но взгляд всё равно скользил в ту сторону. Он делал свои привычные упражнения, но не мог сосредоточиться. В каждом движении Минхо было что-то, что тревожило. Слишком много силы, слишком мало остановок. Слишком долго он бил грушу, словно боялся остановиться. Потом Минхо наконец замер. Его дыхание было хриплым, неровным. Он снял перчатки, провёл ладонью по лбу, убирая липкие пряди волос со лба, и повернулся — случайно, будто машинально. Их взгляды встретились. Всего на пару секунд. Но этого хватило. Раньше в такие моменты между ними всегда пробегала искра — привычная, тёплая, с оттенком шутки. Минхо то подмигивал, то кидал в его сторону ухмылку, иногда показывал средний палец, и это было чем-то вроде их игры. А если у него было хорошее настроение, он даже складывал губы в беззвучное «милый» — исключительно чтобы свести Джисона с ума, заставить того покраснеть посреди тренировки. Но сейчас всё было иначе. Минхо лишь встретил его взгляд — и тут же отвёл. Быстро, резко, будто обжёгся. Глаза на секунду дрогнули, и в них мелькнуло то, что Джисон не успел поймать — что-то потерянное, неуверенное. И эта мимолётная тень, такая нехарактерная для него, заставила Джисона нахмуриться. Он медленно выдохнул, опуская взгляд, но внутри всё сжалось. Что-то изменилось. И это «что-то» он не мог назвать. Весь остаток тренировки прошёл будто в тумане. Джисон старался не смотреть, но всё равно ловил каждое движение Минхо боковым зрением. Видел, как тот снова пошёл на штангу, хотя уже не имел сил. Как его пальцы дрожали, когда он снимал веса. Как он слишком долго стоял у кулера, будто боялся вернуться к разговору. Раздевалка была наполнена влажным, тёплым воздухом — запах мела, пота и старого дерева вперемешку с гулом вентиляции создавал странное ощущение полусна. Кто-то ещё шумно плескался под душем, кто-то шаркал ногами по плитке, но между Джисоном и Минхо повисла такая плотная тишина, что даже звук капающей воды откуда-то сверху казался слишком громким. Джисон уже давно закончил — переоделся, накинул чистую рубашку, вытер волосы полотенцем. Он стоял перед зеркалом, собираясь повязать шарф, когда взгляд невольно остановился на Минхо. Тот сидел на скамье, всё в той же майке, с повисшими плечами, и будто застрял где-то далеко, там, где его никто не достанет. Его пальцы, с красными костяшками, всё ещё машинально разминали друг друга, будто мышцы не могли поверить, что тренировка закончилась. — Минхо-о, — позвал Джисон мягко, но тот не ответил. Джисон прищурился, убрал шарф, подошёл ближе. Сел перед ним на корточки, как делал это уже не раз — тот жест, что у них превратился в язык заботы, в привычку. Минхо вздрогнул, словно его выдернули из сна. Мгновенно напрягся, выпрямился, и глаза его метнулись вниз — не на Джисона, а будто куда-то сквозь него. — Эй, — тихо сказал Джисон. — Мы идём? В Глорию, ты же хотел,— он улыбнулся, стараясь разрядить напряжение, и добавил с лёгкой иронией, — или тебя одеть нужно? Я, конечно, не против, но предупреждай заранее. Его голос прозвучал почти шутливо, но внутри всё было натянуто, как струна. Он видел, как Минхо чуть дёрнулся, как взгляд у него вспыхнул тревогой, и когда Джисон протянул руку, чтобы снять с него футболку, тот отпрянул — резко, будто обжёгся. — Я… мне нужно ещё пару подходов, — быстро пробормотал он, вставая и тут же отворачиваясь, будто хотел скрыться за этим движением. — Какие ещё подходы? — Джисон выпрямился, глядя на него непонимающе. — Ты же всё сделал. Три на руки, два на пресс, грушу избил до полусмерти. Ещё что, хочешь пол заломать? Он старался шутить, но внутри уже щемило. Минхо выглядел не как человек, который просто хочет добить тренировку. Он выглядел как человек, который от чего-то спасается. От чего-то — или от кого-то. — Позже, — отозвался Минхо коротко, не глядя в его сторону. — Если хочешь, иди домой. Я приду потом, и тогда пойдём. Джисон застыл. Пару секунд он просто стоял, не двигаясь, чувствуя, как в груди медленно начинает расползаться что-то тяжёлое, глухое. Он не привык к такому тону. Минхо мог быть резким, упрямым, взрывным — но не холодным. Не вот так, когда голос будто терял тепло. — Минхо, — тихо позвал он снова. — Ты… ты ведь понимаешь, что я рядом, да? Что я не заставляю тебя… — Я знаю, — перебил Минхо. Его голос был тихим, но с каким-то неестественным напряжением. — Просто иди. Он отвернулся к стене, к зеркалу, где отражался его профиль, и на мгновение Джисон поймал в этом отражении выражение, которое не забудет: упрямое, растерянное, с тем самым уколом стыда и желания, которое он, похоже, сам не понимал. И вдруг всё стало ясно. Джисон понял, что Минхо снова прячется — не от него как человека, а от того, что творится внутри. От жара, от смущения, от страха. И, может быть, от собственного тела, которое внезапно стало слишком откровенным в своих желаниях. Но Джисон не стал его поддевать. Он просто выдохнул, покачал головой и тихо сказал: — Хорошо. Только не задерживайся, ладно? Я подожду. Он развернулся и пошёл к двери, не оборачиваясь, хотя очень хотелось. И когда шаги его стихли в коридоре, Минхо опустился обратно на скамью, медленно, будто сил больше не осталось. Закрыл глаза, провёл ладонью по лицу и выдохнул. Холодный воздух раздевалки обжигал кожу, но внутри пульс всё ещё грохотал. Он знал, что мог бы сейчас подняться и догнать Джисона, просто сказать — да, мне страшно, но я хочу тебя, — но язык будто прирос к нёбу. И он остался. Сидел, слушая, как тикают часы, как шумит душ, как где-то капает вода. Каждый звук будто вбивался в голову, заставляя думать, думать, думать. А потом он резко поднялся, натянул футболку, сжал кулаки и тихо выругался. —Чёрт…

***

Темная улица тянулась узкой лентой, освещённая редкими фонарями, которые моргали, будто устав от осени. Под ногами у Джисона перекатывались мелкие камни — он пинал их машинально, не глядя, и каждый удар отзывался глухим звуком в пустоте. Ветер шевелил воротник его куртки, кусал за пальцы, но он даже не думал надеть перчатки. Мысли были где-то далеко — в квартире, где всего парунедельназад они с Минхо стояли почти нос к носу, споря о какой-то глупости. — Нет, паста с базиликом и лососем — это перебор, — бросил тогда Минхо, щурясь и с усмешкой опираясь о стол. — Перебор — это твоя манера все обжаривать на оливковом, — ответил Джисон, и уголки его губ дрогнули, когда Минхо театрально закатил глаза. Это был пустяк, но сейчас в памяти всё вспоминалось так живо, будто происходило снова. Тот свет, его смех, руки Минхо, случайно коснувшиеся его запястья, и мгновение, когда спор стал казаться не спором, а чем-то… мягким, домашним. Но, видимо, не сегодня. Сегодня в их доме было тихо. Он зашёл в круглосуточный магазин на углу, где у входа пахло тёплым пластиком и кофе из автомата. Над головой мигали старые лампы, полы блестели от недавней уборки. Джисон взял корзинку и медленно двинулся между стеллажей, не спеша. Бросил в неё лакомства для Тайо — тот наверняка будет ждать его, обиженный и недовольно шевеля хвостом. «Хотя бы ты не ссоришься со мной», — подумал Джисон с лёгкой усмешкой. Мимоходом он взглянул в сторону холодильника с мороженым и остановился. На стекле выступил тонкий слой инея, за которым выстроились разноцветные упаковки. Его взгляд сразу зацепился за мятное — Минхо любил именно такое. Джисон невольно усмехнулся, вспомнив, как тот всегда защищал свой выбор с каким-то странным упрямством. «Это не зубная паста, это фантастика, понял?» — говорил Минхо, и глаза у него при этом блестели, как будто он на полном серьёзе отстаивал честь мятного мороженого. — Да понял я, понял, — пробормотал Джисон сам себе, взяв упаковку и кинув в корзину. Для себя — с орехами. Если уж они сегодня не пошли в «Глорию», значит, мороженое будет их маленьким ужином. Он прошёл дальше, набирая привычные мелочи: хлеб для тостов, пару йогуртов, творог. Пальцы двигались автоматически, но в голове всё ещё крутились их диалоги — как Минхо раздражённо поджимал губы, как потом всё равно усмехался, уступая, будто из вредности, а потом делал всё по-своему. Странно, как быстро пустая квартира может стать невыносимо большой. Телефон завибрировал в кармане, и Джисон почти уронил корзинку. Сердце вздрогнуло — мелькнула надежда: может, это Минхо? Может, написал, что просто остался у Хёнджина или уже идёт домой. Но когда он разблокировал экран, на дисплее высветилось сообщение от мамы одного из их учеников: Milly_44: Во сколько завтра тренировка? Он перечитал несколько раз, чувствуя, как внутри всё постепенно оседает. Конечно, не Минхо. Конечно, не сейчас. Он сунул телефон обратно в карман, провёл рукой по лицу и тихо выдохнул. — Ну что, Джисон, — произнёс он себе под нос, — снова вечер с мороженым и котом. Неплохое комбо. Он подошёл к кассе, пробил покупки и вышел обратно в ночь. Пакет шуршал в руке, а улица будто стала ещё темнее. Фонари тянулись вереницей до самого перекрёстка, и каждый шаг отдавался эхом. Ветер принёс запах мокрого асфальта и далёкого дыма. Джисон снова пнул камень — тот покатился вперёд и исчез в тени. Он вдруг подумал, что завтра, может, всё будет иначе. Может, Минхо просто устал. Или злится. Или сам не понимает, зачем отстраняется. А может — просто боится, что если они перестанут спорить, между ними останется тишина, в которой придётся признаться: им вместе слишком хорошо. И от этой мысли у Джисона перехватило дыхание.

***

Дверь тихо щёлкнула за спиной, и Джисон машинально повернул ключ в замке, словно ставил точку в этом странно пустом вечере. В прихожей пахло чуть выветрившимся чаеми свежестью — окна он, как всегда, оставил приоткрытыми. Стоило ему переступить порог, как на него сразу вылетел Тайо —пухлый пушистый комок с блестящими глазами, который начал тереться о его ноги, будто выговаривая за опоздание. Мурчание было громким, требовательным, почти упрямым. — Эй, полегче, генерал, — усмехнулся Джисон, опуская пакет с продуктами. Тайо тут же сунул нос прямо внутрь, настойчиво шурша и вытаскивая мордочку то в хлеб, то в творог. — Да, да, я знаю, что ты ищешь, — сказал Джисон, глядя на него с усталой, но всё же тёплой улыбкой. Он достал пачку лакомств и, разорвав шуршащий пакетик, протянул его нетерпеливому Тайо, который уже запрыгнул на стул, потом на стол, хвостом задевая всё, что попадалось под лапы. Джисон рассмеялся — тихо, немного грустно, но искренне. Смех вышел с хрипотцой, будто от долгого молчания. Тайо тянулся за лакомством, ловко прихватывая кусочки , а потом, насытившись, спрыгнул на пол и почти сразу направился к дивану. Там он привычно зарывался в плед, устраиваясь клубком, и через пару минут от него слышалось ровное, довольное посапывание. Джисон стоял посреди комнаты, наблюдая за этой картиной. Онс ел на диван, вытянул ноги, открыл мороженое — то самое, с орехами, — и с первой ложки ощутил холод, словно ударивший изнутри. В комнате было тихо, только тиканье настенных часов нарушало спокойствие. Джисон перевёл взгляд на экран телевизора, но даже не включил его. Всё внутри было будто наполнено вязкой усталостью, и только одна мысль всё время прокручивалась в голове: что сейчас делает Минхо? Он посмотрел на телефон, лежащий рядом на подлокотнике. Время показывало 22:47. Прошёл всего час с того момента, как они в последний раз разговаривали. Всего час, но за это время Минхо мог успеть уснуть, поужинать, подумать — или, что хуже, передумать. Эта неопределённость разъедала изнутри, медленно и почти физически ощутимо. Джисон потянулся за телефоном, разблокировал экран и завис над перепиской. Пустое поле ввода мигало курсором, будто подталкивало: пиши. Он набрал: «Ты как?» Стер. «Я купил мятное.» Стер снова. «Если что — я не сержусь.» Стер и это. Пальцы дрожали чуть сильнее, чем хотелось бы признавать. Он выдохнул, закрыл глаза, потом снова набрал короткое: «Надеюсь, ты в порядке.» Отправил. Минуту смотрел на экран, ничего не происходило. Он добавил ещё одно сообщение, просто потому что не смог остановиться: «Я всё равно оставлю мороженое в морозилке. Вдруг захочешь.» Секунда. Молчание. Телефон остался неподвижным, без единого уведомления. Джисон смотрел на него с каким-то обречённым вниманием, будто ждал, что экран сам загорится, что имя «Минхо» вспыхнет в верхней части дисплея. Но нет. Только отражение его самого, усталого, с чуть припухшими глазами и опущенными плечами. Он тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу и заблокировал телефон. — Ладно, — тихо сказал он, будто вслух договариваясь с собой. — Дай ему время. И себе тоже. Он убрал телефон под подушку, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Комната постепенно темнела — ночник давал мягкий, почти янтарный свет, отчего всё казалось теплее, чем было. Где-то под боком завозился Тайо, лениво перевернувшись на другой бок. Джисон дотронулся до его спины, провёл ладонью по мягкой шерсти. — Всё нормально, малыш. Просто… день вышел не таким, как хотелось.

