Правила игры оборотня

Холодный, лунный свет лился сквозь витражное окно в комнате общежития Офелия-Холл, окрашивая пол в кроваво-багряные и синие тона. Уэнсдей Аддамс сидела в своей классической позе – прямая спина, руки, сложенные на коленях, – и смотрела на свою девушку с выражением, которое посторонний мог бы принять за готовящееся убийство. На самом деле, это была просто глубокая, бездонная досада. «Всего на час, Уэнс! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» Энид Синклер, живой воплощение хаотичной радуги, прыгала перед ней на месте, ее разноцветные когти сжимали подол черного платья Уэнсдей. «Ребята просто собираются в комнате у Аякса. Будет пицца, музыка, просто пообщаемся!» «Пицца – это гастрономическое преступление, современная музыка вызывает у меня приступы мигрени, а твои друзья, как стая гиперактивных сурков, лишенных ингибиторов», – парировала Уэнсдей, не меняя выражения лица. Однако в ее карих глазах, которые обычно были холодны как лед, мелькнула едва заметная искорка. Она видела, как настойчиво бьется жилка на шее Энид, как расширяются ее зрачки от волнения. «Я знаю, моя маленькая готическая тучка, но... это для меня важно. Я хочу, чтобы ты была частью моей жизни. Всей моей жизни», Энид присела на корточки, устроившись прямо перед коленями Уэнсдей, и посмотрела на нее снизу вверх, большими голубыми глазами. «И я обещаю, если тебе будет совсем невыносимо, мы тут же уйдем. Слово оборотня». Уэнсдей замерла. Фраза «вся моя жизнь» отозвалась в ней глухим эхом. Она ненавидела шум, глупые разговоры и коллективные проявления идиотизма. Но она любила Энид. Любила ее солнечную улыбку, ее навязчивые объятия, ее упрямство и ту силу, что таилась под слоем блесток. Эта любовь была единственной аномалией в ее безупречно мрачном существовании. Медленно, как будто против собственной воли, она кивнула. Одним резким, коротким движением подбородка. «Час. Ни минутой больше. И если кто-то попытается вовлечь меня в обсуждение последних тенденций в тиктоке, я использую его селезенку в качестве сувенира». Энид взвизгнула от восторга и бросилась обнимать ее, зарывшись розовыми волосами в ее плечо. Уэнсдей осталась неподвижной, но ее рука все же поднялась и легким, почти невесомым движением коснулась спины Энид. Это было ее высшее проявление нежности. **** Логово Аякса, если отбросить паутину и несколько скелетов мелких грызунов в углу, напоминало стандартную подростковую тусовку. Громко играла музыка, Юджин лихорадочно рассказывал кому-то о своих пчелах, размахивая руками. Бьянка, с ее королевской осанкой, скептически осматривала происходящее, попивая что-то из красного пластикового стаканчика. Уэнсдей заняла позицию в самом темном углу комнаты, слившись с тенями, как вампир на пикнике. Ее черное платье было идеальным камуфляжем. Она наблюдала, как Энид, сияющая, переходила от одной группы друзей к другой, излучая столько энергии, что могла бы питать небольшой город. Уэнсдей пила свой черный кофе без сахара, который принесла с собой в термосе, и чувствовала, как ее решимость тает с каждой секундой. Именно тогда она заметила его. Бруно, крепкий ученик-оборотень из стаи Энид. Он подошел к ней, слишком близко, нарушая личное пространство. Его улыбка была слишком широкой, а жесты – слишком размашистыми. Энид, всегда открытая и дружелюбная, смеялась в ответ. Она видела в нем только друга. Но Уэнсдей видела больше. Она видела, как его взгляд скользнул вниз, как он «случайно» коснулся ее руки. Внутри нее что-то закипело. Холодный, рациональный гнев, смешанный с чем-то примитивным, животным, собственническим. Энид была ее. Ее солнечным светом в кромешной тьме, ее хаосом в упорядоченном мире. И никто не смел посягать на то, что принадлежало Уэнсдей Аддамс. Она встала. Ее движения были плавными и беззвучными, как у хищницы. Она пересекла комнату, не обращая внимания на умолкшие разговоры и удивленные взгляды. Все застыли, ощущая исходящую от нее волну угрозы. Уэнсдей подошла к паре и, не говоря ни слова, буквально втиснулась между Энид и Бруно. Ее плечо оттолкнуло его с такой силой, что он едва удержался на ногах. «Ты загораживаешь мне свет», – ледяным тоном произнесла она, глядя прямо на Бруно. Ее взгляд был острее заточенного лезвия. Затем она повернулась к Энид, и ее выражение лица