Бездна бытия

И поднялась битва лютая, что не бывало со времён, когда боги ещё ходили меж камней и людей. Подземелье стало полем брани, а своды — небом низким, давящим, свидетелем крови. Дракон ринулся вперёд, как буря огненная. Хвост его ударил о камень — и двое воинов были сметены, словно солома сухая. Кости хрустнули, щиты разлетелись, кровь брызнула на стены, и камень, веками немой, напитался человеческой болью. Крыло зверя взмахнуло — и пламя пошло волной, пожирая воздух. Один вскрик — и голос оборвался навек. Братья Уизли сомкнули круг. Старший шагнул первым — меч его вонзился в сочленение чешуи, туда, где древний панцирь был слабее. Сталь вошла с хрипом, как нож во плоть. Дракон взвыл, ударил лапой, и воин отпрянул, но кровь зверя уже пролилась — густая, чёрная, дымящаяся, как смола из недр земли. — Режь! — крик разнёсся под сводами. — Не давай ему дыхания! Заклятия били, как стрелы небесные. Они трескались о чешую, оставляя язвы, обнажая плоть. Дракон метался, бился о решётки, рвал цепи, что ещё держались обрывками. Камень осыпался, трещал, но люди шли вперёд, ступая по крови и пеплу. Гарри был в самом сердце битвы. Клинок его светился всё ярче, будто впитывал боль и ярость мира. Он рубил не вслепую, но со знанием древним, будто рука его помнила движения тех, кто сражался до него. Удар — в шею, где чешуя разошлась. Удар — в перепонку крыла. Там кровь хлынула ручьём, и крыло повисло, тяжёлое, бесполезное. Дракон взревел, и рёв тот был уже не победным. В нём появилась ярость, смешанная с болью. Он попытался взмыть, но тело не слушалось. Крыло ударилось о камень, и раздался треск, будто ломался сам мрак. Движения замедлялись. Каждый вдох давался ему с трудом. Из пасти уже не столбом, но рывками вырывалось пламя, сбиваясь, затухая. Глаза его — прежде багровые — помутнели, в них появилась тень страха, звериного, древнего. Он видел, что добыча больше не нападает. И уже не сопротивляется. Люди платили кровью за каждый шаг. Пали воины его. Камень был скользок. Воздух — тяжёл, как перед смертью. Но круг сжимался. И когда дракон попытался снова ударить хвостом, Гарри бросился под удар, перекатился, поднялся и вонзил клинок глубоко, под грудь, совсем близко с тем местом, где билось сердце огненное. Сталь вошла, как приговор. Рёв зверя сорвался на хрип. Он отступил. Шаг. Второй. Кровь лилась из ран его потоками, прожигая камень. Лапы дрожали. Шея поникла. Величие его треснуло, как корона ржавая. — Падает… — прошептал кто-то. Но дракон ещё не был мёртв. Он собрал остаток сил, поднял голову, и в этом взгляде была боль вселенская, словно упрёк тому, кто пришёл с войной. И он хотел похоронить эту боль здесь, под сводами древними.