***

Джисон и сам не заметил, как провалился в сон. Мягкий, тёплый плед, сонное мурчание Тайо, пустая упаковка от мороженого — всё слилось в неясную пелену. Он не помнил, как закрыл глаза. Просто в какой-то момент экран телефона погас окончательно, в комнате стало тихо, и усталость, скапливавшаяся весь день, опустила веки вниз. Тайо свернулся клубком у него под рукой, мурлыкал что-то убаюкивающее, и Джисон, сам не заметив, как, утонул в этом звуке. Проснулся он резко, будто кто-то ударил молотком по виску. Резкий свет с улицы пробивался сквозь неплотно закрытые шторы, резал глаза. Он зажмурился, протёр лицо и, моргнув, посмотрел на часы. 01:00. — Чёрт, — выдохнул он хрипло. — Блядь… час ночи?! Он мгновенно сел, сбросив с себя плед. Сердце рванулось куда-то вверх, а в животе свело. Пустой диван, холодная подушка рядом — и ни малейшего признака, что кто-то приходил. Ни звука шагов, ни скрипа двери, ни привычного движения в прихожей. — Минхо? — позвал он в тишину, но в ответ только Тайо лениво поднял голову, сонно зевнул и снова уткнулся носом в лапы. Джисон вскочил, босиком побежал к входной двери. В прихожей — пусто. Кроссовки Минхо, которые он всегда бросал у стены, так и не появились. Куртка не висела на крючке. Воздух был неподвижен, и от этого комната казалась ещё более мёртвой. Он пронёсся в ванную, рывком открыл дверь. Темнота. Ни звука воды, ни шороха. Только собственное отражение в зеркале — бледное, с красными глазами и слипшимися от сна волосами. Паника накатывала стремительно, как лавина. Он вернулся в гостиную, схватил телефон и тут же набрал Минхо. Один гудок. Второй. «Абонент временно недоступен.» —Нет… нет-нет-нет, — пробормотал Джисон, стискивая телефон. Он нажал повторный вызов. Снова. И снова. Пальцы дрожали. С каждой попыткой голос оператора звучал всё отчётливее, всё жестче. Он начал писать сообщения, пальцы скользили по экрану так быстро, что буквы путались: «Где ты?» «Почему телефон выключен?» «Ты сказал, что скоро будешь!» «Ты вообще живой?!» Он даже не успел перечитать — просто отправлял, одно за другим, пока на экране не выстроилась целая цепочка отчаяния. Грудь сдавило так, что дышать стало тяжело. Мозг метался — где он мог быть? Может, остался в зале? Может, вышел с кем-то? Может… снова что-то случилось? Перед глазами на секунду вспыхнул образ — тот самый шрам на шее, и от этого внутри всё оборвалось. Он не выдержал и набрал другой номер — Хёнджина. Тот ответил почти сразу, сонным, но тревожным голосом: — Алло?.. Джисон?.. что случилось? — Хёнджин… он… Минхо, блять, его нет, понимаешь? Он не пришёл, я думал — может, он у тебя, или… я не знаю, может, вы куда-то пошли после тренировки, может, ты его видел… он не отвечает, телефон выключен, час ночи, — Джисон говорил быстро, сбивчиво, почти захлёбываясь. Слова сливались, он сам не понимал, что именно говорит. — Он… он был странный, весь день странный, потом сказал, что останется, но, блять, не может он быть там до сих пор, ты же понимаешь, он бы написал, он бы хоть что-то… — Эй, эй, подожди, — перебил Хёнджин, голос стал мягче, но в нём проскользнула тревога. — Повтори, что? Он не пришёл домой? — Нет, — выдохнул Джисон, проводя рукой по лицу. — Нет… Я заснул, думал, он просто задержался, а сейчас час ночи, и его нет, телефон выключен. Я не понимаю, что делать. На том конце повисло напряжённое молчание, потом Хёнджин ответил медленно, словно обдумывая каждое слово: — Я видел его, перед моим уходом. Он был в зале, бил грушу до изнеможения, я даже сказал ему, чтоб не убивался так… Но потом я ушёл. Может, он всё ещё там? — В час ночи?! — сорвался Джисон, в голосе проскользнуло почти отчаянное рычание. — Ты серьёзно думаешь, он мог остаться там один? Зал закрывается водиннадцать! — Иногда он просит у охранника ключ, — тихо сказал Хёнджин. — Бывает, когда ему… плохо. Эти слова больно врезались в голову, как гвоздь. «Когда ему плохо.» Джисон почувствовал, как внутри всё сжимается. Сердце билось где-то в горле. — Тогда я еду туда, — выдохнул он, хватая куртку с вешалки. — Если он там — я его вытащу. — Джисон, подожди… — начал Хёнджин, но в трубке уже раздался короткий сигнал — связь оборвалась. Джисон сунул телефон в карман, торопливо обулся. Тайо вылез из-под пледа, тихо мяукнул, будто спрашивая, куда он идёт, но Джисон только бросил коротко: — Всё хорошо, малыш, я скоро. Джисон вылетел из подъезда, будто за ним гнались. Воздух ударил в грудь ледяным кулаком, обжигая лёгкие, но он не остановился. Он сжал телефон в руке, пальцы дрожали, и с каждым шагом внутри всё сильнее нарастала паника. Он ткнул в приложение с такси — ни одной машины поблизости. Ни одной. — Да чтоб тебя, — прошипел он сквозь зубы. — Чтоб вы все к чёрту сгорели, тупой район, тупая ночь… Он стоял под фонарём, тусклый свет мерцал, отражаясь на мокром асфальте, и мир вокруг казался слишком пустым, слишком тихим. Только где-то вдали лаяла собака и хлопала дверь от ветра. Джисон сжал зубы и побежал. Просто побежал. Ноги всё ещё ныли после тренировки — мышцы горели, будто их натирали огнём, но ему было всё равно. Он бежал, будто в последний раз. Асфальт под ногами скользил, дыхание сбивалось, сердце колотилось в груди, отдаваясь в висках. В какой-то момент он понял, что бежит тем же маршрутом, что и тогда, в ту самую ночь, когда тоже бежал к Минхо, только тогда всё закончилось криком, кровью и запахом спирта вего квартире. Он не хотел вспоминать. Но вспоминал. Каждый шаг отдавался эхом тех секунд, когда он тогда не успел. Сейчас — успеет. Обязан. Когда впереди показалось здание клуба, освещённое редкими уличными лампами, он сбавил шаг. Тяжело дыша, он остановился, ладонью упираясь в колено, воздух в груди был рваным и горячим. Ноги подгибались, но он поднял голову. У входа, под тусклой вывеской, стоял Минхо. Сутулый, с опущенными плечами, будто весь день выкачал из него последние силы. На щеках тень усталости, под глазами — синяки, а на губах — след соли, будто от слёз или пота. Он закрывал за собой дверь, потом опустил ключ в клумбу у входа, чтобы утром охранник мог забрать. Всё это выглядело… чертовски спокойно, почти обыденно. Но Джисон почувствовал, как его сердце провалилось вниз. —Минхо! — вырвалось у него почти криком. Голос сорвался, эхом разлетелся по пустой улице. Минхо дёрнулся. Замер. Медленно повернул голову, и когда их взгляды встретились, его лицо побледнело. На мгновение показалось, что он просто исчезнет, растворится в воздухе, будто Джисон — всего лишь сон. Но тот уже шёл к нему, а потом побежал. И когда подбежал — не сдержался. Он схватил Минхо за плечи, притянул к себе, обнял так крепко, что тот даже не успел вдохнуть. — Ты где был?.. чёрт, ты где был, я с ума сошёл! — голос сорвался, Джисон говорил быстро, сбивчиво, слова налетали друг на друга, не успевая оформляться в предложения. — Я думал… я думал, что опять, понимаешь? Что опять! Я звонил тебе, ты не отвечаешь, я… блядь, я бегу по городу, час ночи, а ты просто… стоишь тут, как будто ничего, будто это нормально! — он говорил всё громче, дыхание срывалось, глаза блестели от слёз, которые он сжимал изо всех сил. Минхо застыл. Его руки были холодными, он не сразу понял, что происходит — просто стоял, чувствуя, как Джисон дрожит, как его пальцы вцепились в куртку, будто боялись отпустить. — Джисон… — тихо сказал он, но тот только сильнее прижал его к себе. — Нет, не «Джисон», — выдохнул тот, почти шепотом, уткнувшись носом ему в плечо. — Ты… ты не понимаешь, я не могу так больше, я не могу просыпаться и не знать, где ты, блядь, понимаешь? Я не могу снова… — он запнулся, сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я просто не могу. Минхо чуть дрогнул. Вдохнул. Запах Джисона — тот же, родной, тёплый, с примесью корицы и холодного ветра. В груди что-то болезненно защемило. Он поднял руки и неловко обнял его в ответ, сначала неуверенно, потом крепче, чувствуя, как всё напряжение в теле Джисона постепенно оседает. — Прости, — выдохнул он почти неслышно. — Я… не думал, что ты так испугаешься. — Испугаюсь?.. — Джисон отстранился, глаза были красные, дыхание всё ещё сбивчивое. — Ты хоть понимаешь, что в голове у меня творилось? Я думал, что… — он запнулся, опустив взгляд. —Что тебя больше нет. Между ними повисла тишина. Минхо чуть опустил голову, кулаки дрожали от усталости, а губы прикусаны до белизны. Он хотел сказать что-то простое — «всё в порядке», «я просто задержался», — но язык не повернулся. Потому что не в порядке. И потому что знал — Джисон всё равно не поверит. Вместо этого он тихо выдохнул: — Пойдём домой. Они шли молча. Воздух вокруг был плотный, словно пропитанный влагой и ночной тишиной, нарушаемой только хрустом мокрого асфальта под их шагами. Джисон чувствовал, как рука Минхо дрожит в его ладони, хоть тот старался держаться, будто ничего не случилось. Лишь когда фонари начали редеть, а дорога становилась уже и темнее, Минхо прикусил губу, тихо выдохнул и произнёс, с трудом подбирая слова, будто каждое из них давалось с усилием: — Я просто… хотел побыть один. Джисон поднял взгляд на него, чуть нахмурившись. Слова звучали просто, но за ними явно было больше. Он крепче сжал его пальцы. — Ты мог хотя бы сказать, — тихо произнёс он, без укора, скорее с усталой заботой. — Чтобы я не переживал, Минхо. Минхо не ответил сразу. Только чуть шмыгнул носом и отвернулся, будто смотрел куда-то вдаль, в темноту. Потом, после короткой паузы, глухо пробормотал: —Прости. Голос дрогнул, и он стиснул зубы так, что даже скулы напряглись. Видно было, как он сдерживает себя, как внутри всё трещит, будто под давлением. Джисон шагал рядом, не зная, что сказать, но просто не отпускал его руку — сильную, но сейчас холодную, как будто в ней выдохлась вся жизнь. — Я реально волновался, — наконец сказал он, чуть мягче. — Тайо тоже. Он сначала сидел на твоей подушке, мяукал, пока не уснул прямо там. Я думал… — он замолчал, чувствуя, как что-то неприятно сжимается внутри, — думал, что с тобой могло случиться что-то плохое. Он хотел добавить ещё, но не успел. Позади послышался едва уловимый звук — короткий, надломленный, как будто кто-то не удержал дыхание. Джисон остановился. Сначала он подумал, что ему показалось, но потом услышал тихий, едва различимый всхлип. Он обернулся, и сердце сжалось — Минхо стоял чуть позади, но не повторил его движения, не пошёл дальше. Напротив — он отвернулся, опустив голову, будто боялся, что его лицо сейчас кто-то увидит. —Минхо… — позвал он мягко. Тот не ответил. Только чуть передёрнул плечом, будто хотел уйти вперёд, сбежать от всего. Но Джисон не дал. Он шагнул к нему, потянул за руку, не сильно, но уверенно, заставляя того обернуться. И тогда увидел — по лицу Минхо действительно текли слёзы. Горячие, тяжёлые, настоящие. Они падали на воротник куртки, блестя в тусклом свете фонаря, и от этого зрелища Джисон будто на миг потерял дыхание. — Эй… — только и выдохнул он, другой рукой осторожно стирая слёзы с его щёк. — Чего ты так?.. Что такого случилось? Минхо мотал головой, как будто хотел избавиться от самого вопроса, и сквозь стиснутые зубы пробормотал: — Это бред… неважно… это вообще не проблема. — Не проблема? — повторил Джисон чуть тише, всматриваясь в него, как будто пытаясь заглянуть внутрь. — Если тебе больно, если ты плачешь вот так… — он осторожно дотронулся до его подбородка, заставляя поднять взгляд, — значит, это не«бред». Это проблема. Любая твоя боль — уже не чепуха, Минхо. Он сказал это без пафоса, просто — с такой интонацией, от которой Минхо будто немного обмяк, перестав сопротивляться. Джисон продолжил, чуть неуверенно, но искренне: — Если не хочешь рассказывать мне, я пойму. Но, может, хотя бы… — он замялся, подбирая слова, — может, сходим к Чарли? Ты же давно у него не был. Просто… профилактика, как раньше. Чтобы выговориться. Минхо тихо выдохнул, не поднимая взгляда, и несколько секунд просто стоял, молча сжимая край куртки Джисона в пальцах. Потом его губы чуть дрогнули, и он почти неслышно прошептал: — Я люблю тебя. Это прозвучало не как признание — не как что-то, что говорят впервые, а как отчаянное, тихое признание в момент, когда другого способа выразить себя уже нет. Джисон почувствовал, как сердце у него защемило. Он не ответил сразу — просто шагнул ближе, прижал Минхо к себе, обнял крепко, чтобы тот почувствовал его тепло, его дыхание у уха, всё, что могло хоть немного вернуть ему почву под ногами. Минхо дрожал, но уже не прятался. Его пальцы сомкнулись на спине Джисона, будто боясь отпустить. И когда Джисон чуть наклонил голову, чувствуя, как тот тихо выдыхает ему в плечо, он понял — иногда не нужно искать слова. Достаточно просто быть рядом, держать, пока человек снова не поверит, что можно дышать. Ночь вокруг них казалась длиннее обычного, но в этой тишине что-то наконец стало меняться — как будто тяжесть, что давила на них обоих, понемногу растворялась, уступая место чему-то живому, настоящему. — Пойдём домой, — шепнул Джисон, всё ещё не отпуская его. — Просто домой, ладно? Минхо только кивнул, всё ещё хрипло дыша, и позволил Джисону вести его дальше, пока город за их спинами наконец стихал.

***

Череда странностей, начавшаяся с того вечера, когда Минхо заплакал у клуба, не прекращалась. Казалось, с каждым днём она только набирала силу, растягиваясь в вязкое, тягостное ожидание, где Джисон не знал, что именно ждёт, но чувствовал — что-то явно не так. Сначала всё выглядело почти невинно: утром Минхо стал избегать поцелуев. Не грубо, не с холодом — просто будто случайно отводил голову, торопился, прикрывался фразами вроде «опаздываю» или «чай остынет». Джисон пытался не зацикливаться. Может, просто усталость. Может, мысли заняты работой. Но когда это стало повторяться каждый день, когда даже лёгкие утренние касания — их маленькие привычки, от которых раньше начинался день — вдруг исчезли, тревога подступила ближе. А ночью всё стало ещё очевиднее. Минхо, тот самый, кто раньше не мог уснуть без того, чтобы не прижаться к Джисону, обвить его рукой, уткнуться носом в его шею, теперь ложился на самый край дивана. Он спал спиной к нему, будто между ними стояла невидимая стена. Иногда он ворочался, как будто что-то беспокоило, но если Джисон осторожно тянулся к нему, он чуть вздрагивал, делал вид, что спит, и отодвигался. И Джисон лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как ночь становится длиннее, а тишина громче. Днём — работа. Там, где раньше Минхо был непоколебим. Строгий, внимательный, сдержанный, словно олицетворение дисциплины, теперь он будто рассыпался. Он забывал детали, терял концентрацию, словно мысли его где-то блуждали. На тренировках — то невнимательный взгляд, то резкий окрик не в тему, то наоборот — мягкость, где раньше требовалась твёрдость. Ученики переглядывались, некоторые откровенно недоумевали. И только Джисон знал, насколько это не похоже на него. Он стоял у стены спортзала, наблюдая, как один мальчишка неуклюже держит стойку, как другой сбивается в движении, а Минхо лишь смотрит сквозь них, как будто не замечая очевидного. — Мин, — осторожно окликнул его Джисон после занятия, когда все уже ушли. — Ты… сегодня пару ошибок пропустил. У Мэдди колено уходит в сторону при шаге, а у Юна дыхание сбивается после первой минуты — ты же сам говорил, что это важно. Минхо моргнул, будто очнулся. Потом слабо кивнул. — Да, я видел, — ответил тихо, но взгляд был рассеянный, невидящий. — Просто… не хотел придираться. — Это не похоже на тебя, — Джисон нахмурился, но сказал мягко, стараясь не задеть. — Ты же всегда за точность. — У всех бывают дни, — коротко бросил Минхо, доставая полотенце и вытирая лоб, словно хотел стереть разговор. Джисон хотел возразить, но остановился. В глазах Минхо было что-то усталое, что-то такое, что мешало спорить. Он выглядел не просто вымотанным — будто изнутри выжженным. И это«все хорошо», которое он повторял каждый раз, только сильнее тревожило. Джисон ловил его взгляды — короткие, почти случайные, и в них не было того привычного спокойного жара, с которым Минхо смотрел на него раньше. Теперь это были глаза человека, который держится за равновесие, но земля под ним уже скользит. Дома стало тихо. Даже Тайо, обычно такой шумный и требовательный, словно чувствовал перемену: перестал бегать, чаще лежал у ног Минхо, будто охранял. Иногда Джисон ловил, как тот сидит на кухне поздно ночью, без света, просто уткнувшись взглядом в чашку чая, которая давно остыла. И всё это время он не говорил. Ни о клубе. Ни о слезах. Ни о том, что происходит. Только эти сухие«все хорошо», сказанные с полуулыбкой, но пустыми глазами. Джисон не выдерживал. Внутри него боролись тревога, раздражение и любовь. Ему хотелось встряхнуть Минхо, заставить выговориться, но одновременно — обнять, прижать к себе и не отпускать, пока тот сам не растает, как раньше. Но Минхо будто строил стену между ними — кирпич за кирпичом, без объяснений, без криков. Просто отдалялся, молча. Иногда ночью Джисон ловил себя на мысли, что считает вдохи рядом — просто чтобы убедиться, что Минхо всё ещё рядом, всё ещё дышит. И в эти минуты его накрывала какая-то глухая безысходность. Он чувствовал, что где-то под этой тишиной бурлит что-то большое, страшное, но не знает, как дотянуться. И самое болезненное — что человек, который всегда был его опорой, теперь сам тонул, и, кажется, даже не звал на помощь.