изменилось. Не стало мягким – Уэнсдей не умела быть мягкой, – но в нем появилась особая, предназначенная только для Энид интенсивность. Она обвила руку вокруг талии волчицы и притянула ее к себе так плотно, что их бедра соприкоснулись. «Моя волчица, я соскучилась», – прошептала она так тихо, что только Энид могла услышать. Голос ее был низким, хриплым и лишенным привычной угрозы. В нем была только абсолютная, неоспоримая принадлежность. Энид ахнула, ее щеки залились румянцем. Она вся обмякла, прижимаясь к Уэнсдей. «Уэнс...» – только и смогла выдохнуть она. Бруно попятился, подняв руки в защитном жесте. «Эй, я просто...» «Если твоя следующая фраза не будет предсмертным хрипом, советую тебе удалиться», – не поворачиваясь к нему, бросила Уэнсдей. Бруно исчез в толпе быстрее, чем испуганный кролик. В комнате на секунду воцарилась тишина, которую нарушил свист Бьянки. «Ну наконец-то, Аддамс. Решила показать когти. Буквально». Уэнсдей медленно повернула голову в ее сторону. «Барклай, твои следующие украшения будут сделаны из твоей собственной чешую, если ты продолжишь комментировать». Все засмеялись, но смех был нервным. Атмосфера накалилась. Чтобы разрядить обстановку, Ксавьер предложил: «Может, сыграем в «Правду или Действие»?» Идея была встречена с энтузиазмом. Энид посмотрела на Уэнсдей умоляюще. «Уэнс, пожалуйста? Ради меня? Всего один раунд». Уэнсдей, все еще не отпуская талию Энид, испытывая странное удовлетворение от того, как та прижимается к ней, издала короткий, раздраженный звук. «Только если действия будут включать в себя членовредительство или осквернение общественной собственности». Ее усадили в круг. Уэнсдей оставалась молчаливым, черным пятном в центре этого яркого хаоса. Первые несколько ходов были банальными: Юджин признался, что боится пауков (что все сочли ироничным), а Бьянка спела отрывок из оперы сирен. Затем очередь дошла до Уэнсдей. «Уэнсдей, правда или действие?» – спросил Ксавьер. «Правда. Очевидно», – ответила она, ни на секунду не сомневаясь. «Ладно... Какая самая жуткая вещь, которую ты когда-либо делала с трупом?» – Ксавьер выглядел довольным своим вопросом. Уэнсдей подняла на него безразличный взгляд. «Я использовала его скелет в качестве манекена для вязания. Мама считает, что у меня талант. Следующий вопрос». Все замерли, переваривая услышанное. Игра продолжалась, но Уэнсдей стало скучно. Ее аналитический ум искал новый способ развлечения. И она нашла его. Энид сидела рядом, ее розовое платье ярко выделялось на фоне черного одеяния Уэнсдей. Под столом, в тени, где никто не мог видеть, Уэнсдей медленно опустила руку на колено Энид. Энид вздрогнула, но не подала вида. Рука Уэнсдей, холодная и уверенная, осталась лежать на ее коже. Затем она начала движение. Медленно, почти незаметно, ее пальцы стали чертить круги на внутренней стороне бедра Энид, продвигаясь все выше и выше. Уэнсдей смотрела прямо перед собой, на Юджина, который в этот момент пытался изобразить танец пчелы, но все ее внимание было приковано к Энид. Она чувствовала, как дрожит бедро под ее пальцами, как учащается дыхание волчицы. Энид пыталась отвечать на вопросы, но ее голос срывался, становился выше. Легкий румянец на ее щеках превратился в густой, пылающий жар. «Энид, с тобой все в порядке? Ты вся красная», – заметила Бьянка с хитрой ухмылкой. «Да! Да, все отлично! Просто... жарко!» – выдавила Энид. Уэнсдей наслаждалась каждой секундой. Ее пальцы подползли к самому краю платья, к той чувствительной полоске кожи между чулком и бедром. Она провела ногтем, легонько, почти призрачно. Энид резко вдохнула и сжала бёдра. Ее пальцы впились в колени, костяшки побелели. Уэнсдей наклонилась к ее уху, ее губы почти коснулись мочки. «Ты вся дрожишь,cara mia», – прошептала она своим низким, бархатным голосом, который сводил Энид с ума. – «Я настолько тебя отвлекаю?» Энид могла только кивнуть, потеряв дар речи. Ее тело было натянуто как струна, каждая клеточка кричала от возбуждения и мучительного ожидания. В этот момент Бьянка снова повернулась к ним - «Энид, похоже, твоя готическая половинка знает, как тебя раскачать». Уэнсдей медленно подняла голову и уставилась на Бьянку своим мертвенным взглядом. «Бьянка, я могу заставить твой собственный хвост задушить тебя во сне. Продолжишь?» Сирена тут же замолчала. Но