***

И когда исход был начертан кровью и светом, Гарри не стал ждать, покуда тьма соберёт последний удар. Он ринулся к Джинни, схватил её крепко, не спрашивая, не раздумывая, как хватают жизнь в самый крайний миг. Он поднял её на руки — легко, будто сама судьба помогла ему в том. Плащ его сомкнулся вокруг неё, скрывая от жара, от дыма, от вида павших. Джинни вскрикнула — не от страха уже, но от внезапности — и тут же вцепилась в него, обвив шею, прижимаясь всем телом, как будто под его сердцем могла укрыться от самой смерти. — Бежим! — прозвучал крик, и не было в нём ни приказа, ни сомнения. Лишь призыв к действию во имя спасения. Воины опомнились. Те, кто ещё стоял, ринулись к своим. Руки хватали тела павших — тяжёлые, обмякшие, окровавленные. Не оставляли никого. Даже в смерти нельзя бросать брата. Щиты падали, клинки гасли, но мёртвых несли, как святыню. И все бросились бежать. Подземный коридор принял их, как глотка зверя — узкий, сырой, давящий. Стены текли влагой, потолок был низок, и казалось, что камень шевелится, желая сомкнуться над головами. Факелы гасли один за другим, но ноги несли сами, ведомые страхом и надеждой. Где-то позади раздался глухой удар — дракон рухнул. Камень задрожал. Воздух взвился пылью. И вслед за тем донеслось дыхание — тяжёлое, рваное, умирающее. Оно катилось по коридору, как стон самой земли, напоминая: опасность ещё рядом. Джинни прижалась к Гарри, закрыв лицо у него на груди. Она слышала. Все слышали. И каждый шаг вперёд был оторван у тьмы с боем. Коридор изгибался, уводил вбок, вниз, потом резко вверх. И вдруг… стена. Глухая, ничем не примечательная. Камень как камень. Но Джинни, подняв голову, дрожащей рукой коснулась знака, почти стёртого временем. Камень вздрогнул. Плита отъехала в сторону с тихим, почти стыдливым скрипом, будто не желала выдавать тайну свою. Из-за неё дохнуло иным воздухом — прохладным, живым, пахнущим ночью и свободой. — Здесь… — прошептала она. Они вырвались наружу. Один за другим, спотыкаясь, падая, поднимаясь вновь. Тела павших вынесли последними. И когда последний воин ступил за порог, плита медленно поползла обратно, скрывая проход, стирая следы. Снаружи была ночь. Чёрная, глубокая, живая в своём сиянии. Над головами не своды каменные боле, но небо бескрайнее, бездонное. И в нём — звёзды, холодные и равнодушные, но полные жизни. Гарри опустился на колено, всё ещё держа Джинни. Она смотрела на него широко раскрытыми влажными глазами. Он прижал лоб к её лбу, на миг забыв обо всём, кроме этого дыхания. А из-под земли ещё долго доносилось эхо. Тяжёлое, угасающее дыхание дракона. Последние вздохи древнего ужаса. И тьма, оставшись под камнем, медленно смыкала свои раны. И вышли воины славные из тьмы. И спасли они ту святыню, ту драгоценность, ради которой и был весь этот путь опасный. И когда утро коснулось их, бледное, ещё неуверенное — все вздохнули облегчённо. Похоронили павших прямо здесь — во поле чистом. И пали ниц воины пред своим предводителем. Кто с колен, кто, израненный, опираясь на копьё, воздел руки к небу. И гул пошёл меж ними — не крик, но прославление, рождённое в груди, тяжёлое и искреннее. — Слава герою нашему светлому! — провозглашали они. — Спасителю принцессы и земли нашей! Имя Гарри катилось волной, будто заклинание древнее, будто сама судьба повторяла его, утверждая победу великую. И каждый взгляд был полон благодарности, доверия, преклонения. Джинни, забыв усталость и страх, ринулась к спасителю своему. Обняла крепко, так, что сердце её билось о его грудь, как птица, вырвавшаяся из клетки. Руки её обвили шею его, губы коснулись щеки — быстро, горячо, по-юному, с радостью спасённой жизни. — Ты вернул меня, — прошептала она. — Ты спас меня, мой благородный. Ты победил! Но Гарри… И не дрогнул вовсе. Он принял объятие. Он позволил этому лёгкому прикосновению губ случиться. Он даже ответил еле заметным движением руки, словно так и должно быть. Но внутри не вспыхнуло ничего. Ни радости. Ни триумфа. Ни ликования. Лишь тишина. Пустота. Будто в груди его был колодец без дна, куда не падал ни свет, ни звук. И от этой пустоты стало холодно, хоть вокруг и звучали хвалебные речи. Он отстранился мягко, почти незаметно. И взгляд его ушёл вдаль, за пределы радости человеческой. Вскоре седлали коней, что ждали всё это время у за́мка. Коней горячих, нетерпеливых, чуявших путь домой. Воины перевязывали раны, готовились к дороге обратной — в царство великого Рода Уизли, где ждут их, где плач обернётся праздником, где король Артур и королева Молли вознесут руки к небу от счастья. Гарри помог Джинни взойти на коня, сел рядом. И по знаку его тронулись они — быстро, стремительно, прочь от проклятого места. Дорога стелилась под копытами. Леса расступались. Ветер бил в лицо, очищая кровь от дыма и страха. Солнце поднималось выше, и казалось — вот она, победа. Вот он, конец испытаний. Гарри думал о свадьбе. О славе. О пире великом, где будут петь и вспоминать сей день славный. О венце, что возложат на голову девы огненной. О том, как станет всё «как и должно быть». Но сердце его молчало. И чем дальше уносили кони их от замка тьмы, тем сильнее внутри него шевелилось нечто смутное, не имеющее имени. Не страх. Не сожаление. А будто память о чём-то неслучившемся. О взгляде, что не был встречен. О зове, что не прозвучал вслух. Сомнение росло тихо, как тень на закате. Незаметно. Неотвратимо. И принц, победивший дракона, впервые понял: не всякая победа приносит радость. Не всякий путь ведёт туда, куда стремится сердце.