***

Джисон стоял в кухне, опершись ладонью о край стола. Воздух всё ещё пах влажным паром, корицей и чем-то неуловимо домашним, но теперь этот запах будто стал тяжелым, липким. Он видел через стекло, как на балконе, за мутным стеклом, Минхо всё ещё стоял, ссутулившись, с руками в карманах, опустив голову. Сначала Джисон хотел подождать — вдруг тот сам заговорит, вдруг просто нужно время. Но тишина затянулась, и с каждой секундой в ней росла тревога, такая вязкая, что хотелось хоть что-то сказать, разорвать этот кокон отчуждения, вернуть всё обратно в привычный, понятный ритм. — Минхо, — негромко позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без упрека. — Эй… я, наверное, перегнул. Прости, ладно? — Он даже сам не знал, за что извиняется. Просто слова вышли сами, как рефлекс. Он всегда просил прощения первым, если чувствовал, что что-то между ними треснуло, даже если не понимал, где именно. Минхо обернулся почти сразу. На его лице не было злости — только усталость, такая, будто он весь день таскал на себе что-то тяжёлое. Его глаза, чуть покрасневшие от ветра, на секунду встретились с глазами Джисона, и тот подумал, что сейчас он, наконец, заговорит. Но вместо этого Минхо тихо сказал: — Я пойду. Прогуляюсь. — Вдвоём? — спросил Джисон почти автоматически, будто хватаясь за любую возможность остаться рядом. — Нет, — коротко отозвался Минхо, уже поворачиваясь к выходу. — Я просто…сам. Он не стал объяснять, куда именно, не стал оглядываться. Пошёл быстро, будто боялся, что если задержится хоть на секунду — Джисон остановит его. Он накинул первую попавшуюся куртку поверх тонкой домашней кофты, даже не проверив, застегнута ли молния. Без шапки, без перчаток. И, что страннее всего, без шарфа. Без их шарфа. Джисон заметил это только тогда, когда тот уже натягивал кроссовки у двери. Тот самый парный шарф, что они купил пол года назад на блошином рынке — один шерстяной, другой тоньше, но одинакового узора. Тогда Минхо долго ворчал, что “это глупо, парные вещи — как у подростков”, а потом всё равно носил его всю зиму, даже если куда-то шел один. Джисон вспомнил, как однажды застал его спящим в нём на диване — с кошкой на груди и чашкой недопитого кофе рядом. А теперь он просто прошёл мимо. Слишком тихо, слишком быстро. Дверь щёлкнула, и квартира мгновенно опустела. Даже Тайо, обычно встречающий каждый звук, на этот раз не вылез из-под пледа. Джисон стоял в прихожей, слушая, как за дверью стихает звук шагов, потом скрип лестницы. Он не пошёл следом. Просто смотрел в замочную скважину, как будто оттуда мог бы увидеть хоть тень. Он сжал руки, ногти впились в ладони. Хотел сказать “возьми хотя бы шарф”, но слова застряли где-то в горле. Минхо, тем временем, уже выбежал на лестничную клетку. Воздух там был холоднее, пах пылью и старым бетоном. Он почти столкнулся с соседкой — женщиной с третьего этажа, которая тащила ведро и привычно ему улыбнулась. Минхо ответил коротким, сдавленным “добрый вечер”, судорожно кивнул, не поднимая взгляда, и побежал вниз, перепрыгивая через ступени. Холодный воздух ударил в лицо, когда он выскочил на улицу. Ветер сразу пробрал до костей — тонкая кофта не спасала, куртка не держала тепло. Но это даже к лучшему. Он хотел, чтобы мороз обжёг кожу, чтобы замёрзли пальцы, чтобы мысли очистились от того жара, который накрыл утром. От того, чего он до сих пор не мог объяснить себе, не то, что Джисону. Он шёл быстро, не разбирая дороги, сквозь слабый снег, что только начал падать. Лампы на улице мигали, оставляя за ним длинные размытые тени. Минхо сунул руки глубже в карманы, сжал кулаки — и впервые за всё это время позволил себе выдохнуть. Просто идти, не думать, не чувствовать, не объяснять.

***

Город ещё только просыпался, мокрый от утреннего дождя, серый и немного хмурый — как сам Минхо. Его шаги отдавались гулко по пустому тротуару, и воздух будто впивался в кожу, остужая мысли, но не облегчая их. Всё внутри было натянуто, как струна — тонкая грань между паникой и отчаянием. Он шёл быстро, не разбирая дороги, и в голове, как заезженная пластинка, прокручивалось одно и то же: лицо Джисона. Тот взгляд — немного растерянный, виноватый, и в то же время полный какой-то безмолвной нежности, от которой Минхо хотелось одновременно плакать и кричать. Он ведь не злился на него — никогда не злился. Просто не знал, что делать с тем, что происходит между ними. С тем, как его тело предательски отзывалось на каждое прикосновение Джисона, как дыхание сбивалось, стоило услышать его голос. Это было не просто желание — нет. Это было как прилив, как цунами, которое не оставляет ни единого шанса остаться сухим. Минхо сжал кулаки в карманах куртки, пытаясь унять дрожь. Он чувствовал вину — мерзкую, липкую, идущую изнутри. Почему так тяжело просто быть рядом? Почему он не может просто… любить спокойно, без этих внезапных вспышек жара, без головокружения от одной мысли о нём? Джисон ведь не сделал ничего плохого. Просто обнял. Просто сказал, что скучал. Просто прижался ближе — и всё рухнуло. Минхо почувствовал себя сломанным. Словно все те месяцы, которые он провёл, стараясь не терять голову, держать дистанцию, — оказались пеплом. Он даже не понял, как оказался у знакомого здания — белая вывеска, запах стерильного воздуха и первые сотрудники, только открывающие двери. Минхо почти машинально толкнул дверь, даже не снял капюшон. Женщина у стойки что-то сказала ему вслед, но он не услышал. Всё тело действовало на автомате — шаг, коридор, дверь. Табличка: доктор Чарльз. Он постучал дважды и, не дождавшись ответа, вошёл. Чарли стоял у вешалки, вешая куртку. Свет из окна мягко падал на его плечи. Он поднял взгляд — и удивлённо моргнул, увидев на пороге запыхавшегося Минхо. — Минхо?.. — голос его был спокоен, как всегда. — Мы же вроде не договаривались на сегодня. Что-то случилось? Минхо замер на секунду, глотая воздух, потом нервно провёл рукой по волосам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я… чёрт… — выдохнул он и тут же сорвался: — Это просто полный…пиздец, я не знаю, что делать, Чарли! Я… — он осёкся, чувствуя, как гнев смешивается с отчаянием. — Я не понимаю себя! Чарли не двинулся. Он лишь жестом показал на кресло, ожидая, пока тот сядет. Минхо с трудом опустился, хватая себя за колени, будто пытаясь удержать на месте. — Хорошо, — мягко сказал Чарли, подходя ближе. — Не нужно сразу всё объяснять. Просто попробуй… дышать. Минхо усмехнулся, горько и надломленно. — Дышать, да? — он поднял глаза, в которых плескалась смесь злости и боли. — Знаешь, я, кажется, уже не умею. Стоит мне быть рядом с ним — и всё, будто… горит внутри. Понимаешь? Я не контролирую ничего. Я стараюсь… чёрт, я правда стараюсь, но всё время срываюсь. — Речь о Джисоне, — спокойно уточнил Чарли, хотя ответ был очевиден. Минхо откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. — Конечно. О ком ещё. — Он говорил тихо, почти шептал. — Он просто… вышел. В одних чёртовых штанах. И всё. Я… я почувствовал себя идиотом. Это же мой парень, я должен радоваться, смеяться… А вместо этого — я стою, весь в жару, не могу даже смотреть на него. Мне стыдно, Чарли. Стыдно до тошноты. Он резко наклонился вперёд, уткнувшись ладонями в лицо. — Я не знаю, что со мной. Почему я не могу просто… быть с ним нормально? Почему, когда он рядом, я будто теряю себя? Чарли молчал. С минуту в кабинете стояла тишина — лишь тиканье часов и приглушённое дыхание Минхо. — Знаешь, — наконец сказал врач, присаживаясь напротив, — это не выглядит как ненормальность. Ты слишком долго жил, контролируя всё вокруг себя. Свои чувства, тело, слова… И вот появляется человек, который ломает этот порядок. Это не слабость, Минхо. Это… просто любовь. Иногда она не нежная. Иногда она рвёт изнутри. Минхо усмехнулся, устало, опустив глаза. — Если это любовь… то она больная. Потому что я не чувствую себя счастливым. Я чувствую себя загнанным. — Быть может, — кивнул Чарли, — потому что ты не позволяешь себе говорить о том, что чувствуешь. Ты бежишь. Снова и снова. Даже сейчас. Минхо молчал. В груди что-то кольнуло — больно, потому что правда. Он снова убежал. От Джисона, от этого взгляда, от тепла. От самого себя. Чарли какое-то время молчал, просто наблюдая за тем, как Минхо теребит край рукава. Его пальцы подрагивали, взгляд метался, а голос, когда наконец прорезался, звучал так, будто каждое слово стоило ему усилий. — Я не знаю… — начал Минхо тихо, с трудом сглатывая, будто каждое признание застревало в горле. — Наверное, я сам не понимаю, что со мной происходит. Это… просто какой-то кошмар. Я ведь… люблю его. По-настоящему. Это не просто привязанность, не просто привычка. Я хочу быть рядом с ним всё время, и когда он рядом — мне спокойно, понимаешь? А потом, вдруг, как будто всё переворачивается. Стоит ему подойти ближе, просто взглянуть — и я уже… — он осёкся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Чарли ничего не сказал, только чуть склонил голову, жестом подбадривая. Минхо шумно выдохнул и продолжил, уже торопливо, будто боялся, что передумает: — Я не понимаю, откуда это берётся. Раньше я не был таким… ну,таким. Мне хватало просто быть рядом, держать его за руку, слушать, как он смеётся. Но в последнее время… мне стало этого мало. Я хочу большего. Хочу…его. — Он замолк, судорожно сжав кулаки, а потом, хрипло добавил: — И это меня пугает до черта. Чарли медленно кивнул, откинувшись на спинку кресла, наблюдая, как Минхо пытается найти правильные слова. — Пугает почему? — спокойно спросил он. Минхо поднял взгляд, в котором на миг мелькнуло что-то почти детское — растерянность, стыд, уязвимость. — Потому что он… — Минхо сглотнул. — Он первый. Первый мужчина, с которым я вообще когда-либо был. До этого — только девушки. И я даже не знаю, как… как всё это работает, что говорить, что делать. Я даже не уверен, хочет ли он вообще этого. А если вдруг нет?.. — Он провёл рукой по лицу, выдохнув: — Что, если я скажу, а всё разрушится? Я не хочу, чтобы он подумал, будто я… хочу только тела. Он замолчал, будто боясь услышать собственные слова. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Чарли встал, подошёл к кофемашине в углу и молча налил себе чашку. Минхо смотрел на него, чувствуя, как напряжение в груди только растёт. — Ты пришёл не зря, — наконец произнёс Чарли, отпивая кофе и задумчиво потерев переносицу. — Но, знаешь, Минхо… я не сексолог. Моя работа — не объяснять, как тебе действовать, а понять, почему тебе так страшно. Он поставил чашку на стол и сел напротив. — То, что ты описал, — это не просто страх близости. Это внутренний конфликт. Между тем, чего ты хочешь, и тем, что тебе внушали. Ведь, если я правильно помню, твой отец был довольно… строгим человеком, да? Минхо замер. Слова ударили в точку, и он почувствовал, как в животе всё скручивается. — Он… да, — выдохнул он. — Он часто говорил, что… мужчины с мужчинами — это позор. Что это… ненормально. Я тогда не задумывался, просто соглашался. Но теперь, когда всё это со мной… — он нервно усмехнулся. — Иногда мне кажется, что его голос всё ещё где-то внутри меня. Что я не имею права чувствовать то, что чувствую. — Вот и ответ, — мягко сказал Чарли. — Ты не просто боишься быть с ним. Ты борешься со своим прошлым. С отцом. С его голосом. С тем, что тебе вбивали в голову, пока ты рос. И теперь, когда ты наконец позволил себе любить — по-настоящему — всё это поднялось. Это не про секс, Минхо. Это про то, что тебе нужно заново научиться разрешать себе желать. Минхо опустил голову, тихо шепнув: — Но если я… всё-таки хочу? Если я хочу этого, но не знаю, как сказать?.. — Тогда скажи просто, — ответил Чарли спокойно. — Не в словах, а в жестах. В искренности. Если Джисон с тобой столько времени, если он рядом, терпел твои срывы, страхи, молчание — значит, он примет тебя любого. Даже если ты захочешь самого пошлого, самого безумного, самого нежного. Он примет. Минхо на миг замолчал. Потом поднял глаза и тихо, почти неслышно, сказал: — Даже если я…не хочу быть сверху? Чарли моргнул, не сразу поняв. — Прости?.. Минхо вдруг вспыхнул, будто сам от себя не ожидал, что скажет это вслух. — Я сказал, что не хочу быть сверху! — резко выдохнул он, словно это признание вырвалось из него само. — Все думают, что раз я сильнее, словно сталь, то… должен быть таким. А я… не хочу! Мне не нужно это! Повисла тишина. Чарли замер, с кружкой в руке, слегка растерянный, но потом тихо усмехнулся, опуская взгляд. — Ну… — сказал он, чуть качнув головой. — Думаю, теперь я действительно выхожу за пределы своей компетенции. Минхо фыркнул, пряча лицо ладонями, но в уголках губ мелькнула слабая улыбка. — Прости, — пробормотал он. — Я просто… устал всё держать в себе. — И не должен, — мягко ответил Чарли, глядя на него с лёгким теплом. — Главное, что ты это наконец сказал. Иногда путь к себе начинается именно с таких слов. Даже неловких. Даже стыдных. Минхо кивнул, чувствуя, как из груди уходит напряжение. На душе стало немного легче — будто с плеч свалился груз, который он носил годами. Он ещё не знал, как поступит дальше. Не знал, что скажет Джисону. Но впервые за долгое время ему захотелось не бежать. Просто вернуться домой. И, может быть, впервые не бояться.