для Энид эта пытка стала невыносимой. Ее звериная натура рвалась наружу, требуя завершения того, что начала Уэнсдей. Когда рука Уэнсдей снова двинулась вверх, Энид резко вскочила на ноги, едва не опрокинув свой стакан. «Мы уходим!» – выпалила она, ее голос был хриплым от желания. Она не стала ничего объяснять. Просто схватила Уэнсдей за запястье с такой силой, что у той чуть не хрустнули кости, и потащила ее к двери, не обращая внимания на удивленные возгласы и смешки друзей. **** Они не говорили ни слова, пока Энид почти бегом тащила Уэнсдей по пустынным коридорам Офелии-Холл. Дверь в их комнату захлопнулась с такой силой, что с полки упала банка с формалином, где плавало ухо. В следующее мгновение Уэнсдей была прижата к двери. Энид стояла перед ней, ее голубые глаза горели золотым волчьим огнем, а из груди вырывался низкий, угрожающий рык. «Ты думаешь, это смешно?» – прошипела она, ее дыхание было горячим на губах Уэнсдей. «Мучить меня так целый час? Заводить меня до безумия на глазах у всех?» Уэнсдей смотрела на нее без тени страха, только с холодным, торжествующим любопытством. «Я просто изучала твои реакции. Они были... восхитительны». «Изучала?» – Энид оскалилась, обнажив острые клыки. Ее руки уперлись в дверь по бокам от головы Уэнсдей. – «Ну что ж, мисс Аддамс, теперь моя очередь провести небольшой эксперимент». Она наклонилась и впилась губами в шею Уэнсдей. Это был не нежный поцелуй, а укус, полный мщения и накопившейся страсти. Уэнсдей ахнула, ее холодное спокойствие наконец дало трещину. Ее пальцы впились в плечи Энид, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Энид не останавливалась. Ее руки, сильные и быстрые, разорвали застежки на платье Уэнсдей с такой же легкостью, как если бы это была паутина. Ткань с шелестом упала на пол, обнажив бледную, почти фарфоровую кожу. «Ты играла со мной, как кошка с мышкой», – рычала Энид, срывая с себя собственное платье. Ее тело было сильным, мускулистым, покрытым тонкими серебристыми шрамами. – «Но ты забыла, Уэнс, что я – волк. И мы не играем. Мы – охотимся». Она подхватила Уэнсдей на руки, как перышко, и бросила ее на свою заляпанную наклейками и плакатами кровать. Контраст между ярким, мягким ложем Энид и хрупкой, готической фигурой Уэнсдей, раскинувшейся на нем, был поразительным. Энид набросилась на нее. Ее губы, ее руки, ее зубы были повсюду. Она мстила за каждое прикосновение под столом, за каждый сдавленный стон, за каждый момент мучительного ожидания. Ее когти осторожно скользили по коже Уэнсдей, оставляя на бледной поверхности тонкие розовые полосы, которые тут же исчезали. Уэнсдей, всегда контролирующая каждую ситуацию, была сломлена. Она извивалась под Энид, ее собственные руки цеплялись за розовые волосы, прижимая ее ближе. Ее обычно монотонный голос срывался на хриплые, прерывистые стоны. Она пыталась что-то сказать, произнести одну из своих угроз, но все, что она могла издать, было имя своей мучительницы. «Энид...» «Молчи», – приказала Энид, ее губы нашли грудь Уэнсдей, а рука резко и властно раздвинула ее бедра. – «Ты достаточно поиграла. Теперь моя очередь». Когда пальцы Энид коснулись самой ее сути, Уэнсдей выгнулась с тихим, отчаянным мычанием. Все ее защитные стены рухнули, сметенные приливом животной страсти, которую она сама же и разожгла. Она смотрела на Энид, на ее дикие, золотые глаза, на разметавшиеся по плечам разноцветные волосы, и впервые в жизни почувствовала себя абсолютно побежденной. И это поражение было слаще любой победы. Энид была безжалостна в своей мести. Она доводила Уэнсдей до пика, заставляя ее стонать ее имя, а затем замедлялась, заставляя ее умолять. Она повторяла это снова и снова, пока Уэнсдей не перестала быть холодной, загадочной Уэнсдей Аддамс, а стала просто женщиной, дрожащей и млеющей от наслаждения в ее объятиях. Когда наконец наступила развязка, Уэнсдей рухнула на подушки, полностью опустошенная, ее тело покрывала испарина, а дыхание было прерывистым. Энид легла рядом, тяжело дыша, ее дикий гнев уступил место нежности. Она притянула к себе Уэнсдей, прижимая ее спину к своей груди, и почувствовала, как та вся еще дрожит. «Ну что?» – прошептала Энид в ее ухо, ее голос снова стал мягким и игривым. – «Понравился мой способ ведения переговоров?» Уэнсдей медленно повернула голову. Ее