***

И ехали они, и путь был ровен, и ветер нёсся навстречу, играя плащами воинов и гривами коней. Конь под Гарри ступал уверенно, будто знал дорогу лучше людской памяти. А Джинни сидела позади, прижавшись к нему всем телом — тепло её было живым, огненным. Руки её сомкнулись на груди его крепко, почти болезненно, словно боялась она отпустить и утратить то, что только что обрела. Лоб её касался спины его, дыхание ложилось меж лопаток. И в этом движении был целый ансамбль эмоций. Благодарность, страх, надежда, присвоение спасённой спасителя своего. Как собственности. И чувствовал принц каждый стук пылающего сердца принцессы. Она приподнялась чуть, потянулась к нему. Ладонь её коснулась щеки его, пальцы — подбородка. И, повернув лицо его к себе, она искала губ мягких. С жаждой поцелуя сладкого, долгожданного. Не робко — уверенно, как та, кому уже обещано будущее. Кому уже дозволено брать и не спрашивать разрешения. И Гарри… Гарри на миг подчинился. Не телом, не волей, не сердцем. Привычкой. Он склонился было навстречу, и в тот же миг что-то внутри него содрогнулось. Словно что-то прояснилось внутри. Будто сама истина коснулась его холодной ладонью и тихо сказала: это не твоё. Не было отвращения. Не было гнева. Было ясное, страшное знание. И не дал принц поцелую случиться. Взгляд его ушёл в сторону, словно невидимая сила отвела голову его прочь. И в этом кратком движении оборвалось всё, что должно было быть правильным. Гарри резко натянул поводья. Конь встал, громко заржав, вздыбив грудь, и пыль взвилась под копытами. Воины, скакавшие следом, увидели это. И прошёл меж ними рокот — не гласный, но тяжёлый, как гул перед чем-то надвигающимся. Один за другим они остановились. Тишина легла на дорогу. Гарри спрыгнул с коня стремительно, будто боялся остаться на нём хоть миг дольше. Он обернулся, схватил Джинни за талию — бережно, но твёрдо — и снял её с седла. Поставил на землю, как ставят то, что нельзя унести с собой. Она смотрела на него снизу вверх, не понимая. Лицо её было открытое, доверчивое. И оттого становилось ещё больнее. Словно голос совести раздирал изнутри. — Гарри… — выдохнула она. Он не ответил. Вскочил обратно в седло, одним движением, будто тело его уже знало то, что разум лишь только ещё пытался догнать. Развернул коня — резко, без колебаний. — Куда ты?.. — крик её разорвал тишину. — Куда ты, мой принц? Почему ты бросаешь меня?.. Голос её дрогнул, надломился, понёсся по дороге, ударяя спину его, всколыхнув плащ его, царапая сердце его. Воины молчали. Никто не осмелился и шага ступить. Никто не понял — но все почувствовали: не измена происходит, но судьба вершится. Гарри ударил пятами. Конь рванулся вперёд, понёс его прочь — назад, туда, откуда они вышли живыми. Пыль взметнулась, скрывая фигуру его, словно сама дорога пыталась удержать след. Не оглянулся принц. И лишь одна мысль билась в груди его, как птица раненная о решётку, как одинокий колокол в пустом храме: только бы успеть.