***

Минхо долго стоял перед дверью, перебирая ключи в пальцах, словно сам факт возвращения домой требовал от него какого-то внутреннего разрешения. После разговора с Чарли ему и правда стало немного легче — не так, чтобы на душе внезапно расцвели луга и заиграла музыка, но хотя бы воздух перестал казаться таким густым, словно его можно было резать ножом. Он глубоко вдохнул, сдерживая нервный выдох, и тихо провернул ключ в замке. В квартире было удивительно тихо. Только слабый гул холодильника и приглушённый шум воды где-то в ванной. Минхо машинально снял обувь, кинул её к стене — привычка, которую Джисон ненавидит, и всегда ругался за то, что кроссовки «ставит, как беженец». — Джисон? — позвал он, осторожно, почти ласково, словно боялся спугнуть эту домашнюю тишину. Из ванной показалась растрёпанная голова Джисона. На нём была свободная белая футболка, которая явно пережила не одно стирку, и на щеке отпечаталась складка от подушки. В зубах торчала щётка, а губы были в белой пене. Он остановился, замер, глядя на Минхо, и моргнул, будто не сразу понял, что тот вернулся. — Фу, — сказал Минхо с лёгкой улыбкой, не удержавшись от шутки. —Грязнуля. Только сейчас зубы чистишь? Джисон тут же фыркнул, издал что-то нечленораздельное вроде «ммфшчт», и, поняв, что говорить бесполезно, просто показал ему зубную щётку как оружие. Минхо усмехнулся чуть громче, впервые за долгое время почувствовав, как что-то тёплое прокатывается по груди. Всё выглядело так буднично, так по-домашнему — и именно это сбивало дыхание. Он так скучал по этим обычным мелочам: по тому, как Джисон ворчит с пеной во рту, по запаху его шампуня, по звуку воды, льющейся в раковину. Он стоял и смотрел, как тот смывает пену, и впервые за несколько дней не чувствовал внутреннего ужаса, не ощущал сжимающего горло страха. Всё было просто. Только они двое, кухня и запах поджаренного хлеба. Джисон выключил воду, вытер рот полотенцем и, обернувшись, осторожно спросил: — Куда ты ходил? Где гулял? Голос звучал спокойно, но в нём было напряжение, как тонкая нить, натянутая между ними. Минхо почувствовал, как плечи чуть подрагивают, и, не поднимая взгляда, тихо сказал: — К Чарли. Сначала — тишина. Потом — лёгкий вздох. Джисон моргнул, отложил полотенце и подошёл ближе, но не настолько, чтобы коснуться. Его рука едва заметно дрогнула, будто он хотел дотронуться, но передумал. — К Чарли?.. — переспросил он чуть тише. — Как всё прошло? Всё хорошо было? Минхо кивнул, глядя куда-то мимо. — Да, — сказал он тихо, и уголки его губ чуть дрогнули. — Всё нормально. Просто… поговорили. Мне… стало немного легче. Он поднял взгляд, встретился с глазами Джисона и, будто сбросив что-то невидимое, выдохнул: — Я просто хочу поваляться с тобой. Весь день. Смотреть глупые фильмы, есть мороженое, не думать вообще ни о чём. Можно?.. Джисон долго смотрел на него. А потом вдруг улыбнулся — ту самой мягкой, настоящей улыбкой, от которой у Минхо сжималось сердце. Он выдохнул, подойдя ближе, и, кивнув, произнёс: — Можно. Но возле стенки сегодня моё место. — Не честно! — Минхо даже не успел осознать, как это вырвалось. — Всегда же моё место! — Потому что я красивее, — невозмутимо ответил Джисон и, прежде чем тот успел возразить, убежал в сторону спальни, смеясь. Они влетели в спальню почти одновременно, с разбегу падая на диван. Джисон успел раньше, запрыгнув на своё место у стены и победно подняв руку, будто выиграл в какой-то важной битве. Минхо, тяжело дыша, упал рядом, лицом в подушку, потом повернулся, глядя на него, и рассмеялся. Минхо ткнул Джисона в бок, не сдержавшись от мелкой пакости. Тот резко выдохнул и пискнул: — Ай! За что?! — повернулся, с возмущёнными глазами, будто ребёнок, у которого отняли мороженое. Минхо лишь невозмутимо откинулся на спинку дивана, глядя прямо вперёд, и хмыкнул: — За то, что отобрал моё законное место. — Законное место? — Джисон фыркнул, вытянув ноги и устраиваясь поудобнее, будто намеренно занимая ещё больше пространства. — Тебе вообще повезло, что я разрешил сидеть рядом, — сказал он с нарочитой серьёзностью, а потом, не удержавшись, сам засмеялся. Минхо скосил на него взгляд и едва заметно улыбнулся. Это всё — типично для Джисона. Дурачиться, строить из себя важного, хотя на деле он просто не умел молчать, когда рядом становилось слишком тихо. И, наверное, именно за это Минхо не раз прощал ему самые дурацкие выходки. Джисон между тем потянулся к ноутбуку, положенному где-то сбоку, и открыл его, притянув к себе. На лице отразилась задумчивость — редкий момент, когда он выглядел по-настоящему сосредоточенным. Пальцы быстро щёлкали по клавиатуре, экран светился мягким тёплым светом, освещая его щеки и кончик носа. Минхо, будто по привычке, устроился ближе. Он лёг полубоком, подперев щёку рукой, и наблюдал, как тот пролистывает бесконечные названия фильмов. Иногда Джисон что-то бормотал под нос — «это скучно», «это мы уже видели», «о, а вот это? Хотя нет, грустное». И каждый раз Минхо лишь ухмылялся, будто угадывая его мысли. — Ну, наконец-то, — протянул Джисон и победно щёлкнул тачпадом. На экране появилось знакомое лого и белые буквы на чёрном фоне. Сумерки. Минхо приподнялся, моргнул, а потом простонал почти с отчаянием: — Только не это… — А вот и это, — с довольным видом объявил Джисон, устраиваясь поудобнее, словно собирался смотреть шедевр мирового кино. — Я не буду смотреть эту дичь, — обречённо сказал Минхо, уже натягивая на себя одеяло, будто в знак протеста. — Сам ты дичь, — отрезал Джисон, подперев голову рукой. — Это классика, между прочим. Культовая история. Романтика, напряжение, вечная тема любви и страдания! Это всегда актуально. —Конечно, — буркнул Минхо, пряча нижнюю половину лица в одеяло и демонстративно отвернувшись. — Не ной, — засмеялся Джисон, ткнув его в плечо. — Посмотри хотя бы ради меня. Минхо не ответил. Он только фыркнул, носом зарывшись глубже в ткань. Экран отсвечивал тусклым светом на их лица, где-то за окном барабанил дождь. Воздух в комнате был густым, как тёплое дыхание — всё казалось замедленным, как будто застывшим в этой неуклюжей тишине, где звуки фильма вплетались в реальность. Минхо почувствовал, как диван чуть прогнулся сзади — Джисон явно подвинулся ближе. Мгновение — и вокруг его талии легла рука. Осторожно, почти лениво, как будто случайно. Минхо резко напрягся. Сердце стукнуло громче. Тело будто сковало. Он не обернулся — не посмел. Только стиснул зубы, стараясь дышать ровно, будто всё в порядке, будто его не бросило в жар от простого прикосновения. Тепло ладони пробирало сквозь ткань футболки, прожигая кожу. Джисон двинулся чуть ближе, и его дыхание коснулось затылка Минхо. Легко, неосознанно. — Эй, — тихо, почти сонно, проговорил Джисон. — Что случилось? Минхо закрыл глаза, с трудом сглотнул. — Всё хорошо, — выдохнул он, голос дрогнул едва заметно. — Просто… может, уберёшь руку?.. В комнате повисла короткая, странная пауза. Экран отражал их тени — две фигуры под одним одеялом, слишком близкие, чтобы это казалось просто случайностью. Джисон медленно убрал ладонь, но не отодвинулся. Он лишь тихо хмыкнул, с тем же лёгким, чуть виноватым смехом, которым всегда скрывал растерянность. Минхо с самого начала понял, что смотреть «Сумерки» с Джисоном — это испытание для нервов. Он старался держаться, честно. Но стоило только Эдварду выдать что-то вроде: «Глупая овечка», как мышцы на лице Минхо предательски дёрнулись. Он поморщился, потом закатил глаза и чуть слышно простонал, уткнувшись лбом в ладонь. — Господи, — выдохнул он, будто физически ощущая, как падает айкью от каждого слова. — Кто вообще это писал? Джисон, конечно же, разразился смехом. Таким искренним, звонким, что даже дождь за окном будто стал тише, уступая место его смеху. Он ударил Минхо в плечо подушкой, потом подался вперёд, глядя на него с какой-то почти детской обидой. — Какого черта тебе не нравится? — возмутился он. — У них же химия! Посмотри, как они смотрят друг на друга! Это же просто… искры летят! Минхо повернул к нему голову, приподняв бровь. — Из всей химии, что я тут вижу, — сказал он ледяным тоном, — только пару идиотов. Джисон театрально вздохнул, притворно закинул голову и закатил глаза. — Ты просто черствый, вот и всё, — пробормотал он. — У тебя душа из гранита. Вот такому человеку хоть бы кто в любви признался, он бы всё равно спросил, где логика в его словах. Минхо усмехнулся, не поворачиваясь, только уголком губ. — Ну, хотя бы логика у них была бы, — заметил он. Джисон покачал головой, усмехаясь. — Ты безнадёжный, — произнёс он мягко. — Но знаешь, — его голос чуть изменился, стал тише, — может, тебе просто не попадался твой Эдвард. Минхо хотел ответить. Хотел, но почему-то язык прилип к нёбу. Он почувствовал, как где-то под грудиной стало странно тесно. Джисон, между тем, продолжал смотреть на экран, но уголок его губ приподнялся, как будто он наслаждался этим незначительным замешательством. — Хотя, — добавил он, — думаю, в твоём случае это точно был бы не Эдвард. Скорее какой-нибудь Джейкоб — шумный, лезущий в душу, не умеющий сидеть на месте… — Джисон обернулся к нему и улыбнулся. — Что-то знакомое, правда? Минхо только хмыкнул, но взгляд его невольно скользнул на Джисона. На его волосы, упавшие на лоб, на мягкий свет, отражавшийся в глазах. И прежде чем он успел отвернуться, Джисон, всё так же улыбаясь, наклонился и легко, быстро, будто в шутку, чмокнул его в висок. Это было почти неуловимо — не поцелуй, а касание воздуха. Но Минхо будто током прошибло. Он резко втянул воздух, дёрнулся и тут же зарывался под одеяло, укрываясь с головой. Теперь наружу торчали только взлохмаченные волосы. — Эй, — удивлённо произнёс Джисон. — Ты чего?.. Ответа не последовало. Только тихое, едва слышное бормотание из-под одеяла, что-то вроде «отстань» и «иди к своей Белле». Минхо хотел провалиться сквозь землю. Его сердце колотилось в груди так, что казалось, его стук слышен в тишине. Всё тело было напряжено, руки сжаты в кулаки, а лицо горело. Он не знал, почему так отреагировал. Это ведь просто дурацкая шутка. Просто Джисон. Просто…поцелуй. Но в голове разом вспыхнули все огни — и стало невыносимо жарко, будто комната сузилась до этих нескольких сантиметров пространства под одеялом. — Ну ты и странный, — тихо засмеялся Джисон, и прежде чем Минхо успел хоть что-то сделать, тот аккуратно приподнял край одеяла и, глядя на него сверху вниз, снова чмокнул — на этот раз ближе к уху. Минхо заскулил. Реально, тихо, будто от шока и паники одновременно. — Джисон!.. — простонал он, и даже не понял, почему его голос дрогнул. Джисон отдёрнул руку, поражённо уставившись на него. — Ты… сейчас реально заскулил? — спросил он, будто не веря своим ушам. Он откинул одеяло полностью, и Минхо остался без защиты — растрёпанный, с раскрасневшимися щеками, опущенным взглядом и губами, покусанными до крови. Он пытался отвернуться, но Джисон не позволил. Он сидел рядом, ошарашенно, не зная, смеяться ему или… Он потянулся рукой, чтобы убрать каплю крови с нижней губы Минхо, но замер, едва пальцы почти коснулись его кожи. Теперь он видел всё — этот красный след на губах, румянец, почти неестественный, прячущийся под скулами. А глаза… они были полны не злости, не смущения даже — чего-то другого, глубокого, тихого, чего Джисон никогда прежде не замечал у него. Дыхание Минхо сбилось почти мгновенно, будто кто-то стянул вокруг его груди тугой пояс. Воздух казался слишком тяжёлым, каждый вдох — болезненным, как будто лёгкие больше не справлялись со своей функцией. Он чувствовал, как сердце выбивается из ритма, пульс отдает в висках, и в какой-то момент ему показалось, что если он не встанет — если не уйдёт, не сбежит — то просто задохнётся. Он уже собирался резко подняться, даже откинул руку, чтобы оттолкнуться от кровати, выдавить из себя неловкую, фальшивую отговорку вроде: «пойду воды налью» или «надо выключить свет в кухне», — но не успел. Рука Джисона легла на его запястье, крепко, твёрдо, с неожиданной силой. Не грубо, но так, что движение Минхо оборвалось. Это прикосновение словно опрокинуло всё внутри. Минхо дёрнулся, напрягся до предела, а потом резко заговорил — голос сорвался, стал хриплым и резким, как у человека, которого поймали врасплох. — Отпусти, блядь! — выдохнул он, не осознавая, что говорит громче, чем хотел. — Отпусти, слышишь?! Но Джисон не отпустил. Он даже не вздрогнул. Просто спокойно, будто всё происходящее было частью чего-то обыденного, перехватил Минхо и, совершенно без усилий, усадил его себе на колени. Это было так естественно и уверенно, что Минхо потерял ощущение реальности на несколько секунд. Его тело обмякло, будто отключившись, и лишь потом до него дошло — он действительно сидит у него на коленях, как ребёнок, как будто ничего странного в этом нет. Он снова хотел вырваться, но Джисон заговорил — тихо, но с такой твёрдостью, что Минхо будто наткнулся на стену: — Что случилось? В его голосе не было ни раздражения, ни смеха. Только тревога. Настоящая. Глубокая. И от этого Минхо стало только хуже. Он смотрел в глаза Джисона, такие глубокие, почти тёмные, с едва заметным блеском от света монитора, и не понимал, что с ним происходит. Почему внутри всё горит, почему руки дрожат, почему он не может просто рассмеяться и сказать, что это глупость. Он сглотнул, не зная, куда деть взгляд, но чем дольше смотрел на него, тем сильнее всё внутри пульсировало. В груди, в животе, даже кончики пальцев будто звенели. Он чувствовал себя, как подросток, которому впервые коснулись губ — неуклюже, нежно, и от этого до судорог. Всё тело ломало от противоречий. —Н-ничего, — выдавил он, едва шевеля губами, — я просто… просто фильм смотрю. Джисон нахмурился, его ладонь осталась на бедре Минхо, но уже не держала, просто лежала — тяжёлая, теплая, почти обжигающая. Он хотел было сказать что-то ещё, но вдруг сам чуть склонил голову, как будто пытаясь разглядеть выражение лица Минхо ближе. И прежде чем тот успел среагировать, Джисон тихо, осторожно потянулся и коснулся губами его скулы — лёгкий, почти невесомый поцелуй, как будто проверяя, не оттолкнёт ли. Минхо выгнулся назад мгновенно, будто его ударило током. Он так резко отодвинулся, что чуть не свалился с коленей, и, чтобы скрыть это, уставился в экран с напряжённой сосредоточенностью. —Знаешь, это мой любимый фильм, — выпалил он неожиданно высоким голосом, даже сам вздрогнув от его звука. — Правда! Он… такой хороший, ну, классика же, да? Вот этот момент… просто великолепный, я каждый раз, когда смотрю, прям думаю — вот оно, кино, понимаешь? Он говорил быстро, захлёбываясь словами, не понимая, что несёт. Голос дрожал, но он не останавливался, как будто поток бреда был единственным, что мешало ему признать — он едва дышит, едва держится. Джисон смотрел на него с приподнятой бровью, чуть прищурившись, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Только не весёлую, а ту, в которой слышалось и недоумение, и лёгкая обида. Он медленно откинулся на спинку кровати, но взгляд не отводил. — Серьёзно? — произнёс он наконец, с чуть издёвкой. — И даже фраза про