глаза, блестящие и почти черные в полумраке, встретились с глазами Энид. На ее губах играла та самая, редкая, едва заметная улыбка, которую Энид обожала. «Это было... адекватно», – выдохнула Уэнсдей, и в ее голосе слышалась хрипота. – «Но в следующий раз, когда ты решишь унизить меня на публике, я привяжу тебя к стулу и буду читать вслух сонеты Эдгара По. Пока ты не будешь умолять о пощаде». Энид рассмеялась, счастливая и умиротворенная, и крепче обняла свою мрачную, непредсказуемую, прекрасную девушку. Она знала, что это была не угроза. Это было обещание. И она с нетерпением ждала его исполнения. Уэнсдей лежала, прижатая спиной к теплому, влажному от пота телу Энид. Дрожь в ее конечностях постепенно стихала, сменяясь тяжелой, приятной расслабленностью, которую она так редко позволяла себе испытывать. Глубокий, ровный вздох Энид шевелил пряди ее черных волос. «Стоп, адекватно?» – наконец прошептала Энид, ее губы коснулись затылка Уэнсдей. В ее голосе слышалась смесь нежности и торжества. – «Это все, что ты можешь сказать? После того, как я... разобрала тебя по косточкам?» Уэнсдей закрыла глаза, наслаждаясь непривычным ощущением полной капитуляции. Ее разум, обычно работавший с холодной точностью часового механизма, все еще был затуманен и разобран. «Я пересмотрела свою оценку», – тихо, почти невнятно произнесла она. – «Более чем адекватно». Энид издала довольный звук, нечто среднее между мурлыканьем и рычанием, и притянула Уэнсдей еще ближе, так что их тела слились воедино в полумраке комнаты, освещенной только светом полной луны из окна. Ее рука лежала на плоском животе Уэнсдей, пальцы слегка впивались в кожу, словно помечая территорию. «Я знала, что под всем этим сарказмом и угрозами скрывается кто-то, кто может чувствовать», – проворковала Энид, зарываясь носом в шею Уэнсдей и вдыхая ее запах – старые книги, миндальное мыло и что-то еще, неуловимо травяное. «Не обольщайся, cara mia», – Уэнсдей повернула голову, и ее губы оказались в дюйме от губ Энид. Ее дыхание было прохладным. – «Ты просто нашла мой ахиллесовый нерв. И использовала его с варварской эффективностью, достойной твоего звериного происхождения». «О, это комплимент?» – Энид просияла, ее зубы блеснули в лунном свете. «Это констатация факта. Как и то, что если ты когда-нибудь расскажешь об этом кому-либо, я найду способ оживить древнего лесного духа, который будет вечно шептать тебе на ухо рекламные джинглы, пока ты не сойдешь с ума». Энид рассмеялась, звонко и беззаботно, и этот звук, такой чужеродный в ее обычно тихой комнате, заставил что-то в груди Уэнсдей сжаться – не больно, а странно приятно. «Мои губы на замке, обещаю», – Энид поцеловала ее в уголок губ, мягко, почти нежно. Затем ее выражение лица стало хищным. – «Но это не значит, что я не буду использовать это знание снова». Уэнсдей почувствовала, как по ее спине пробежал холодок предвкушения. Она перевернулась, чтобы лежать лицом к лицу с Энид. Их носы почти соприкоснулись. В глазах Уэнсдей, таких темных, что зрачки сливались с радужкой, плясали черные огоньки. «Я не сомневаюсь», – прошептала она. Ее рука поднялась и легла на щеку Энид, пальцы вцепились в разноцветные пряди у виска. Жест был одновременно властным и нежным. – «Но помни, волчонок, у меня тоже есть клыки. Просто я предпочитаю кусать исподтишка». «Уверена ?» – Энид приоткрыла рот, ее острый клык блеснул в луче лунного света, падающего точно на их кровать. В ответ Уэнсдей не сказала ни слова. Она просто притянула Энид за волосы и впилась губами в ее губы. Этот поцелуй не был похож на предыдущие, яростные и отчаянные. Он был медленным, методичным, полным скрытой угрозы и обещания долгой, изощренной мести. Это был поцелуй-предупреждение и поцелуй-признание одновременно. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Энид прошептала, запыхавшись: «Знаешь что? Может, мы сходим на еще одну вечеринку на следующей неделе?» Уэнсдей издала короткий, хриплый звук, который можно было принять за смех, если бы кто-то не знал ее лучше. «Только если ты позволишь мне подсыпать в пунш слабительное, изготовленное из корней мандрагоры», – ответила она, уткнувшись лицом в шею Энид. Энид снова рассмеялась и обняла ее крепче. Она знала, что это значило «да». На языке Уэнсдей Аддамс это было высшим проявлением любви.