овечку тебе кажется…великолепной, да? Минхо почувствовал, как уши полыхнули. Но выхода уже не было, он упёрся в эту ложь, будто в спасение, и выдавил сквозь натянутую улыбку: — Да… да, великолепная. Очень… тонкая метафора. Джисон моргнул. Его взгляд стал жёстче, холоднее, но не злым — скорее выжидающим, почти болезненно серьёзным. — Минхо, — тихо сказал он, опуская руку и чуть выпрямляясь, — что происходит? Минхо даже не понял, в какой момент пространство между ними сократилось до нуля. Он почувствовал это не глазами — кожей. Тёплое дыхание, запах шампуня, резкий рывок — и в следующую секунду ворот его футболки оказался в ладони Джисона. Ткань натянулась, врезаясь в шею, а взгляд — заставил сердце замереть. — Посмотри на меня, — произнёс он тихо, но так, что спорить было невозможно. Минхо попытался отвернуться, но пальцы Джисона держали крепко. Он почувствовал, как мышцы в теле напряглись, будто перед ударом, и будто бы даже воздух стал плотнее. Всё внутри билось и звенело от того, как близко тот был — слишком близко, слишком прямо, слишком по-настоящему. — Минхо, — повторил Джисон чуть мягче, — смотри на меня. И он посмотрел. Хотел — не хотел, но посмотрел. На глаза, в которых отражался экран, на лёгкую складку между бровями, на ту же самую серьёзность, от которой всегда терялся. И именно в этот миг всё сорвалось. Тело предало. Минхо почувствовал, как ладонь Джисона двинулась вниз, будто случайно, но слишком осознанно, и легко коснулась его бедра. Всего ничего — короткое движение, тёплое, почти невинное. Но для Минхо оно стало словно ударом. Мышцы свело, дыхание оборвалось, и он едва не выдохнул вслух. Всё внутри сжалось, и когда пальцы чуть сдвинулись, описывая на коже едва ощутимую дугу, Минхо закатил глаза, не в силах сдержать отклика. Голова откинулась назад, и губы сами дрогнули, выпуская короткий, тихий выдох, который выдал слишком многое. Он замер на мгновение, а потом осознал, что только что сделал. Мир словно рухнул. Его глаза распахнулись, он резко дернулся, глядя на Джисона, у которого на лице застыла смесь удивления и растерянности. —Извини, — выпалил Минхо, захлёбываясь. — Блять, извини. Он запнулся, сжал кулаки, будто хотел стереть с кожи каждое прикосновение, но вместо этого резко добавил: — Иди ты на хрен вообще! Джисон моргнул, но не отпустил. На его лице промелькнуло что-то между обидой и лёгким потрясением. — Минхо… — начал он, но тот снова перебил, нервно, сбивчиво, словно не контролируя поток слов: — Прости, я не это хотел сказать! Просто… иди ты всё равно! — он провёл рукой по лицу, закрывая глаза. — Господи, я даже не знаю, чего сейчас больше хочу — чтобы меня отпустило или чтобы… — он запнулся, не договорив, чувствуя, как в груди поднимается волна паники. Джисон не двинулся. Только чуть отстранил ладонь от его футболки, но не убрал полностью. Он смотрел внимательно, с той тихой настойчивостью, от которой становилось не по себе. — Минхо, — произнёс он, тихо, но отчётливо, — это то, о чём я думаю? Вопрос повис в воздухе, будто застыл между ними. Всё вокруг будто исчезло — и экран с застывшими кадрами, и одеяло, и слабый шум за окном. Было только это: его голос и биение сердца, которое грозило разорвать грудную клетку. Минхо не выдержал. Опустил голову, и, не зная, куда себя деть, зарывался лицом в шею Джисона, пряча всё — глаза, румянец, дрожь. Он вцепился в него, как будто тот мог укрыть, спрятать, сделать вид, что ничего не было. Воздух между ними стал горячим, густым, словно наполненным электричеством. — Лучше бы меня штангой придавило, — пробормотал он хрипло, прямо ему в кожу, и голос дрожал от того, как сильно он пытался отшутиться, как хотел вернуть всё назад, к их прежним шуткам и глупым фильмам. Джисон не стал отталкивать его. Напротив, его рука с затылка медленно, почти невесомо, опустилась на напряженную спину Минхо и приняла совершать успокаивающие, круговые движения. Воздух в комнате, казалось, загустел и наполнился невысказанными словами, которые вибрировали между ними, как натянутая струна. — Эй, тише, всё хорошо, — его голос прозвучал приглушенно, прямо у самого уха Минхо, и от этого низкого бархатного тембра по коже побежали мурашки. — Тебе не нужно ничего бояться. Ты можешь сказать мне что угодно. Это нормально. Всё, что ты чувствуешь, — это нормально. От этих слов Минхо резко дернулся, будто его ошпарили. Он оторвался от его шеи, лицо пылало таким ярким румянцем, что ему стало физически жарко. В глазах стояла паника, смешанная с яростью от собственной уязвимости. — Что нормально? — его голос сорвался на хриплый, почти сдавленный шепот. — Что именно, по-твоему, нормально, Джисон? То, что ты дотрагиваешься до меня, а у меня сразу всё встаёт, будто я какой-то извращенец, готовый кончить от одного твоего поцелуя? Это по-твоему «нормально»? Он выпалил это на одном дыхании, не в силах остановиться, вываливая наружу весь свой стыд и смятение. Джисон замер, его рука застыла на спине Минхо. Удивление в его глазах медленно сменилось глубоким, сосредоточенным пониманием. — И в чём проблема? — тихо, но очень четко спросил Джисон, его взгляд не отрывался от Минхо, будто пытаясь проникнуть в самую суть его страха. — Я что, должен быть недоволен? Обижен? — Да! — почти крикнул Минхо, снова пытаясь отстраниться, но на этот раз Джисон мягко, но неотвратимо удержал его за предплечье. Дрожь, пробежавшая по телу Минхо, была такой сильной, что он почувствовал ее каждой клеткой. — Потому что если месяц назад это еще как-то можно было в себе подавить, то последнюю неделю… блять, последнюю неделю это просто невозможно! Ты дышишь рядом, а у меня уже всё горит. Ты смотришь на меня, а я уже не могу думать. А тебе-то не хочется! А мне… мне хочется! Он замолк, грудь тяжело вздымалась. Сказать это вслух было равносильно тому, чтобы сорвать с себя кожу. Это было больно и унизительно. — И что мне теперь, а? — продолжил он, уже почти беззвучно, глядя в пол. — Подойти и сказать: «Эй, Джисон, давай займемся сексом»? Я даже не знаю, как это… как это всё происходит. С двумя мужчинами. Я ничего в этом не понимаю, и мысль об этом приводит меня в ужас, но от одной твоей руки у меня подкашиваются ноги! Ты меня понимаешь?! Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Джисон не двигался, переваривая услышанное. Его пальцы все так же лежали на его руке, но теперь их прикосновение казалось обжигающим. — В каком смысле… мне не хочется? — наконец произнес Джисон, и в его голосе прозвучала неподдельная, чистая растерянность. Минхо напрягся, почувствовав, как почва уходит из-под ног. Он медленно поднял на него взгляд. —В смысле? — переспросил он, не веря своим ушам. Джисон глубоко вздохнул, его взгляд стал откровенным, почти беззащитным. —В том смысле, Минхо, что я все это время думал, что ты просто… не готов. Что тебе нужно время. Я чувствовал, как ты напрягаешься, и думал — не надо его торопить. Потом прошел месяц, потом год… и я просто смирился с тем, что тебе, наверное, и без этого хорошо. Что тебе достаточно просто быть рядом. Мне… — он запнулся, и в его глазах мелькнула тень той самой боли, которую он так долго скрывал, — мне самому этого хотелось. Очень. Но я не мог настаивать. Никогда. Минхо смотрел в его глаза, и вселенная сузилась до этого единственного взгляда, в котором читалось столько дней молчаливого ожидания и невысказанной боли. Он чувствовал, как под этим взглядом, под тихим, почти невесомым прикосновением ладони Джисона к его спине, его собственный внутренний пожар начал менять свою природу. Панический жар стыда и страха понемногу начал уступать место другому, более глубокому и густому жару, который разливался по жилам тяжелым и сладким наркотиком. Он почувствовал, как в штанах стало тесно, знакомое и ненавистное ему за последнее время напряжение, но теперь оно было не источником паники, а мучительным, настойчивым доказательством того, что Джисон — хочет. Все это время он хотел того же. Он открыл рот, пытаясь найти слова, способные выразить этот водоворот из облегчения, стыда и нарастающего желания, но смог лишь с шумом вдохнуть воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Его сознание судорожно цеплялось за одну мысль: только бы Джисон не опустил взгляд, только бы не увидел, не догадался по его позе, по напряжению в бедрах. Но Джисон не смотрел вниз. Его взгляд был прикован к глазам Минхо с такой невероятной концентрацией, что казалось, он читает каждую его мысль, каждую вибрацию его души. На фоне мерцал забытый фильм, его звуковая дорожка была лишь далеким, бессмысленным шумом, аккомпанементом к громкому стуку собственного сердца Минхо. Джисон медленно, будто боясь спугнуть, провел взглядом по его лицу — от растерянных, влажных глаз, к вспыхнувшим щекам, к дрожащим, приоткрытым губам. Его рука все так же плавно и ритмично гладила Минхо по спине через тонкую ткань футболки, и эта размеренность движений постепенно гасила судорожную дрожь в его теле, заменяя ее иной, более глубокой вибрацией — предвкушением. — Если ты не знаешь, как… — начал Джисон, и его голос был тихим, обволакивающим, как теплый бархат, — я могу рассказать. Всё. И… — он сделал небольшую паузу, выбирая слова, — тебя же не заставляют быть снизу. Мне… мне без разницы, честно. Быть снизу или сверху. Я принимаю любую роль. В постели. И тем более, — он чуть смутился, взгляд его на секунду скользнул в сторону, — раз у тебя была… эта Грейс, тебе, наверное, будет спокойнее и привычнее быть сверху. Если ты был только с девушками, то… Минхо не дал ему договорить. Разочарованный, почти отчаянный стон вырвался из его груди, перебивая эти логичные, невыносимо правильные предположения. — В том-то и дело, что нет! — выдохнул он, хватая Джисона за рукав, вцепившись в ткань, как утопающий. — Посрать мне на этот «верх»! Я хочу быть снизу. Твоим. Снизу. Я хочу, чтобы ты… чтобы ты… Он запнулся, кровь снова ударила в лицо, но теперь это был не стыд, а жгучее, неконтролируемое признание, которое он больше не в силах был держать в себе. — Я хочу быть словно гребаным комком у тебя в руках! Чтобы ты делал со мной всё, что захочешь, а я бы только мурлыкал! Слова, такие нелепые и в то же время такие откровенные, повисли в воздухе. И тут же, оправдываясь, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства, Минхо затараторил, глядя куда-то в сторону его плеча: — И что? И что с того, что я здоровый мужик, который большую часть жизни посвятил боксу? Это что, как-то меняет то, чего я хочу? Это делает меня… менее мужчиной, что ли? Джисон смотрел на него, и выражение его лица менялось с каждой произнесенной фразой. Исчезла всякая натянутость, всякая осторожность. Его глаза расширились, а потом сузились, наполняясь таким острым, таким бездонным обожанием и желанием, словно он увидел перед собой не восьмое чудо света, а самое главное и единственное чудо в своей жизни. Его брови поползли вверх от изумления, а дыхание сбилось, стало прерывистым и горячим. Он видел Минхо — того самого Минхо, который одним ударом валил с ног самых крепких парней на ринге, чье тело было воплощением силы и контроля — и слышал, как этот самый Минхо, сжимая его рукав, с дрожью в голосе признавался, что хочет отдаться ему, быть снизу, быть его. Этот контраст, эта оголенная, трепетная уязвимость в оболочке из стали и мускулов, была самым эротичным зрелищем, которое Джисон когда-либо видел. Его взгляд, против его воли, не удержался и на долю секунды соскользнул вниз, скользнул по напряженному телу Минхо, чтобы на мгновение задержаться на явной, нескрываемой выпуклости на его штанах. Это было мгновенное, непроизвольное движение, но его оказалось достаточно. Внезапный, стремительный жар ударил Минхо в пах, жар от этого быстрого, оценивающего взгляда, который был полон такого же животного желания. Мысль, что Джисон видит, видит его возбуждение, видит его желание, и это не отталкивает его, а, судя по потемневшим глазам и участившемуся дыханию, заводит еще сильнее, снесла все остальные барьеры. Минхо не дал себе договорить. Он не думал, не анализировал. Он просто двинулся вперед, повинуясь древнему инстинкту, и его губы впились в губы Джисона в жадном, ненасытном поцелуе. Этот поцелуй не был ни нежным, ни робким. В нем была вся ярость накопившихся дней, вся горечь невысказанных слов, все отчаяние и облегчение, вырвавшиеся, наконец, на свободу. Губы Минхо жадно, почти отчаянно двигались против губ Джисона, его зубы больно стукались о его зубы, но это было больно сладко, больно желанно. В ответ Джисон ответил такой же дикой, поглощающей энергией, его руки, которые секунду назад были утешающими, вмиг стали требовательными. Его ладони тут же скользнули под мягкую хлопковую ткань футболки Минхо, обжигая кожу своим жаром. Пальцы впились в напряженные мышцы спины, очерчивая каждый рельеф, каждый знакомый до боли изгиб, который он так долго мог только украдкой разглядывать. Они двигались по его коже с жадным знанием дела, словно читали давно заученную на ощупь карту — вот тут гребень мышцы, напрягающийся от вздоха, вот ямочка в основании позвоночника, заставляющая Минхо вздрагивать. Они сплетались в этом поцелуе, словно ели друг друга, пытаясь утолить голод, который терзал их изнутри годами. Воздух был густым и влажным от их прерывистого дыхания, а все тело Минхо сводило от переизбытка ощущений. Каждое прикосновение рук Джисона под футболкой, каждый жесткий захват его губ, каждый стук сердца — все сливалось в один ослепляющий, оглушающий вихрь. Мысль, промелькнувшая в сознании Минхо, была короткой и ясной: Столько времени. Столько времени нормально даже не целоваться, жить без этой близости… Это был ад. Настоящий, тихий ад. И вот этот ад закончился. Взрывом. Джисон, все так же целуя его, будто пытаясь заглянуть в самую душу, одну из своих ладоней сместил со спины на чувствительный, почти неуловимый изгиб его бока. Это было место, о котором Минхо и сам не подозревал, пока пальцы Джисона не провели по нему твердым, уверенным движением. Реакция была мгновенной и неконтролируемой. Все его тело выгнулось в этой одной, сверхчувствительной точке, как тетива лука. Резкий, судорожный толчок, попытка бежать от этого невыносимого наслаждения и в то же время прижаться к нему еще ближе — и его нога, сама того не желая, дернулась и с грохотом скинула ноутбук с кровати на пол. Звук падения на секунду прорвался сквозь туман желания. Они разом оторвались друг от друга, их рты были влажными, распухшими, дыхание — хриплым и неровным. Глаза встретились — распахнутые, дикие, полные того же шока и неутоленной жажды. Взгляд Джисона был темным, почти черным от возбуждения, а в глазах Минхо читался испуг от силы собственной реакции и мольба не останавливаться. Джисон медленно отстранился, всего на пару сантиметров, чтобы вдохнуть воздух, и его губы растянулись в медленной, понимающей улыбке. Он смотрел в затуманенные глаза Минхо, в эти потемневшие, почти черные зрачки, в которых плавала вся вселенная его подавленного желания. Его руки все так же лежали под футболкой, ладони прижатыми к горячей коже спины, чувствуя, как та дышит в такт его собственному учащенному сердцебиению. — Продолжаем? — тихо, хрипло выдохнул он, и его голос был низким, обволакивающим, как шелк. — Или… потом? Он давал ему лазейку. Последний шанс отступить, остыть, передумать. Но тело Минхо ответило за него, прежде чем он успел что-либо сказать. Нервы, переполненные до предела, снова сдали, и он непроизвольно, совсем чуть-чуть, подмахнул бедрами вперед. Это было крошечное, почти незаметное движение, но в их положении его было более чем достаточно. Два возбуждения, твердые и горячие, прорезали слои хлопковой ткани, столкнувшись в тесном, невыносимом пространстве между их телами. Вспышка чистого, ничем не фильтрованного удовольствия, острая, как удар током, заставила их обоих простонать в унисон — низкий, сдавленный стон Джисона слился с прерывистым выдохом Минхо. И тут же, чтобы скрыть охватившее его смущение от этой непроизвольной реакции, Минхо нашел в себе силы для язвы. Он приподнял бровь, пытаясь изобразить на лице надменность, которую тут же выдавал дрожащий уголок его губ. — А ты как думаешь? — его голос прозвучал сипло, но с явной насмешкой. — Или мне пойти найти себе другого парня? Может, кого-то из боксерского клуба? Они, я знаю, не такие нерешительные. Джисон хрипло выдохнул, и в его глазах вспыхнул не просто ответный огонь, а целый пожар. Он понял игру. Он всегда понимал его колкости, но сейчас они были не щитом, а лишь разжигали пламя. В ответ на эту дерзость его руки скользнули вниз, с силой, но без грубости, обхватив упругие мышцы бедер Минхо через домашние штаны, и притянули его еще ближе, плотнее прижав к себе. — Нет уж, — прошептал он прямо в его губы, горячим дыханием. — Ты мой. Джисон медленно, почти ритуально, уложил его на мягкую ткань дивана, его движения были лишены торопливой жадности, а напоминали скорее приготовление к чему-то важному и долгожданному. Он бережно подсунул под голову Минхо подушку, следя, чтобы тому было удобно, и только потом его пальцы снова нашли край его футболки. Взгляд его был прикован к каждому сантиметру обнажающейся кожи, и когда ткань наконец упала на пол, в комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Джисон замер, любуясь им. Его взгляд скользнул по рельефному торсу, прочерченному годами тренировок, остановился на мощной грудной клетке, которая громко и неровно вздымалась, выдавая всю глубину волнения Минхо. Он видел не просто тело — он видел воплощение всех своих тайных фантазий, ставших наконец явью. Затем он устроился между его расставленных ног, но не набросился на него, а, казалось, растворился в этом моменте. Его ладони снова легли на кожу Минхо, но теперь это были не хватающие, требовательные прикосновения, а медленные, почти ленивые поглаживания. Он водил кончиками пальцев по его плечам, предплечьям, ребрам, иногда слегка щекоча в самых неожиданных местах, чтобы услышать его сдавленный смешок и увидеть, как непроизвольно дергаются его мышцы. Он создавал пространство, атмосферу, в которой Минхо мог почувствовать себя не просто объектом желания, а тем, о ком заботятся, с кем не торопятся, кому дают понять: ты в полной безопасности. Минхо прикрыл глаза, погружаясь в это море новых ощущений. Каждое прикосновение было как маленький электрический разряд, но когда пальцы Джисона, скользя по крепкому животу, смещались все ниже, к самой линии штанов, это уже было не электричество, а настоящий пожар. Жар разливался по низу живота, невыносимый и сладкий, заставляя его бессознательно приподнимать бедра, ища большего давления. — А ты… — голос Минхо прозвучал хрипло и неуверенно, он все еще не открывал глаз, будто говоря с потолка, —с кем-то спал до меня? Джисон мягко улыбнулся, его пальцы не остановились, продолжая свои гипнотические круги на чувствительной коже у самого края джинсов. — Пару раз, — ответил он просто, без тени смущения. — В клубе, когда мне было двадцать один. Первый раз был снизу. Второй… сверху. А на третий раз какой-то парень просто отрубился, не дойдя до спальни, и я ушел. Он сделал паузу, и на его лице появилась забавная гримаса. —А когда я пришел домой, мама меня отругала. За то, что шумлю в подъезде в три ночи. Неожиданный, бытовой и такой смешной финал этой истории заставил Минхо фыркнуть, а потом рассмеяться — тихим, счастливым смехом, который снял последние остатки напряжения. Он открыл глаза, представляя себе эту картину: пьяный Джисон, пытающийся тихо пройти в свою комнату, и его мать, читающая ему нотации. Смех постепенно стих, сменившись новым, более сосредоточенным любопытством. Взгляд Минхо скользнул с его лица вниз, к татуировкам, украшавшим грудь и плечо Джисона. Эти чернильные узоры всегда бросались ему в глаза в раздевалке, на тренировках, когда тот был без майки, но он никогда не позволял себе рассматривать их так близко. Теперь он мог. Он медленно поднял руку и кончиками пальцев провел по сложному переплетению линий на его груди. Кожа под его прикосновением отозвалась легкой дрожью, и по телу Джисона побежали мурашки. Минхо следил за своей рукой, за тем, как его пальцы скользят по выпуклым мышцам, обходя темные контуры тату, и в этот момент он чувствовал не просто возбуждение, а нечто большее — близость, разрешенную наконец-то быть явной. Джисон не спешил, словно боялся упустить ни единой секунды этого момента, который они так долго ждали. Его губы, горячие и влажные, оторвались от губ Минхо и начали медленное, исследующее путешествие вниз. Он опускался ниже, оставляя на его коже дорожку легких, почти невесомых поцелуев, которые обжигали куда сильнее любого пламени. Они касались линии его челюсти, плыли по напряженной шее, заставляя Минхо томно вздохнуть и запрокинуть голову глубже в подушку, обнажая уязвимое горло. Каждое новое прикосновение губ к коже было подобно удару маленького молоточка по натянутой струне его нервов. От перевозбуждения и долгого воздержания тело Минхо начало отзываться мелкой, непроизвольной дрожью в бедрах. Он не мог это контролировать — мускулы сами по себе вздрагивали и напрягались, будто в предвкушении чего-то большего, а внутри все звенело и гудело от нарастающего напряжения. Джисон почувствовал эту дрожь под своими губами, когда целовал его грудную клетку, скользя языком по твердому соску, и снова тихо улыбнулся, чувствуя, как все тело Минхо выгибается в ответ. Он понимал эту реакцию — не страх, а животная, чистая реакция на долгожданное внимание. Не отрываясь от его кожи, он потянулся рукой к поясу штанов Минхо. Пальцы нашли шнурок, и с тихим, шуршанием он развязался. Минхо вздрогнул всем телом, когда штаны ослабили хватку. Он чувствовал, как ткань отъезжает вниз по его бедрам, оставляя прохладный след на горячей коже, пока, наконец, он не остался лежать только в своих черных боксерах. Тонкий хлопок отчаянно пытался сдержать и скрыть его полную, отчаянную эрекцию, но ткань лишь подчеркивала ее форму, делая очевидным каждый изгиб и пульсацию. И тогда, прежде чем Минхо успел что-либо сказать или почувствовать стыд, ладони Джисона вернулись к его бедрам. Но на этот раз не поверх ткани, а прямо на голую кожу. Его большие, теплые руки охватили его мускулистые бедра, и сильные пальцы впились в плоть, начав медленно, но уверенно мять напряженные мышцы. Эффект был мгновенным и оглушительным. Резкий, хриплый стон вырвался из груди Минхо, заставив его глаза широко распахнуться от шока. Он и сам не знал, не подозревал, что его бедра настолько чувствительны. Каждое движение пальцев Джисона — то круговое, то слегка надавливающее — посылало в мозг волны такого острого, такого пронизывающего удовольствия, что у него на мгновение сводило зубы. Это была не боль, а нечто иное, незнакомое и пьянящее — будто Джисон нашел какой-то тайный выключатель, спрятанный глубоко в его теле, и теперь медленно, методично поворачивал его, заливая все его существо ослепительным, невыносимо ярким светом наслаждения. Дыхание Джисона было горячим веером на внутренней стороне его бедра, этой нежной, почти молочной коже, которую так редко касался солнечный свет. Он не просто целовал, он изучал, ощупывал губами каждый сантиметр, и временами его зубы слегка, почти игриво, сжимали плоть, оставляя легкие, покалывающие залпы удовольствия, которые тут же разливались по всему телу Минхо жгучими волнами. Он вдыхал его запах — чистую, прохладную мяту мыла, смешанную с собственным, глубинным и мускусным ароматом кожи, и этот коктейль сводил его с ума. От этого сочетания нежности и легкой боли, от сокрушительной интимности происходящего, член Минхо непроизвольно, предательски дернулся, плотно упакованный в тесную ткань боксеров. Из его горла вырвался тонкий, сдавленный скулеж, звук абсолютной утраты контроля, который он бы никогда не признал за собой в здравом уме. Джисон понял это. Услышал и ответил на это, не отрывая губ от его кожи. Его рука, большая и твердая, медленно поползла вверх по его бедру, пока большой палец не нашел выступающую, острую тазовую кость. Он принялся водить по ней шероховатой подушечкой большого пальца, медленные, гипнотические круги, находясь в опасной, невыносимой близости от самого паха, от того места, где пульсировала и ныла его плоть. Минхо застонал громче, уже не в силах сдерживаться. Его руки вцепились в обивку дивана, пальцы бессильно скользили по гладкой поверхности. Казалось, все его тело превратилось в один сплошной оголенный нерв, и каждое прикосновение Джисона било прямо в него, заставляя выгибаться и трепетать. Затем Джисон оторвался, и на безупречно белой коже внутренней поверхности бедра остался небольшой красный след — отметина, знак собственности и желания. Его взгляд, темный и тяжелый, встретился с взглядом Минхо на долю секунды, прежде чем он опустил руки к резинке его боксеров. Он не спешил, растягивая момент, пока тонкая черная ткань не поползла вниз, освобождая, наконец, его напряженную, влажную от предвозбуждения эрекцию. Стыд, горячий и едкий, поднялся в горле Минхо комом. Воздух, который он пытался вдохнуть, застревал, и его грудь болезненно сжималась. Он собрался с силами, чтобы выдохнуть что-то вроде «Если тебе… если не понравится… можем прекратить…», отчаянную попытку вернуть себе хоть какую-то видимость контроля над ситуацией, которая стремительно ускользала из его рук. Но он не успел договорить. Последний слог замер на его распухших губах и сорвался в долгий, сдавленный стон, когда крепкая, уверенная рука Джисона наконец обхватила его член. Не просто коснулась, а именно обхватила — влажная кожа скользнула по напряженной плоти, и пальцы, сильные и знающие, сразу же нашли свой ритм. Это не было неловким или робким прикосновением. Это было движение, полное такой уверенной нежности и такого точного понимания, что у Минхо тут же закружилась голова. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски, и мир поплыл, сузившись до этого одного, всепоглощающего ощущения. Ладонь Джисона двигалась по его длине — то медленно и почтительно, то быстрее, с легким, доводящим до исступления нажимом у самого основания, от которого все внутри сжималось в тугой, сладкий узел. И все это время его губы не покидали его кожу. Они блуждали по внутренней стороне бедер, то нежно касаясь, то оставляя легкие укусы, и эта двойная атака на чувства — твердая, влажная хватка руки и горячие, манящие прикосновения губ — вызывала в теле Минхо непрекращающуюся, мелкую дрожь, будто по его коже пробегали разряды статического электричества. Инстинкт оказался сильнее разума. Его бедра, уже не слушаясь его, сами начали подрагивать в такт этим уверенным толчкам. Сначала это были робкие, почти незаметные движения, но скоро они превратились в настоящие, жадные толчки, в которых была вся его накопленная за год тоска и отчаяние. Из его груди вырывались низкие, хриплые звуки, похожие на рычание, — первобытные, лишенные всякого стыда. И самой безумной, самой сводящей с ума была мысль, пронзавшая его помутневшее сознание сквозь пелену наслаждения: Это Джисон. Это его рука. Его прикосновения. Тот самый человек, с которым он часами смотрел глупые комедии, с кем делился бутылкой воды после изнурительной тренировки, чей смех был для него самым привычным звуком в мире. И теперь этот человек, не выпуская его из рук, методично и безжалостно разбирал его по частям, доводя до того состояния полного, животного саморазрушения, которого Минхо так боялся и так отчаянно желал. Ощущение было настолько интенсивным, что Минхо на мгновение перестал дышать. Большой палец Джисона, влажный и уверенный, медленно, с почти непозволительной нежностью, провел по самой чувствительной части его головки, размазывая выступившую каплю смазки. Это крошечное движение, исполненное такой интимной ласки, вызвало в его теле настоящую электрическую бурю. Минхо резко откинул голову назад, вгрызаясь затылком в подушку, и тихо, сдавленно выругался, проклиная всех и вся — себя за свою слабость, Джисона за его умение сводить его с ума, и весь мир, который позволил этому случиться. Но затем Джисон резко отстранился. Его рука ушла, оставив его тело горячим и неудовлетворенным, а губы покинули его кожу. Минхо напрягся, как струна, и широко раскрытыми глазами, в которых читалась паника, уставился на него. Он увидел, как Джисон поднялся с дивана и куда-то направился. Ледяная волна отчаяния пронзила его всего, от макушки до пят. Он уходит? Однако Джисон не пошел к двери. Он сделал несколько шагов к комоду и открыл верхний ящик. Минхо, приподнявшись на локтях, следил за каждым его движением, сердце колотилось где-то в горле. Он увидел, как Джисон достал оттуда небольшую бутылочку прозрачной жидкости и аккуратную коробочку с презервативами. — Какого хрена? — хрипло выдохнул Минхо, его мозг отказывался складывать картинку в целое. — У тебя всё это… здесь? Почему это так просто лежало в шкафу? Джисон повернулся к нему, и на его лице не было ни капли смущения, лишь легкая, спокойная улыбка. Он поймал его растерянный взгляд. —Давненько, — просто сказал он, возвращаясь к дивану и ставя свои «припасы» на пол рядом. — Кто же знал, когда тебя предугадать? Эти слова заставили кровь прилить к лицу Минхо с такой силой, что ему показалось, будто он задохнется. Давненько. Джисон был готов. Все это время он был готов в любой момент отдать всё, а Минхо, ослепленный собственными страхами, просто не замечал этого, не видел этих знаков, этого терпеливого ожидания. Его взгляд снова нервно скользнул к коробочке с презервативами, и он непроизвольно сглотнул. Когда рука Джисона снова коснулась его, на этот раз нежно поглаживая его пылающую щеку, Минхо инстинктивно сжал ее пальцами, ища опоры. —Это сильно больно?— прошептал он, и его голос прозвучал так тихо и по-детски уязвимо, что ему тут же захотелось сгореть от стыда. Джисон нежно усмехнулся, его большой палец провел по его скуле. — Не сильно, — мягко ответил он. — Главное — расслабиться и не зацикливаться. И если всё же страшно… — он сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — то всегда можно обойтись другой ролью. Или вообще без проникновения. Ничего страшного. Идея отступить сейчас, когда они были так близко, показалась Минхо самой ужасной из всех возможных. Он чуть ли не вскрикнул, его пальцы сильнее вцепились в руку Джисона. — Нет! — его возглас прозвучал резко и громко, полный решимости. Он заметил мелькнувшее в глазах Джисона удивление и тут же, заливаясь новой волной краски, но уже от ярости на самого себя, проворчал: — Иди ты к чёрту! Ты что, думаешь, я столько ждал, чтобы ты сейчас предложил мне просто… подрочить?! Джисон рассмеялся — настоящим, громким, счастливым смехом, который, казалось, заполнил всю комнату. Он наклонился, чтобы подсунуть под его поясницу еще одну подушку, устраивая его поудобнее. — А тебя знает, — по-доброму поддразнил он, его глаза весело блестели. — Вдруг и это ты захочешь. Надо быть готовым ко всему. Тихий, щелкающий звук открывающейся баночки прозвучал в комнате оглушительно громко, словно выстрел, разрывающий последние остатки нерешительности. Джисон, держа ее в руке, посмотрел на Минхо, его взгляд был серьезным и в то же время безмерно мягким. — Ты готов? Или… — он не договорил, снова давая ему последний шанс отступить, сделать паузу, передумать. Но Минхо уже не было дела до осторожности. Нервное ожидание, смешанное с яростным, долго сдерживаемым желанием, перевесило все возможные страхи. Он тут же, почти отчаянно, закивал головой, даже не дослушав вопрос до конца. Его согласие было безоговорочным и полным, выраженным в этом простом, стремительном движении. Джисон кивнул в ответ, и его движения вновь обрели ту же плавную, почти ритуальную недвижимость, которая так контрастировала с бушующей внутри Минхо бурей. Он нежно поднял его бедро, слегка оттянув его в сторону, открывая доступ. Его забота проявлялась в мельчайших деталях: он сам поправил подушку под его поясницей, убедившись, что тому не только удобно, но и что его тело расположено правильно, чтобы не причинять лишнего дискомфорта ни ему, ни себе. Затем он выдавил на пальцы прозрачную, прохладную жидкость и согрел ее, медленно потерев их друг о друга. Его взгляд никогда не отрывался от лица Минхо, читая малейшие изменения в его выражении. Когда он, наконец, осторожно, одним лишь кончиком пальца, коснулся напряженного мышечного колечка, Минхо инстинктивно, непроизвольно сжался. Веки его сомкнулись, и он попытался уйти в себя, сконцентрировавшись на посторонних звуках — на приглушенном диалоге героев фильма, который все еще доносился с упавшего на пол ноутбука, пытаясь найти в этом какую-то точку опоры в уплывающей из-под ног реальности. Первое проникновение, всего одной фаланги пальца, было не болью, а скорее шокирующим, непривычным ощущением вторжения, странным и интимным одновременно. Минхо резко, со свистом вдохнул через сжатые зубы, его тело вновь напряглось, как струна. Джисон тут же замер, его палец остался неподвижным. —Всё хорошо? — его голос прозвучал тихо, но очень четко, полный беспокойства. Минхо, все еще не открывая глаз, с силой выдохнул и кивнул, его собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно: —Да… просто… не ожидал. Вот и всё. И тогда Джисон наклонился и мягко, но полно поцеловал его в губы. Это был не страстный, а ободряющий, нежный поцелуй, полный тепла и поддержки. —Молодец, — тихо прошептал он, касаясь его губ. — Ты молодец. Джисон чувствовал каждое микроскопическое изменение в теле Минхо — от первоначального сопротивления до постепенного, вымученного расслабления. Он не спешил, позволяя мышцам привыкнуть к новому ощущению, к медленному, неотвратимому проникновению. Когда внутри него уже оказалась почти вся длина его пальца, он снова приостановился, понимая, что Минхо задерживает дыхание, пытаясь справиться с непривычным чувством полноты и легкого давления. Именно тогда Джисон наклонился снова, но на этот раз его целью были не губы, а шея Минхо. Он затянул его в тягучий, глубокий поцелуй, который был полон не столько страсти, сколько отвлекающей ласки. Его язык медленно исследовал его рот, в то время как палец внутри него оставался неподвижным, просто позволяя телу принять его. Этот поцелуй был якорем, точкой сосредоточения, которая помогала Минхо не уйти с головой в странные и пугающие ощущения внизу живота. Пока их губы были слиты, а дыхание смешалось в единый горячий поток, Джисон начал мягко, почти незаметно двигать пальцем, не углубляя проникновение, а осторожно разрабатывая внутренние стеночки, нащупывая, приучая их к своему присутствию. Это были крошечные, круговые движения, которые скорее щекотали нервные окончания, чем причиняли какой-либо дискомфорт. Затем его губы оторвались от губ Минхо и переместились на его шею. Он осыпал ее горячими, влажными поцелуями, которые заставляли кожу гореть. Он целовал ее всюду — от линии челюсти до ключицы, но в какой-то момент его внимание привлекло маленькое, почти невидимое пятнышко — старый, давно заживший шрам, вероятно, оставшийся от какой-то давней детской шалости или неудачного падения. Джисон знал каждую такую отметину на его теле, как знал каждую татуировку на своем. Он остановился и коснулся этого шрама кончиком языка, а потом губами, с такой сосредоточенной нежностью, будто пытался запечатать его, сгладить, исцелить давно забытую боль. Это было не просто прикосновение; это было воспоминание, принятие каждой частички его, даже самой маленькой и несовершенной. От этого целенаправленного, невероятно нежного внимания к такому незначительному месту Минхо резко втянул воздух, словно его обожгли. Его глаза зажмурились с силой, от которой пошли круги перед веками. Внутри него боролись два противоположных, но одинаково сильных чувства: резкий, животный контраст между грубой физиологией того, что происходило ниже пояса, и этой почти святой, трепетной нежностью, которую Джисон проявлял к его шее. Минхо тонул в этом море новых ощущений с каждой секундой все сильнее и безвозвратное. Где-то на задворках сознания шевелилась мысль, что сейчас, в этот самый момент, его должно охватить паническое чувство стыда, что в голову должны полезть назойливые и неприятные мысли о том, что все это неправильно, неестественно, что так быть не должно. Но их не было. Был лишь густой, сладкий туман, сквозь который пробивался один-единственный ясный луч: это Джисон. Его Джисон. Тот, чьи руки он знал как свои, чей смех был для него привычнее собственного, чье присутствие всегда означало безопасность. И раз это он, значит, не может быть ничего плохого. Ничего неправильного. Только эта всепоглощающая, оглушающая правота происходящего. Джисон, чувствуя, как его тело наконец-то начало поддаваться, медленно вытянул палец. На мгновение Минхо почувствовал пустоту и чуть не застонал от потери, но тут же услышал тихое шуршание и почувствовал новую, более обильную порцию прохладной смазки. И затем он вошел снова, но на этот раз иначе — увереннее, глубже, с таким точным знанием угла, что кончик его пальца безошибочно скользнул по особой, спрятанной внутри точке. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Яркая, ослепительная вспышка удовольствия, острая, как разряд тока, пронзила все его тело от самой макушки до кончиков пальцев ног. Минхо не закричал — он вскрикнул, коротко, громко и пронзительно, а следом, разрывая воздух, вырвался такой отборный, такой многослойный и громкий мат, которого он, пожалуй, никогда в жизни от себя не слышал. Это было не просто ругательство, а первобытный, животный выплеск чистейшего, концентрированного ощущения, которое он был не в силах сдержать или облечь в иные слова. Его собственный крик оглушил его. Спина выгнулась неестественной, тугой дугой, отрывая поясницу от подушек, и он застыл в этой напряженной арке, глаза широко распахнуты от шока. Его мозг, перегруженный, на секунду просто отказался работать, и в голове пронеслась лишь одна, тупая мысль: Какого черта? И словно в ответ на его немой вопрос, Джисон, не вынимая пальца, снова нажал. Нажал специально, целенаправленно, с легким, виртуозным нажимом именно на ту самую точку. На этот раз из груди Минхо вырвался не крик, а долгий, высокий, почти скулящий стон. Инстинкт полностью взял верх над разумом и любыми остатками стеснения. Его бедра сами, без какого-либо приказа из мозга, начали двигаться, совершать короткие, жадные толчки навстречу пальцу, умоляя, требуя повторения этого невыносимого, этого божественного прикосновения. Он уже не думал о дискомфорте, о странности, о чем бы то ни было. Он думал только о том, чтобы это не кончалось. Джисон перевел взгляд с соединения их тел на лицо Минхо. Внутри него уже свободно двигались два его пальца, плавно и уверенно разрабатывая пространство, готовя его к следующему шагу. Но на лице Минхо он увидел не расслабленное блаженство, а знакомую, упрямую борьбу. Тот закусывал свою распухшую нижнюю губу до белизны, стараясь сдержать любые звуки, напрягая шею и вжимая голову в подушку. Казалось, первая волна стыда прошла, сменившись осознанием происходящего, а за ним, по старой, разрушительной привычке, вновь пришло желание отвергнуть собственную слабость, запретить себе получать удовольствие. — Эй, — тихо подозвал его Джисон, не останавливая медленных, глубоких движений пальцев, которые растягивали и подготавливали его изнутри. Он наклонился так близко, что его губы почти касались уха Минхо, а горячее дыхание обжигало кожу. — Не сдерживайся. Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь… Ты настолько чертовски красив, что я бы сейчас… я бы хотел, чтобы ты сам себя увидел. Эти слова, произнесенные низким, хриплым шепотом, прозвучали как последний удар по шаткой крепости его самообладания. Минхо резко выдохнул, и сдавленный стон все же вырвался сквозь стиснутые зубы. Чтобы скрыть свое поражение, он, пытаясь сохранить остатки бравады, колко бросил, голос его дрожал от напряжения: — Пошел ты… с твоими дурацкими речами… — он сглотнул, пытаясь отдышаться. — Я… передумал про прекращать. Надо… надо меняться местами. Сейчас же. Это была отчаянная попытка перехватить контроль, вернуть себе хоть тень власти над ситуацией. Но Джисон видел это смятение, эту панику в его глазах, прикрытую грубостью. Вместо того чтобы подчиниться, он в ответ лишь усмехнулся — коротко и властно. В следующее мгновение он легко, почти без усилий, перевернул Минхо на живот и снова прижал к матрасу, одним движением возвращая его в исходное положение. — Нет уж, — его голос прозвучал твердо, но без злобы. — Ты уже начал. Доведи до конца. И тогда его пальцы, которые до этого были нежными и готовящими, изменили свой характер. Они стали быстрее, глубже, почти безжалостными в своей точности. Он начал в прямом смысле выбивать из него сопротивление, работая внутри него с такой интенсивностью и таким знанием его тела, что каждое движение било точно в цель, задевая ту самую точку снова и снова. Минхо не выдержал. Его тело затряслось, а голос сорвался на прерывистый, захлебывающийся поток бессвязных слов и мата. —Ч-черт!П-прекрати, блядь… или нет, н-не прекращай… я с… с ума сойду… Он заикался, ругался, его слова теряли смысл, превращаясь в чистую, нефильтрованную физиологическую реакцию. От нахлынувшей лавины ощущений, от потери контроля, от этого сокрушительного, безоговорочного удовольствия, которое он больше не в силах был отрицать, на его глазах выступили слезы. Они текли по вискам и впитывались в простыню, горячие и соленые. И в этом пике отчаяния и наслаждения, инстинкт взял верх. Его сильные ноги, которые еще недавно стояли твердо на ринге, сами собой обвили поясницу Джисона, сжимаясь и притягивая его ближе, глубже, в немой, отчаянной просьбе, не останавливаться, продолжать разрушать его до самого основания, чтобы от него не осталось ничего, кроме этого человека и этого чувства. — Сними с меня эти ебаные штаны! Джисон, чьи пальцы все еще были заняты внутри него, на секунду замер, а затем рассмеялся — коротко, счастливо, почти с облегчением. Этот грубый, нетерпеливый окрик был тем самым настоящим Минхо, которого он знал и любил, тем, кто прятался за завесой страха и неуверенности. — Ладно, ладно, — успокоил он его, и в его голосе сквозила улыбка. — Только успокойся. Он медленно, чтобы не причинить дискомфорта, вытянул пальцы. Минхо в ответ всхлипнул — резко и непроизвольно, — когда его тело внезапно ощутило пустоту после столь интенсивного заполнения. Затем Джисон, все так же не спеша, помог ему скинуть с бедер затянувшиеся джинсы и темные боксеры, наконец-то полностью освобождая его от оков одежды. И тут Минхо замер. Его взгляд, еще секунду назад полный нетерпения, теперь прилип к обнаженному телу Джисона. Да, он видел его раньше. В раздевалке, на пляже, в их же квартире, когда тот выходил из душа. Но он никогда не видел его так. Он видел, как Джисон, не скрываясь, провел ладонью по своему собственному напряжению, громко и тяжело выдыхая, а затем его пальцы потянулись к небольшому квадратику с презервативом. И в этот момент с Минхо словно что-то щелкнуло. Он резко встал, усаживаясь на диване прямо, как школьник, пойманный за какой-то шалостью. Его движения были настолько стремительными и неожиданными, что Джисон ошарашенно посмотрел на него, не понимая, что происходит. Он застыл в полу склонённой позе, с презервативом в руке, и уставился на Минхо, который сидел перед ним с горящими от смеси стыда и возбуждения глазами. Минхо пытался что-то сказать. Его губы дрожали, он открывал рот, но из него вырывались лишь бессвязные, невнятные звуки. Он смотрел на презерватив в руке Джисона, а потом переводил взгляд на его лицо, и было видно, как внутри него бушует настоящая буря. Джисон, все еще не понимая, но чувствуя его смятение, переспросил, бережно взяв его пылающее лицо в свои ладони: —Что такое? Что случилось? Продолжим? Минхо, всё ещё пылая от смеси стыда и облегчения, не нашёл ничего лучше, чем ответить на его нежность по-своему. Он щёлкнул его пальцами по лбу, не сильно, но и не нежно, с характерным для него ёрничающим фырканьем. —Я подумаю, — буркнул он, отводя взгляд, но в уголках его губ пряталась заметная ухмылка. Джисон театрально ахнул, изобразив на лице преувеличенную обиду, и в ответ его ладонь снова легонько шлёпнула Минхо по бедру, отчего по коже побежали знакомые мурашки. — Отстань от меня, — проворчал Минхо, но в его голосе уже не было прежней напряжённости, лишь игривое ворчание. Он с комичной серьёзностью на лице развернулся к нему боком, изображая, что всерьёз обиделся. Джисон не мог сдержать улыбки. Его забавляла и трогала эта перемена. Всего полчаса назад Минхо был готов развалиться от стыда и страха, а теперь он дурачился, как ребёнок, позволяя себе ту лёгкость, которую так тщательно подавлял все эти годы. Видеть его таким — беззащитным в своей игривости, — было ценнее любой физической близости. Решив поддержать игру, Джисон притворно вздохнул и, сделав вид, что соглашается с его «обидой», нежно провёл одним пальцем вдоль его обнажённого бока. Минхо дёрнулся, и из его груди вырвался сдавленный, похожий на чихание звук, быстро перешедший в тихий, сдержанный смешок. Он попытался отодвинуться, но было поздно — вторая рука Джисона уже подключилась к атаке, и его пальцы принялись методично щекотать самые уязвимые места.

***

Джисон снова, с почти братской заботой, поправил подушки под Минхо, убедившись, что тому удобно, что его поясница находится в правильном положении и ничто не помешает им обоим. Каждое его движение было продуманным и осторожным, словно он собирался не просто заняться сексом, а совершить некий священный ритуал, к которому они шли слишком долго. Взяв еще немного смазки, он обильно нанес ее на свое уже защищенное презервативом возбуждение, и холодная жидкость на горячей коже заставила его сдержанно выдохнуть. Затем он мягко, но уверенно подхватил ноги Минхо под коленями и закинул их себе на плечи. Поза получилась глубокой, интимной, открывающей, и для неподготовленного тела Минхо она оказалась неожиданной. — Блять! — резко вскрикнул Минхо, его глаза округлились от удивления. — Я боксер, а не йог! Что ты делаешь? Джисон язвительно ухмыльнулся, но в его глазах плескалась такая волна нежности и тепла, что даже эта насмешка казалась лаской. — Будешь терпеть, чемпион, — проворчал он, но все же попытался немного опустить его ноги, чтобы уменьшить напряжение. Но тут же произошло неожиданное. Минхо, только что возмущавшийся, сам инстинктивно вцепился ногами в его плечи, плотнее притягивая его к себе, словно боясь, что тот сейчас отступит. Это молчаливое, телесное «нет, останься» было красноречивее любых слов. Джисон замер, его руки легли на внешние стороны бедер Минхо, и он посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд стал серьезным, вопрошающим. — Ты точно готов? — тихо спросил он. — Или лучше еще… подождать? Минхо, все еще красный и слегка запыхавшийся, отмахнулся, стараясь сохранить остатки бравады. — Если что-то будет не так, я скажу, ясно? Джисон фыркнул, и на его лице промелькнула легкая, любящая усмешка. — Ты? Говорить? — он покачал головой. — Ты никогда не говоришь. Ты либо молчишь, либо ругаешься. И, не дожидаясь ответа, он мягко, почти невесомо, двинул бедрами вперед. Это было не проникновение, а лишь его начало — всего на пару миллиметров, едва заметное, пробное движение. Минхо замер. Его дыхание застряло в груди, а глаза снова широко распахнулись. Он почувствовал не боль, а нечто иное — чужое, пугающе живое и горячее тепло, которое начало медленно, но неотвратимо входить в него, заполняя ту пустоту, которую оставили пальцы. Это был совершенно новый, ошеломляющий уровень близости, и он лежал неподвижно, вслушиваясь в каждое изменение внутри себя, в этот странный, давящий и в то же время пьянящий дискомфорт, который с каждой секундой становился все более привычным и желанным. Прошло несколько долгих секунд, наполненных лишь прерывистым дыханием и биением сердца, гулко отдававшимся в ушах. Плавно, миллиметр за миллиметром, продвигаясь сквозь сопротивление упругих мышц, головка, наконец, вошла полностью. Минхо резко, до боли, прикусил губу, и его веки сомкнулись. Было трудно понять, что доминировало в этом мгновении — острое, жгучее чувство растяжения и непривычной наполненности, или же шокирующая глубина происходящего, та самая точка невозврата, которую они только что пересекли. Джисон застыл, как вкопанный, чувствуя каждую вибрацию тела под собой. Он не двигался, давая Минхо время привыкнуть, раствориться в этом новом для себя состоянии. Его руки, лежавшие на закинутых на его плечи ногах, начали мягко, почти гипнотически гладить напряженные мышцы бедер, пытаясь снять дрожь. Он наклонился, насколько позволяла поза, и его губы принялись оставлять легкие, порхающие поцелуи-бабочки там, куда он мог дотянуться — на коленях, на голенях, на внутренней поверхности бедер. Каждое такое прикосновение было безмолвным вопросом, тихим утешением и напоминанием: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо». И снова прошло время. Минхо не открывал глаз, но его дыхание понемногу выравнивалось, а железная хватка, с которой он впивался в простыню, чуть ослабла. Наконец, он коротко кивнул, едва заметное движение подбородка, но для Джисона оно стало единственным необходимым разрешением. Он двинулся снова — неглубоко, всего на сантиметр, может, чуть больше. Минхо резко откинул голову назад, и из его груди вырвался тяжелый, громкий выдох, больше похожий на стон. Он лежал, глаза все еще закрыты, а на его лице застыла странная, почти комичная гримаса. Он надул губы и щеки, его брови нахмурились, словно он пытался с невероятной концентрацией решить какую-то сложнейшую математическую задачу или понять устройство мироздания. В его случае это выглядело так, будто он изо всех сил пытался не просто вынести происходящее, а принять его, впустить в себя не только физически, но и ментально, осознать всю странность и новизну этого акта. Джисон, наблюдавший за этой немой борьбой, не выдержал. Тихий смешок вырвался у него, а затем перерос в сдержанный, но очень теплый и глубокий смех. — Боже, ты такой глупый, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли насмешки, лишь безграничная нежность и умиление. — Совсем глупый. Он замер снова, его собственное тело дрожало от усилия сохранить самообладание и не погрузиться в туго сжимающую его плоть до самого конца, не начать безудержное движение. Он знал, что для Минхо это было бы слишком. — Нормально? — выдохнул он, и его голос прозвучал низко и хрипло, будто проходя сквозь гравий. В ответ Минхо лишь издал короткий, кивающий звук, нечто среднее между «угу» и стоном, и с силой выдохнул, будто выпуская из легких весь воздух. В его голове, затуманенной смесью боли, непривычного давления и пробивающегося сквозь них странного удовольствия, пронеслась абсурдная, оторванная от реальности мысль. — С каких пор, блять, у тебя такой длинный член? — выпалил он, сам не понимая, зачем задает этот идиотский вопрос, но не в силах его сдержать. Джисон фыркнул, коротко и с насмешкой, но в его глазах вспыхнула искорка облегчения от этой характерной колкости. — Придурок, — с нежностью проворчал он в ответ, не удостаивая вопрос ответом. И, пользуясь моментом, пока Минхо отвлекся на этот дурацкий обмен репликами, он наконец-то поддался бедрами в последний, решающий раз, входя в него до самого конца, до самого основания. Оба они застыли на мгновение, и из их гром одновременно вырвался долгий, сдавленный стон — низкий и хриплый у Джисона, более высокий и прерывистый у Минхо. Это было звуком полного соединения, преодоления последнего барьера. — Ах ты ж...— выдохнул Минхо, и это было не просто ругательство, а целая поэма из мата, в которой смешались и шок, и боль, и смирение, и капля дикого, непонятного ему самому восторга. Джисон, чувствуя, как тело Минхо начинает отзываться не просто принятием, а робким, но жадным ответным трепетом, решился задать ритм. Он медленно, почти до конца, вытянулся назад, заставляя Минхо остро почувствовать внезапную, почти болезненную пустоту, и затем так же плавно, но уже с нарастающей уверенностью, вошел обратно. Это нежное, но целеустремленное движение вызвало новую волну реакции — всё тело Минхо затряслось в мелкой, непроизвольной дрожи, а его ноги, закинутые на плечи Джисона, вцепились в них с такой силой, что мышцы напряглись до предела, словно он боялся, что его единственная опора в этом уплывающем мире может его покинуть. Джисон повторил движение, и снова, и ещё раз, выстраивая череду неспешных, но всё более глубоких толчков, приучая Минхо к себе, к своему размеру, к своему ритму. Каждое проникновение заставляло того закатывать глаза и тихо стонать, погружаясь в омут новых, всё более интенсивных ощущений. А потом это случилось. Очередной толчок, чуть более точный по углу, чуть более глубокий, скользнул прямо по тому спрятанному внутри чувствительному узлу. Эффект был подобен взрыву. Громкий, срывающийся, почти рыдающий стон вырвался из груди Минхо, его тело выгнулось так, что на мгновение оторвалась от матраса даже поясница. А следом, едва он сумел перехватить дыхание, прозвучал не крик, а почти рычание, полное животной, ненасытной потребности: — Ещё! Сделай так ещё раз! В этом не было просьбы. Это был приказ, вырванный из самой глубины его существа, захлёбывающийся и властный. И Джисон послушался. Он не заставил себя ждать. Его бёдра, до этого двигавшиеся почти почтительно, теперь начали набирать темп, уже не сдерживаясь. Ритм ускорился, став более твёрдым, более настойчивым. Каждый новый толчок теперь был направлен с хирургической точностью, чтобы снова и снова задевать ту самую точку, зажигая внутри Минхо огненные фейерверки, от которых темнело в глазах и сводило мышцы живота. Одна его рука по-прежнему крепко держала Минхо за бедро, помогая сохранять нужный угол, а другая сжала его бок, чувствуя, как под пальцами напрягаются и вздрагивают мышцы пресса. И в промежутках между этими сокрушительными, сладостными ударами, Джисон наклонялся вперёд, насколько позволяла поза, и его губы касались то вспотевшего виска Минхо, то сомкнутых век, то уголков его рта, искривлённого гримасой наслаждения. Эти поцелуи были краткими, прерывистыми, но в них была вся нежность, всё ободрение и та бесконечная любовь, которая превращала этот плотский акт не просто в секс, а в нечто гораздо большее — в долгожданное воссоединение Мир для Минхо опрокинулся в буквальном смысле. Резкое движение, потеря опоры, и вот он уже лежал на спине, а над ним, ошеломленный и растерянный, сидел Минхо. От внезапной, шокирующей пустоты, сменившейся лишь мгновение назад глубокой наполненностью, из его груди вырвался короткий, обиженный скулеж. Он уже собирался обрушить на Джисона поток проклятий, возмущенный этим неожиданным лишением, но слова застряли у него в горле. Его взгляд упал на Джисона, лежащего под ним. Тот был весь в поту, его темные волосы растрепались и прилипли ко лбу и вискам, а губы, распухшие от поцелуев и укусов, были приоткрыты в попытке отдышаться. От него исходил терпкий, сладковатый запах кожи, смешанный с едва уловимым ароматом его шампуня с корицей. В этот момент, освещенный мерцающим светом экрана, с темными, полными желания глазами и таким беззащитно-доверчивым выражением лица, он был не просто знакомым Джисоном — он был самым красивым существом, которого Минхо когда-либо видел. И это признание, вырвавшееся из самых потаенных глубин его души, сорвалось с его губ тихим, почти благоговейным шепотом, прежде чем он успел его осознать: — Какой же ты… Джисон, услышав это, медленно улыбнулся. Его глаза блеснули озорным огоньком, и он явно собирался парировать эту несвойственную Минхо милоту своей обычной легкой насмешкой, чтобы снять напряжение. Но Минхо, заливаясь новой волной стыда от собственной искренности, опередил его. Он резко, почти по-детски, прикрыл ладонью рот Джисона, не давая тому вымолвить ни слова. — Молчи! — его голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Не смей! Это… это само получилось. — Он отдернул руку, будто обжегшись, и снова посмотрел на него с растерянным негодованием. — И вообще какого хрена я… сверху? Джисон лишь развел руками, его плечи легкомысленно приподнялись в самой беззаботной из возможных поз. — Не знаю, — ответил он, и в его голосе снова зазвенела знакомая Минхо игривая нота. — Может, книгу почитать? Или… Но он не успел договорить. Внезапно, без всякой помощи, Минхо, все еще сидя на нем, медленно, почти нерешительно, двинул бедрами. Это было крошечное, экспериментальное движение, едва заметное смещение, но его оказалось достаточно. И для него самого, и для Джисона. Джисон замер, его глаза широко распахнулись от чистого, немого удивления. Он смотрел на Минхо, который, казалось, и сам был шокирован собственным поступком. На его лице застыла гримаса — смесь болезненной концентрации, острого стыда и пробивающегося сквозь все это щемящего, нового удовольствия от того, что контроль теперь был в его руках. И в тот самый миг, когда он увидел, как губы Минхо дрогнули, а веки сомкнулись от этого крошечного, самостоятельно добытого ощущения, в самом низу его собственного живота, горячим и тяжелым, разлился сокрушительный жар. После, подчиняясь внезапному порыву смелости и охватившему его любопытству, медленно, но решительно опустился вниз, пока не почувствовал, как его тело полностью приняло в себя возбуждение Джисона. Глубокий, хриплый стон вырвался из его груди, когда он достиг основания, и его руки, будто ища опоры в этом уплывающем мире, уперлись в мощную грудную клетку Джисона. Его пальцы впились в горячую, влажную кожу, чувствуя под ней бешеный стук сердца. Джисон в ответ сцепил зубы, издав короткий, сдавленный звук, в котором смешались и наслаждение, и усилие сдержать себя, дать Минхо время освоиться в этой новой, доминирующей роли, которая, судя по его растерянному виду, была для него так же непривычна, как и все остальное, что случилось этим вечером. Лицо Минхо исказила гримаса концентрации, и он, словно ища укрытия, уткнулся носом и лбом в шею Джисона, в его знакомый, успокаивающий запах пота, кожи и корицы. От неожиданности и щекотки Джисон тихо хихикнул, его дыхание коснулось уха Минхо. Он не стал подшучивать, понимая всю хрупкость момента. Вместо этого его ладони легли на напряженную спину Минхо и принялись гладить ее медленными, успокаивающими кругами, в то время как его губы почти беззвучно, одними лишь движениями, нашептывали прямо в его кожу обрывки нежностей: «Всё хорошо… Ты прекрасен… Такой сильный…» И тут случилось невероятное: Минхо, к собственному удивлению, не огрызнулся, не оттолкнул его. Напротив, он лишь глубже уткнулся в его шею и, все еще скрывая лицо, сделал первое неуверенное движение тазом. Это был робкий, почти незаметный толчок, но он заставил его все тело вздрогнуть, а дыхание перехватить. Он задышал глубже, чаще, пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями, и тогда, наконец, поднял голову. Его взгляд был полон такой детской, застенчивой растерянности, что Джисон почувствовал, как его сердце сжимается от переполнявшей его нежности. — И что… что мне делать дальше? — прошептал Минхо, и его голос, обычно такой уверенный и грубоватый, дрожал и срывался, словно у мальчишки, а не у взрослого мужчины. Джисон мягко улыбнулся, его руки поднялись, чтобы взять его за лицо, большие пальцы нежно провели по его пылающим щекам. — Если тебе неудобно или страшно, мы можем вернуться в прошлое положение, — предложил он тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я всё сделаю так, как было. Ничего страшного. Но Минхо уже качнул головой, в его глазах вспыхнул знакомый огонек упрямства. Он, не говоря ни слова, сам, без помощи, слегка привстал на коленях, а затем снова опустился — уже чуть увереннее, чуть быстрее. Его собственное тело вздрогнуло от этого движения, от того, как член внутри него прошел по всем чувствительным точкам, задевая их с новой, шокирующей силой. — Нет, — выдохнул он, и в его голосе снова зазвучали нотки привычного своенравия, хотя и приглушенные наслаждением. — Пошёл к чёрту. Я буду так. И, увидев эту решимость, Джисон перестал сдерживаться. Его руки опустились на его бедра, и он начал помогать ему, направляя его движения, мягко приподнимая его поясницу в такт его собственным робким толчкам. Он не брал инициативу на себя полностью, а лишь помогал ему найти тот самый ритм, который превращал неуверенные попытки в плавные, глубокие движения, наполняющие комнату звуком их сливающегося дыхания и тихих, прерывистых стонов Минхо, окончательно отдавшись потоку этих ощущений, обвил руками шею Джисона, вцепившись пальцами в его влажные от пота волосы. Его собственное тело стало гибким и податливым, отзываясь на каждый толчок глубоким, томным стоном, который, казалось, вытягивали из самой глубины его души. Ноги его, закинутые по бокам от тела Джисона, сами собой сводило легкими судорогами, будто после изнурительной тренировки на ринге, но эта боль была приятной, долгожданной, знаком того, что его тело работает на пределе, отдаваясь совершенно новому для него опыту. И в этом странном контрасте — между жестокостью спорта и нежностью происходящего — он, казалось, нашел еще одну параллель: сокрушительная слабость в мышцах после хорошего боя была похожа на это приятное, всепоглощающее изнеможение, которое теперь разливалось по его телу волнами жара. Внезапно Джисон, почувствовав, как Минхо полностью расслабился и отдался ему, сделал особенно мощный, глубокий толчок, который, казалось, достиг самой его сути. От неожиданности и остроты ощущения Минхо резко вскрикнул — коротко, громко и пронзительно. А следом, к собственному ужасу, он почувствовал, как по его щекам текут горячие слезы, и из груди вырвался сдавленный, почти детский хнык. — Это же так жалко… — выдохнул он, пытаясь отвернуться и скрыть лицо, залитое слезами и краской стыда. —Я выгляжу как… Он не успел договорить, чтобы назвать себя слабаком или еще каким-то уничижительным словом. Джисон, не дав ему закончить, мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе и запечатал его губы своим поцелуем. Это был не страстный, а успокаивающий, поглощающий поцелуй, который должен был забрать весь его стыд и неуверенность. А потом его губы оторвались, и он прижался лбом к его лбу, его дыхание было горячим и прерывистым, а слова, которые он шептал, пробирались прямо в душу, минуя все барьеры. — Ты самый упрямый, самый глупый и самый невыносимый человек на свете, — шептал он, его голос дрожал от нахлынувших чувств. — Ты доводишь меня до белого каления, и я так устал иногда ждать, что мне просто тошно. Но, боже, как же я тебя люблю. Ты даже не представляешь… как сильно. Эти слова, такие простые и такие оглушительные, обрушились на Минхо с большей силой, чем любой физический толчок. Громкий, сдавленный стон, полный облегчения и чего-то еще, чего он не мог назвать, вырвался из его груди. Он попытался что-то возразить, какое-то колкое замечание, защитную шутку, но Джисон был непреклонен. — И даже не смей, — прошептал он, его пальцы впились в его волосы. — Просто заткнись. Сосредоточься на том, что ты чувствуешь. На моих руках, на моем дыхании, на том, как твое тело принимает меня. А на все свои гребаные причуды в голове — забей. Прямо сейчас они не имеют никакого значения. Эти слова Джисона, казалось, разбили последнюю ледяную стену внутри Минхо, и сквозь образовавшуюся трещину хлынула такая волна облегчения и ответного чувства, что она смыла все его страхи, весь стыд и всю привычную браваду. Он смотрел на Джисона, на его близкое, серьезное лицо, на губы, только что произнесшие эти безумные слова, и его собственные губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. — Придурок, — выдохнул он, но в этом слове не было ни капли насмешки, лишь бесконечная, уставшая нежность. А потом, тихо и так ясно, что его голос, казалось, прозвучал в внезапно наступившей тишине: — Я тоже тебя люблю. И он поцеловал его. Это был не жадный, отчаянный поцелуй, какими были их предыдущие, а медленный, нежный, полный безмолвных обещаний и тихого, непреложного признания. Этот поцелуй словно задал новый ритм всему, что происходило между ними. Яростный, голодный темп сменился на что-то другое — на тягучее, глубокое, почти медитативное единение. Каждое движение теперь было не просто стремлением к собственному удовлетворению, а осознанным продлением этого момента, этого невероятного чувства близости, которое давило на грудь приятной тяжестью и заставляло сердце биться в унисон. И именно эта невыносимая, прекрасная наполненность, это осознание полного слияния, подвело Минхо к краю быстрее, чем он ожидал. Он оторвался от поцелуя, его дыхание стало частым и прерывистым. — Я скоро… — успел он выдохнуть, и ужаснулся, почувствовав, как по его лицу разливается новый, позорный румянец. Но он не успел ничего добавить, потому что в тот же миг его тело пронзила новая, сокрушительная волна наслаждения, вырвав из его груди громкий, беспомощный стон. Джисон, поняв всё без слов, в одном плавном, властном движении перевернул его обратно на спину. Он не сбавил темпа, но его толчки стали еще более плавными, еще более глубокими и выверенными, будто он стремился провести его через этот финал с максимальной нежностью. Войдя в него снова, уже в этой позе, позволяющей проникнуть особенно глубоко, он наклонился к его уху и, наконец, выдохнул в ответ на его признание, такое же простое и такое же весомое: — Я тоже. Их учащенное дыхание слилось в один горячий, влажный поток. Джисон прошипел что-то нечленораздельное, когда Минхо, уже на грани, инстинктивно обвил его талию своими ногами и сжал их со всей силой, на которую был способен — а силы у него, привыкшего к изнурительным тренировкам, было предостаточно. Это стало последней каплей. Оргазм накатил на Минхо не просто волной, а целым сокрушительным цунами. Он громко, почти крикнув, излился обильно и беспрерывно, его тело выгнулось в судорожной дуге, а потом затряслось в серии бесконечных, мелких конвульсий. Эйфория, жгучая и ослепительная, длилась вечность, растворяя в себе всё — и стыд, и страх, и саму мысль о существовании чего-либо, кроме этого человека и этого ощущения. И когда он, уже почти теряя сознание, услышал над своим ухом сдавленный, точный вздох Джисона, почувствовал, как то тело, что было его опорой и его мукой, на мгновение замерло в предельном напряжении, а затем его заполнила новая, сокровенная волна тепла, его снова затрясло — сильнее, чем прежде. Это было финальным, абсолютным аккордом, полным капитуляцией и безоговорочным принятием, после которого мир рухнул и собрался заново, уже навсегда измененный.

***

Несколько долгих минут они просто лежали, прислушиваясь к бешеному стуку своих сердец, который постепенно замедлялся, возвращаясь к нормальному ритму. Воздух в комнате был густым и тяжелым, наполненным запахом пота, секса и чего-то нового, едва уловимого — спокойствия и глубокой, безмятежной близости. Минхо, все еще не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, снова, уже в который раз за этот вечер, застыдился собственной уязвимости. Он заикаясь и сматерившись последним, уже почти беззлобным ругательством, попытался вернуть себе крупицу привычного контроля. Он чувствовал, как Джисон всей своей тяжестью обмякше опустился ему на грудь, спрятав лицо в его шее. И тогда из глубины его тела донесся тихий, сдавленный смешок — звук чистого, безудержного счастья и облегчения. От этих вибраций по коже Минхо побежали мурашки. — Блять, — лениво, почти нараспев выдохнул он, закатывая глаза, — будь у меня силы, я бы тебя сейчас прибил. Джисон засмеялся снова, но на этот раз его смех был уставшим, выдохшимся, но от этого не менее счастливым. — Ладно, ладно, чемпион, — прошептал он прямо в его кожу, а потом приподнялся, опершись на локоть, и его взгляд стал серьезным, заботливым. — Как ты? Ничего не болит? Ничего не потянул? Минхо помотал головой, избегая прямого взгляда. — Немного…поясница, — нехотя признался он, — Но не ужасно. Терпимо. Джисон мягко улыбнулся, и его палец, нежный и осторожный, провел по его щеке, подхватывая и стирая одну-единственную слезу, застрявшую в уголке его глаза. — Знаешь, — начал Джисон, его голос был тихим и задумчивым, — а не так уж и сильно ты скрывался все это время. Минхо нахмурился, его усталый мозг отказывался понимать намек. — О чем ты? — хрипло спросил он. Джисон усмехнулся, и в его глазах заплясали озорные чертики. — Месяц назад, — начал он с притворной невинностью, — ты проснулся от того, что я тебя тряс за плечо. А знаешь, почему? Ты во сне стонал мое имя. И не просто стонал… — он сделал драматическую паузу, глядя, как на щеках Минхо расцветает яркий, пунцовый румянец. Реакция была мгновенной и яростной. Минхо, словно обожженный, с рычанием схватил первую попавшуюся подушку и с силой прижал ее к лицу Джисона, пытаясь его задушить. — ЗАТКНИСЬ! — заорал он, его голос был полон настоящего, панического ужаса. — Ты должен забыть это! Стереть с памяти! Иначе, клянусь, я тебя прикончу! Но Джисон, давясь смехом и пытаясь отбиться, продолжил, его слова доносились из-под подушки приглушенно, но неумолимо: — И… и ты терся об меня! Как кот! Я чуть не умер тогда от умиления! Для Минхо это стало последней каплей. Он отшвырнул подушку и с самым трагическим и оскорбленным видом, на который только был способен, объявил: — Всё. Мы расстаемся. Всё кончено. Любовь прошла. — Он сделал вид, что собирается подняться. — Я пошел. К груше обниматься. У нее хоть рот лишний раз не открывается. Он не успел и шагу ступить, как сильная рука Джисона обхватила его за запястье и мягко, но неотвратимо потянула обратно. — Ну уж нет, — рассмеялся Джисон, притягивая его к себе в объятия. — Никаких расставаний. Договорились уже. — Он прижал его спиной к своей груди, обвив руками, и Минхо, фыркнув и пробормотав еще пару ругательств, в конце концов обмяк и позволил себя удержать, скрывая улыбку в его плече.